Вечер на двоих

      «Война — беспощадна. Она поглощает все, что находится вокруг: землю, имущество, людей. Покидая родной дом люди оказываются в пучине событий, где им и суждено сгинуть. Оказавшись на войне люди теряют себя. Уходя , улыбаясь своим родным и близким — возвращаются всегда сломанными, разбитыми. Попробуй найти на войне хорошего человека. Такого нет.        — Вернувшись домой , я провела там всего три дня. На утро четвертого меня мама разбудила. Поднимает с постели, что-то говорит, я не понимаю. Думаю: неразбериха какая-то. Потом поняла. Она молила. «Уходи , дочка, прошу, уходи. У тебя сестры, им ещё жить, замуж выходить. Все знают, что ты на войне была, с мужчинами рядом». Горько было, невыносимо. Выть хотелось, а я молчала. Забрала узелок и ушла. В никуда ушла.»       Сколько ещё таких историй? Не счесть. Война — страшно. «Когда люди забывают войну, начинает новая. Память — главный враг войны» . Так писал Аристотель. Не забывайте, помните и гласите о ней во весь голос. »                         Теодора Эйверли, 15 июля 1937 год        Теодора закрыла блокнот, где немного размашистым почерком закончила последнюю строку. Хотелось ещё столько всего написать. О любви, о жизни, о ее ценности. О каждом миге, что нужно ценить, ведь война может прийти в любой дом. Хоть завтра. Но все слова были лишними. Все было "идеально", если так можно было сказать о том, что она начала писать. В мире, где война закончилась девятнадцать лет назад, все ещё иногда сквозил страх: «а вдруг снова начнется?». Услышав однажды такой вопрос в баре «Луиджис», куда они с Фридрихом периодически захаживали, чтобы вспомнить былые времена. Творческий кризис, который завлек ее в пучину отчаяния, как рукой сняло. Глаза Теодора вновь загорелись. Захотелось написать истории тех, кто был тогда в самом эпицентре событий. Написать историю женщин, что бок о бок сражались с мужчинами. Как выяснилось, их было не так много, но найти удалось. Свою историю Теодора тоже решила написать. Историю о борьбе, знакомстве с замечательными друзьями и то, как ей удалось найти любовь в мире окружённом хаосом. Сегодня ей удалось написать последние строки. Как знать, может её книгу издадут? Было бы здорово. Возможно, эта рукопись стала бы исцелением для тех, кто прошел войну, кто помнил все те ужасы, что творились там.        — Ты идёшь? — донеслось с первого этажа дома, который они не так давно приобрели. Было радостно понимать, что теперь у них есть свой уголок, место, где они могут остаться вдвоем без надоедливой соседки Миссис Пикли, которая после смерти мужа в 1934 году словно обезумела. Каждый день приходила, стучалась в дверь и жаловалась на шум. С Тео разговор был короткий. Эйвери быстро умудрялась приструнить эту старую каргу. Фридрих же всегда стоял и слушал. Не хотел с ней портить отношения, но каждый раз после этого рассказывал Теодоре о длинных диалогах и шквале возмущения, что лились из этой, на первый взгляд, безобидной старухи.       Теодора поднялась со стула. Он как обычно издал неприятный скрип. Задумывалась ли она о том, чтобы заменить этот стул? Да, множество раз, но каждый раз вспоминала их первый поход в мебельный магазин. Фридрих так хотел сделать что-то приятное для Теодоры и на первую зарплату купил его много лет назад. Он стал что-то вроде их общей реликвией, которую хотелось сохранить, как можно дольше.       Женщина подхватила вязанную шаль, которую несколько лет назад подарила на Рождество ее мама. Спустилась по лестнице, где он ждал ее. В своём старом костюме с серой жилеткой и белоснежной рубашке.        — Ты прекрасно выглядишь, — произнес Фридрих, протягивая жене руку. Он нежно перехватил ее ладонь, притянул к себе. Нежно коснулся кончиком носа щеки, вдыхая аромат ее духов. Нотки мускуса, гиацинта и гвоздики дурманили, пьянили.       — Ты тоже, — честно призналась Теодора, обхватывая ладонями его лицо. Она нежно провела пальцами по паутинке морщин возле глаз. Улыбка была все такой же сияющий, теплой, родной. Он почти не изменился. Да, появилось множество морщин, да и волосы окрасила благородная седина. Но он все тот же. Такой любимый, нужный, родной.       