Свет клином

       По закону всех жанров невозможно прожить историю победы, не отдав что-либо взамен. И не важно — была ли это многовековая кровопролитная война, растекшаяся алыми реками боли и смертей по многим мирам, или же двухчасовое сражение, намеренно и тактически ограниченное по месту и времени. Жертвы были везде.        Скорбь тонкой траурной вуалью накрыла Лофу Сяньчжоу. Она сочилась из всех углов — из затихших чайных домов, крохотных садов и равнодушно приоткрытых дверей домов. Она же приглушала звуки голосов, замедляла шаги и опускала плечи прохожих вниз, тяжестью пережитого и случившегося. Церемония прощания с павшими воинами и случайными жертвами была назначена на вечер и почти все причастные были заняты приготовлениями яликов и своих последних подарков погибшим. В тишине главных улиц, где пространство наполнялось звуками только благодаря снующим туда-сюда механическим птахам да редким яликам, разливалась тихая скорбь.        Моцзэ плохо знаком со скорбью. Скорбящих он видел множество раз — их траурно поникшие плечи, потухшие глаза, выцветшие, похожие на восковые маски, лица, срывающиеся и неживые голоса. Но скорбел ли он сам хоть раз? Моцзэ старательно находит в голове воспоминания о дне смерти его «семьи» — о ближайшем подходящем для сравнения событии — и с тщательностью мазохиста вгрызается в отголоски собственных эмоций. Там — ничего похожего на то, что он чувствует сейчас. Тогда его легкие заполнял страх. Страх одиночества, быть может, страх перед неизвестным ему будущим, что родился на месте разрушенного уклада. И не важно, что будущее, милостиво и широким жестом предлагающее нечто светлое и теплое, протягивало ласковые руки и смотрело яркими глазами. Моцзэ ему не верил. Ему было милее прошлое, испещренное сотнями и тысячами опытов, затыкающее ему рот и смрадящее нечистотами, душными благовониями и лживым обещанием боголепной благодати. И чувство выжженного пустыря на месте того, что все называли «домом».        Было ли то скорбью? Наверное нет. Скорбел ли он сейчас? Моцзэ со старанием пытался сравнить утрату прошлую и утрату, почти утрату, нынешнюю. Ничего не получалось. Время ли выжгло силу чувств и эмоций событий тех лет или же они с самого начала не шли ни в какое сравнение с событиями этой, безумно длинной, недели, — оставалось гадать.        Моцзэ провел ладонями по лицу и решительно выдворил все ненужные мысли на задворки. Прошлое пусть останется прошлым. Моцзэ нужно заботиться о настоящем, со всем возможным к нему вниманием. Тем более, что в слабо освещенную комнату первого этажа медленно вошла тень еще одного постояльца их небольшого жилища на Лофу Сяньчжоу. И этой «тени» он, само- и единолично, и приписывал свое пристальное внимание и заботу.        Лекари Лофу, и госпожа Линша лично, с широкой руки и единогласно пару дней назад выдали свое заключение — состояние Цзяоцю позволяет им, и по желанию самого пациента, отпустить раненого лиса на домашнее восстановление.        Фэйсяо в ответ на эти слова лишь закатила глаза и махнула рукой, а Моцзэ был более чем уверен — Цзяоцю не выписали, а, скорее, выдворили из лечебницы, потому что он всех там вымотал своими язвительными комментариями и абсурдными попытками казаться живее, чем он был на самом деле.        Впрочем, домашнее лечение особо ничем не отличалось от больничного: все та же пресная еда, все те же перевязки и постоянно зажженные благовония для успокоения нервов. Разве что Цзяоцю не был окружен незнакомыми людьми, незнакомыми голосами, лишними запахами и звуками. Не было нужды натягивать привычную доброжелательную улыбку, держать спину прямо и заставлять собственный голос звучать ровнее и тверже. Моцзэ видел, как моментально слетела эта фальшивая оболочка с Цзяоцю, стоило им переступить порог дома. И хоть Моцзэ яростно ненавидел эту черту одного упрямого лиса, смена обстановки на более тихую и привычную заставила расслабиться не только Цзяоцю, но и его тоже.        