Придёт серенький волчок

Феликс сегодня бесил. Слишком много оптимизма. Слишком слащавый голос. Слишком громкое: «Мы справимся!». И при этом взволнованные, яркие глаза. Б-е-с-и-т. Даже осадить нельзя: защитнички сбегутся на помощь и затшикают на него. Бесит этот образ вечно защищаемой светлой принцессы, которую можно трахнуть за углом. Бесит то, что его фанаточки готовы стерпеть абсолютно всё. Даже абсолютно дрянное пение и плохо прочитанный реп. Сынмин стоял за сценой и не понял ни слова из того, что Феликс там говорил. Это даже рэпом нельзя было назвать. Спасал только бэк-вокал. А учитывая, что Ким вообще-то знал текст песни, это был полный провал. Его бы за такое съели. А фанаточкам белокурого солнышка вообще всё равно. Хлопают, пищат, чуть ли не трусы снимают, стоит ему только показать пресс. Сынмин проверяет — специально задирает его футболку, и зал лежит. А в сети потом — только его фотографии и нарезки с этим моментом. Как же бесит. Сынмин знал, что он завидует. Притом яро завидует. И знал, что это плохо. Но ничего не мог с собой поделать, потому что – они музыкальная группа или тайский лакорн?! Бе-си-ло. Каждый раз, когда Сынмин открывал ютуб и смотрел на цифры, он не мог отделаться от мысли, что они — маркетинговый продукт, построенный на шип-контенте. Потому что у некоторых эдитов было больше просмотров, чем на его музыкальном шоу. Он знал, что само по себе это неплохо, что это приносит им деньги, на которые они, собственно говоря, и выпускают музыку, но как же это бесило. Хотелось, чтобы его ценили. За талант. А не за милый образ недодавалки. Как ценят, например, Феликса. Потому что таланта в их солнышке-трахни-меня-пожёстче не было никакого. В том же Хёнджине, например, был. К танцам. А Феликс танцевал, хоть и технично, но без души. А петь и вовсе не умел. Только на порычать его и хватало. Сынмин знал, что завидовать плохо. И обычно пытался сдерживаться. Внимательно обдумывал свои мысли, смотрел своё выступление, выступление Феликса и говорил себе, что своя группа преданных поклонников у него есть, а значит, всё в порядке, его труд не пропадает зря, и можно не обижаться на Феликса, который просто выполняет свою работу. Даже пытался думать, что ему тоже тяжело, но, как ни старался не мог увидеть его тревогу. Перед концертом — да, но она у всех была. А так он как будто наслаждался жизнью айдола больше, чем все они вместе взятые. И это тоже бесило. Сынмин говорил об этом с психологом. Потому что боялся этой чёрной реки ненависти. Ему говорили: репрезентируй, проживай, говори об этом вслух и не замыкайся. Обычно работало. Отпускало, и Сынмин снова видел в Феликсе объект обожания Хвана, их милое солнышко и лицо группы. Необходимое зло, хотя Сынмин пытался не думать о Феликсе в таком ключе. Держаться в хороших отношениях помогало, но избавиться от чувства ненависти — нет. Четвёртый, завершающий концерт в Сеуле. Интернет проглотил соло Феликса и не подавился, ему прилетали восторженные отзывы и сочувствие за это безвкусное «никто не видит человека за штукатуркой». Бе-си-ло. Боже, три концерта уже прошло, а петь второй куплет он так и не научился. Никакого уважения к аудитории. Сынмин злился. Потому что на его соло обратной связи было меньше: зал всё ещё принадлежал ему, но никаких криков, вспышек камер, восторженных глаз. Он не чувствовал себя айдолом. Точнее, он не чувствовал себя рок-звездой. Вся слава досталась Феликсу. И сегодня в Сынмине окончательно что-то сломалось. Хотелось забрать своё. Он ещё такой шлюхой выглядел. Накрашенный. Выгибался. Улыбался. Фотографировался с представителями брендов. Б-е-с-и-л. Сынмин просто с ним не говорит. Пытается оставить свою ненависть себе. Проглотить и не подавиться. Феликс думает, что тот просто устал, потому что замечал, что его экстравертность иногда напрягает их щеночка, поэтому молчал. Общался с фанатами, тихо улыбаясь телефону. Смотрел видосики, читал комменты. Пропускал восторженные и пытался оценить количество