Взявшись за руки, они прошли в большую гостиную. Тут вполне можно было бы устраивать вечеринки с множеством гостей, но не так много у них было друзей. Разве что Лоуренс. Он иногда их навещал, оставался на несколько дней, а после его вновь уносил в вихрь событий и новостей.       — Я хочу сегодня потанцевать с тобой, — проговорила Теодора, отпуская ладонь Фридриха и подошла к граммофону. На столе лежало несколько пластинок. Достав одну наугад, Тео положила ее на диск , опустила на нее иголку. Комната наполнилась приятными звуками музыки.        — Я... Я-я, — мужчина тяжело вздохнул, — Я ведь не умею.       Теодора улыбнулась, протягивая ладонь Фридриху. Он взял ее ладонь в свою. Женщина сделала несколько шагов к нему, оказавшись в его объятиях. Тео сделала шаг вправо, он — влево. Она шагнула назад, Фридрих — вперёд.       — Ну вот, мы танцуем.       Фридрих ничего не ответил, лишь улыбнулся. Было видно, как сильно он старается. Иногда он опускал взгляд, чтобы проверить куда ступать, чтобы не отдавить ей ноги. В очередной раз, Тео коснулась его подбородка, поднимая голову к себе.       — Не смотри на ноги, смотри мне в глаза, у тебя все замечательно получается.       Он махнул головой, полностью доверившись словам своей супруги. Глаза, его глаза... в них было столько нежности, любви. Говорят, что любовь живёт три года. Нет, это ложь. Любовь живёт вечно. Пока сердца обоих бьются.       Теодора отошла на несколько шагов, покрутились вокруг себя и тихо засмеялась, Фридрих ответил тем же. Все невзгоды позади. Они будут счастливы и дальше, ещё много-много лет.       Через какое-то время они, оба уставшие и счастливые, медленно кружились в объятиях друг друга. Теодора опустила голову на его плечо, Фридрих зарылся лицом в ее волосы. Такой родной. Такой... Ее.       — Как ты ду-думаешь, — Фридрих, как и обычно запинался, но Тео находила это чем-то очаровательным, — она вернётся?       Женщина подняла голову, взглянула ему в лицо. Руками она вновь прикоснулась к его лицу, огладив морщинки. Опустила ладони к его рукам.       — Пойдем.       Она подошла к зеркалу. Фридрих оказался за ее спиной, нежно обняв со спины. Его подбородок лег на плечо Теодоры, а руки переплелись с ладонями любимой.       — Посмотри на нас, внимательно, — Тео улыбнулась, смотря на их отражение, — Я люблю твои морщинки, твою улыбку, твои светлые глаза, эти руки, этот голос. Чтобы не было завтра, через неделю, через год, мне неважно. Мы сможем преодолеть все. Все болезни, все проблемы. Мы прожили с тобой столько лет. Проживем вместе ещё столько же.       Фридрих повернул ее к себе. Его ладони коснулись волосы, огладили их. Смотря на него, она знала, что может не бояться быть собой. Может не бояться старости. Он будет любить ее со всеми седыми волосами, с морщинками возле глаз, с морщинистой кожей на руках. Любой. Теодора же была готова к этому же. Просто любить его , как двадцать лет назад, как сейчас. Каждую минуту жизни и после нее. Сейчас и навсегда.       Теодора притянула мужа к себе. Нежно коснулась губами щеки, кончика рта. Фридрих перехватил инициативу, поцеловав, наконец, ее губы. Не требовательно, нет. С трепетом. Словно целует ее впервые. Как целовал ее у алтаря, произнеся клятву: «Я, Фридрих, беру тебя, Теодору Эйвери, в законные супруги. Клянусь любить тебя в горе и радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас и после нее». Священник тогда недовольно пробурчал, что этого не было в их клятве, что они показали на несколько дней до свадьбы. Плевать, зато Фридрих наверняка решил, что эти слова должны быть в его клятве любви и верности.       После этого он каждое Рождество дарил ей несколько веточек остролиста с красными ягодами и какой-то небольшой презент, что-то особенное, только для нее. А она преподносила в подарок разные вещи: галстук, запанки, нагрудный платок. Каждый из этих подарков Фридрих хранил в отдельной коробочке на самой верхней полке шкафа из дубового массива.       — Я люблю тебя, Фридрих, — тихо прошептала Теодора, боясь разрушить этот миг.       — Ich liebe dich, Theodora, — так же тихо прошептал Фридрих. Только для нее.