И тем спокойнее ему было сейчас, отсиживаясь молчаливой тенью в углу стола, наблюдать за медленной и аккуратной поступью Цзяоцю, что почти на ощупь прокладывал свой путь по деревянному полу. Чуть сгорбленный от тянущих кожу многочисленных ран, потерянный в пространстве и времени из-за отсутствия зрения, напряженный как струна — он был, наконец, настоящим, открытым как книга. От кончика свалявшегося после беспокойного сна хвоста, до ушей, которые нервно подрагивали от любого звука.        Цзяоцю выглядел растерянным. Может он не знал куда изначально шел и решил идти просто чтоб идти. Или же потерялся в пространстве и пытался найти хоть какой-нибудь ориентир? Или его разбудил кошмар и это была его попытка отвлечь самого себя.        Моцзэ не спешил встревать и подавать голос. Цзяоцю не выносил много чего в своей жизни, но больше всего он ненавидел быть бесполезным и беспомощным. Моцзэ уважал его чувства. Правда, еще больше он уважал право костей Цзяоцю оставаться целыми и потому, заметив как тот начал опускать ногу чуть дальше положенного, тут же возник рядом и аккуратно подхватил Цзяоцю под локоть, не давая тому ступить мимо ступеньки.        — Моцзэ! Не пугай так, Эоны, — Цзяоцю рвано выдохнул сквозь зубы и замер с занесенной ногой. — Я думал дома никого нет.        — Аккуратнее с лестницей. Здесь ступеньки уже, чем в городе.        Моцзэ аккуратно перехватил предплечье Цзяоцю — он помнил, как его приписали быть помощником одной слепой старушки из числа его «родственников» и как та выучила его быть вполне себе сносным поводырем — и помог спуститься в чайную комнату уровнем ниже.        Он не знает, куда они идут. Но он ведет, а Цзяоцю — следует. Возможно, только это и было важно в тот момент. Движение ради движения.        Цзяоцю рядом — тихий и, как струна, напряженный. Моцзэ старается не касаться его больше положенного и лишь выступает опорой, костылем в их небольшой прогулке по дому. Цзяоцю молчит. Когда он очнулся после краткой медикаментозной комы, они с Моцзэ перекинулись буквально десятком слов. И все они были до зубного скрежета дежурными. В тихом голосе Цзяоцю мерещилась гроза и буря. Которая так и не разродилась штормом в те несколько больничных дней.        Моцзэ чувствует, как Цзяоцю затихает на мгновение — тормозит его в их небольшой прогулке до стола и пальцами скользит по забинтованному локтю Моцзэ. Перебирает слои по одному, вверх по суставу и до плеча, натыкаясь на забинтованные ключицы. Давит сильнее положенного, как тогда — подло выбивая первый звук недовольства из самого Моцзэ.        — Почему ты ослушался? — голос Цзяоцю тихий, ему до сих пор словно бы не хватает дыхания на длинные фразы. — Я же подал тебе знак не подходить.        Где-то внутри этого тихого и дребезжащего голоса слышен твердый упрек, с каким Цзяоцю обыкновенно отчитывает их с Фэйсяо за излишнюю самонадеянность и безрассудство в бою. И Моцзэ невольно подбирается — этот разговор рано или поздно должен был произойти. Некоторые вещи нельзя просто замести под воображаемый ковер и сделать вид, что так и должно быть. А Цзяоцю и без того долго отмалчивался.        — Зачем было соваться? Ни за что не поверю, что ты чего-то там не разглядел, — Цзяоцю напоследок ощупывает перехваченную бинтами руку, на этот раз аккуратнее и бережнее, и, совсем не аккуратно, с разбега, тычет тонкими пальцами в бок Моцзэ. — Что это было?! Так хорошо сработал в Доме Кандалов! А потом-то куда полез?        Руку Моцзэ отталкивают и Цзяоцю отходит в сторону, тяжело выдыхая сквозь зубы. Ему уже словно все равно — оступится он или нет. Но натыкается на спинку стула и раздраженно отодвигает его куда-то в сторону. И противно грохочущие ножки мебели — как стартовый пистолет новой тираде:        — У тебя вышло улизнуть из Дома Кандалов незамеченным. Ты смог живым добраться до Фэйсяо. Так с какой стати не остался с генералом?! Она была на передовой, ты должен был быть рядом.        Пальцы Цзяоцю нервно подрагивают, когда он тычет ими в пространство в отчаянной попытке выглядеть внушительнее и злее. Рассерженнее. Только тычет он ими на полметра левее Моцзэ, а тот уже на сотню раз переварил этот разговор в своей голове и знает что к чему. Знание это, правда, помогает паршиво — чувство вины все равно подступает к горлу и пытается подтолкнуть к глупым извинениям. Моцзэ заталкивает их обратно, поглубже. Он уже давно не забитый жизнью ребенок, Цзяоцю просто очень болен и чертовски напуган, а его обвинения — вымученные и звучат глупо, мог бы даже и не стараться.        И ему лучше бы не стараться — предписанный лекарями отдых не включает в себя скачки давления от выяснения отношений…        — Она бы справилась. С ней была вся армия Лофу.        … и Моцзэ, правда, сделает все, чтоб эта буря утихла поскорее. Но не то, чтоб его спокойный голос хоть как-то помогал успокоить дрожь в чужих пальцах, нервные морщинки на переносице и злые движения хвостом вправо-влево. И не то, чтоб Моцзэ был согласен просто принять поражение и оставить Цзяоцю правым и в этой истории. Ну уж нет.        — С ней. Не было. Тебя.        — А с тобой не было никого.        С Цзяоцю никогда не знаешь наверняка — вспыхнет он ярким пламенем негодования или же затаится в своем возмущении до лучших времен. Для Моцзэ же настроения Цзяоцю за все время их знакомства стали наукой, в которой он преуспел едва ли не лучше Фэйсяо.        Но сейчас не нужно было быть гением, чтоб видеть картину ясно и целиком — Цзяоцю переполнял застарелый страх. И Моцзэ, пожалуй впервые, оказался на стороне тех врачей, что старательно и методично доносят до больного сложные и страшные вещи.        И его слова — как резко сдернутые бинты с подсохшей раны. Страшно произносить вслух даже самому. Словно озвученная в пространство истина вдруг становится в несколько раз реальнее и правдивее.        Цзяоцю кривится на эти слова, мотает головой. Не согласен. Не по его.        — Почему? Почему ты не убежал тогда?.. Я же попросил тебя. Почему? Тебя могли убить. Тебя почти убили, — он трет глаза запястьем. От потерянности ли или от внезапной боли — Моцзэ не знает. Им обоим сейчас не до этого.        — Оставить тебя снова? В третий раз?        — Ты хочешь сказать — «залезть в пасть борисинцев»? В третий раз, — Цзяоцю раздраженно бьет хвостом о ноги. — Я сделал все, чтоб расшатать их изнутри, ослабить.        — Ты сделал все, чтоб остаться там и умереть.        Слой за слоем. Словно правда, горькая и неприятная пилюля, была небольшим свертком рисовой клецки цзунцзы, обернутой в бамбуковую полоску. И Моцзэ снимал эту полоску, слой за слоем, обнажая то, что было спрятано внутри. Спрятано так давно и надежно, под столькими слоями отчаяния и внушения, что сам Цзяоцю успел забыть и уверовал в придуманную самим собой истину.        — Это. Не. Важно, — Цзяоцю трижды бьет кулаком в грудь Моцзэ. Злость отнимает слишком много сил у и без того ослабленного ранами и лекарствами тела. Но все что в нем осталось — он выкладывает здесь и сейчас.        — На войне всегда есть жертвы. А ты чуть не увеличил это число на единицу. На качественно важную единицу. Ты мог погибнуть так глупо, по такой идиоткой причине, просто потому, что…        —… просто потому, что решил больше не оставлять тебя? Не все в жизни измеряется расчетом и холодной головой, Цзяоцю. У меня была возможность выбрать за кого я готов погибнуть. И я ею воспользовался.        И сил больше не осталось.        Моцзэ смотрит на лихорадочный румянец напротив и на закушенную губу — во всем этом сквозит паника и нерешительность. Цзяоцю поставили перед истиной, что пугала его возможно сильнее чем сам Хулэй. И если перед Хулэем он смог выстоять, то к этой истине боялся даже подойти.        — Скажи честно, я не буду ругаться, тебе прихвостни Хулэя по голове приложили?        — Нет.        — Тогда, во имя Ланя, объясни мне — почему ты оставил генерала одну? Она же дурная лисица, когда одна.        — Потому что не сошелся свет клином на Фэйсяо, Цзяоцю.        Тот устало булькает грудным смехом, поникая ушами еще сильнее. Моцзэ уже не видит его лица за спутанными волосами. Ему и не надо. Потому что, кажется, это было концом.        — А на мне, что, сошелся? — передергивает, ерничает. Мозцэ не уверен, на что рассчитывает Цзяоцю своими колкостями и потому отвечает простым:        — А на тебе — сошелся.        И это, кажется, не тот ответ, на который Цзяоцю надеялся. Он знал, каким тот будет, но все еще надеялся на что-то обратное. К Цзяоцю в мысли все равно не пробраться, но тот болезненно вздрагивает плечами и еще сильнее сжимает пальцами предплечье раненой руки. И весь словно бы уменьшается в размерах, словно бы специально — стать незаметным, незначительным и неважным. Но в этой комнате только они двое и для Моцзэ он, Цзяоцю, сейчас важнее даже собственных самых больших надежд.        Цзяоцю что-то выдыхает себе под нос, совсем сдавленным голосом и с придыханием, и Моцзэ торопливо делает шаг навстречу. Аккуратно держит за плечи и пытается заглянуть в лицо — если это был новый приступ, Моцзэ, в целом, знал что делать, но неприятный липкий пот страха уже осел на спине. Ему может и стоило отказаться от этих споров и выяснений, кто прав, а кто глупый лис, до времени, когда Цзяоцю окрепнет и восстановится. И не добавлять лишних переживаний и беспокойств.        — Прости.        Моцзэ распознает слово и его значение не сразу, слишком его голова занята мыслями о том, где лежат лекарства и кого можно позвать из комиссии на помощь. И только когда плечо его рубашки становится горячим и влажным, Цзяоцю уткнулся в него лбом пару мгновений назад, до Моцзэ что-то да доходит.        Он молчит и не шевелится. И мелкая дрожь чужого тела током проходит и по его собственному. Ему, впервые за вечер, вдруг страшно просто открыть рот или сделать что-то не то. Вся смелость и неожиданная дерзость испаряются ночной росой в первых лучах солнца.        Цзяоцю плачет, очень и очень тихо, а Моцзэ остается только судорожно перебирать в памяти свои наблюдения за жителями кораблей Сяньчжоу и вспоминать те немногие моменты, когда чужое утешение становилось предметом его наблюдений. Потому что его-то собственная «семья» не оставила ему этого опыта.        Моцзэ неловко разворачивается к Цзяоцю и, стараясь не касаться сверх требуемого (он помнил, что тот, как обнаженный нерв, сейчас излишне чувствителен ко всему вокруг себя) аккуратно похлопывает по лопаткам. Два раза. И оба они неловко замирают.        Моцзэ — потому что это единственный утешительный жест, который, по его мнению, он мог использовать. Что творится в голове Цзяоцю — сказать сложно. Возможно, все это было слишком неожиданно со стороны Моцзэ. Возможно, нужно было просто остаться как есть и дать Цзяоцю время собраться с мыслями и эмоциями.        Цзяоцю, кажется, это небольшое участие Моцзэ расклеивает и вовсе, выбивает остатки рассерженности и негодования. Он навливается на Моцзэ уже всем телом, отчаянно хватаясь пальцами за ткань рубашки на спине и рвано вдыхает воздух в легкие. «Горячий такой», думает Моцзэ и нерешительно смыкает руки на чужой спине. Совсем невесомо. Чтоб не навредить. Он стоит так пару мгновений, пока внутри скребется что-то столь же яростное, что красное перечное варево в котелке Цзяоцю. Вот только вместо специй и трав там месиво из какой-то отчаянной ярости, сожаления, горечи и почти неуправляемого страха. Моцзэ закрывает глаза и утыкается лбом в плечо Цзяоцю, сжимая того в своих руках крепче, еще крепче. Ему не совладать с этой бурей внутри. Ему впервые было так страшно. Ему впервые хотелось, чтоб Цзяоцю тоже понял — Моцзэ было за него страшно.        И Цзяоцю понял. Моцзэ это чувствует по вздрагивающим плечам и тому, как тот внезапно всей тяжестью тела повис на нем, словно ноги отказывались держать весь этот вес страха и горечи, а тело не могло их вместить. Моцзэ лишь крепче прижал его к себе.        — Спасибо. Что пришел, — Цзяоцю наконец отмирает и приподнимает голову — судя по неловким телодвижениям где-то за плечом Моцзэ он рукавом утирает глаза. — Я ругаюсь, потому что испугался за тебя.        — Я знаю.        — Если что, ты можешь меня уже отпустить…        Он возвращает голову на плечо Моцзэ и легонько проводит пару раз ладонями по чужой спине, словно просит и надеется, что это движение заставит чужие мышцы разжаться и отпустить его из клетки рук. Моцзэ не думает отпускать. Мозцэ лишь слышит слабую, но настоящую и робкую, улыбку в голосе Цзяоцю и приходит к выводу, что можно постоять так еще чуть-чуть. Он еще не придумал, что говорить и как смотреть Цзяоцю в глаза после этой их эмоциональной сцены. Потому бормочет что-то неразборчиво и, перехватив Цзяоцю в своих объятиях чуть ниже бедер, поднимает над полом.        Цзяоцю с неожиданного маневра возмущенно задыхается и едва ли не заваливается за спину Моцзэ, вовремя успевая упереться тому в плечи ладонями. Веера, чтоб треснуть пару раз по дурной голове, с собой нет, да и сил на возмущения (да и желания, будем честны) у него не осталось.        — Куда ты меня тащишь, поделись хоть? — Цзяоцю слепо крутит головой, но понимает лишь, что его несут туда, откуда они пришли.        — Отдыхать. Не вертись.        Моцзэ держит крепко. Кажется, что при двух имеющихся руках он обнимает Цзяоцю еще несколькими. И в этом, до смешного нелепом, и до опасного неустойчивом, положении Цзяоцю чувствует себя безопаснее всего. Безопаснее, чем когда-либо. Цзяоцю улыбается своим мыслям и, держась за плечи Моцзэ, утирает остатки влаги с глаз о собственное плечо:        — Так что ты там бормотал перед тем как утащить меня?        Моцзэ резко останавливается посреди комнаты. Цзяоцю хлопает подслеповатыми глазами и в недоумении сводит брови у переносицы:        — Ты чего?        — Я сказал, что больше не оставлю тебя.        Цзяоцю слышит как в ушах колотится сердце. И не знает — собственное или Моцзэ. Уверен лишь в том, что горло снова перехватило тугой веревкой и еще чуть-чуть и придется пустить и второй рукав на носовой платок. А плакать, вот так вот, не в плечо, а на виду, когда чужие глаза буравят его снизу вверх пристальным взглядом — глупость ужасная. Пальцы Цзяоцю на ощупь шарят по лицу Моцзэ и закрывают ладонями чужие глаза. Чтоб не смотрел на эту стыдобу.        — Ты — дурак.        — Я знаю.        — Знает он. Где ты этого нахватался только? Испортили такого послушного мальчика.        — …        Чужие ресницы щекочут ладони. Цзяоцю лишь поджимает губы и позволяет себе непозволительно личное — наклониться и прижаться губами к лбу Моцзэ, чуть выше собственных ладоней. Это — и точка и новая глава. О чем именно — он подумает чуть позже.        — Побудешь со мной, пока я не засну?        Моцзэ кивает, пытается кивнуть в этом странном положении, удобнее перехватывая Цзяоцю в своих руках. Тот теплый и разморенный после всех своих слез, с сиплым голосом и сбитой шерстью в хвосте. И Моцзэ кажется, что сквозь пальцы он видит проблески солнечного света. И еще думает, что его обещанием можно выкупить и место с краю кровати. Разве что на обеденный сон. И если Цзяоцю ничего не скажет против, то он, Моцзэ, так и сделает.        — Я буду с тобой и когда ты проснешься.