недовольных. Их было много. Но Феликс обещал себе, что будет стараться лучше. Починит связки, перестанет орать и будет исправно посещать уроки вокала. Потому что, кажется, действительно, период, когда надо было отдаваться продающемуся образу, закончился. Можно заняться музыкальным направлением. Феликс улыбнулся и перевёл взгляд от телефона: скоро выходить. Их общага была последней, поэтому в микроавтобусе остались только они с Сынмином. Сидели рядом, ибо так было удобнее. Тот, оказывается, тоже смотрел видосики. С его, феликсовым выступлением. Сынмин перевёл взгляд на хёна и поставил лайк на коммент. На довольно агрессивный коммент, высказывающий мысль о том, что Феликс петь не умеет и в группе он только за то, что, видимо, хорошо сосёт. Феликс расстроился, обиделся и уже решил спросить, какие у Кима проблемы, но машина остановилась, и Сынмин встал. Феликс решил выяснить отношения дома или лучше завтра, а то они оба устали после концерта, а главное правило счастливой семьи — не ложиться спать обиженными друг на друга. Поэтому Феликс подумал, что Сынмин случайно. Так было проще. Феликс вышел из машины следом. До комнаты шли молча. Сынмин точно знал, что Феликс увидел поставленный лайк. И где твоя истерика, с-о-л-н-ы-ш-к-о? Согласен, видимо? Он злился. Очень сильно. Был на грани. А когда Феликс завалился спать даже не удосужившись сходить в душ или хотя бы раздеться, эта грань окончательно разрушилась. Беспорядок, который Феликс оставлял после себя, выводил из себя. Сегодня было особенно злостно. И Сынмин решается. Выпить пару бутылочек соджу перед тем, как лечь спать. Просто, чтобы это чувство ненависти куда-то делось. Может быть, в слова новой песни. Без разницы. Он выпивает одну в прихожей, а следующую — в комнате Феликса. Сынмин не заметил как оказался там. Его слегка пошатывает. Он не привычен к алкоголю. В голове не пусто, там — чёрная нефть из ненависти, зависти и непринятия. И она давит. Стоять тяжело, поэтому он садится. На кровать Феликса. Он лежит на краю. Бочком. Как будто в детстве не научили опасаться милых открытых поз. Рука в качестве подушки, потому что до настоящей он не дотянулся. Ленивый неумеха. Сынмин аккуратно, кончиками пальцев, поддевает его футболку. Он тянет её наверх, стараясь не касаться оголённого тела. Смотрит. Живот кажется плоским даже сейчас, когда эта мелкая реклама на ножках спит. Он едва ли выходит за пределы рёбер, когда выдыхает. А когда вдыхает, кажется впалым. Это красиво. Эта маленькая дрянь кажется хрупкой и беззащитной, когда не видно пресс. Сынмин провёл подушечками пальцев от рёбер, сквозь талию, к тазобедренным косточкам. Феликс попытался уйти от щекотки, но не проснулся. Это позабавило. Сынмин уже хотел встать и уйти к себе, но случайно перевёл взгляд на его лицо. Слегка приоткрытые, пухлые губы, пушистые, накрашенные ресницы. Треугольная линия подбородка и мягкие щёки. Сынмин аккуратно их коснулся. Он подумал, какие они изнутри, и в голове что-то щёлкнуло. Резко становится хуже. Уже не хочется переносить чувства на бумагу. Хочется Феликса нагнуть. Он же явно умеет отсасывать. Спонсорам значит можно, а любимому одногруппнику? Он его просто вежливо попросит. Скажет, что это его исцелит. Сынмин уверен, что исцелит. А Феликс же любит исцелять. Сынмин резко берёт Феликса за волосы и оттягивает к себе на пах. Тот просыпается, но не может совладать с мышцами после сна, и Сынмин легко опрокидывает его на пол. Мысли о том, чтобы попросить по-хорошему, исчезли. — Ты отвратительно поёшь, — Сынмин выплёвывает. Давно хотел сказать это. Волосы Феликса у него в заложниках. — Но я могу это исправить. Феликс не понимает, что происходит. Сынмин хихикает, он на коленях, за волосы его тянут так, будто готовы сорвать скальп, и что-то говорят про его вокальные данные. Это точно его любимый младшенький? Он пытается что-то сказать, но не может, потому что голову запрокидывают. Глаза слезятся. Он пытается оттолкнуть его руками, и Сынмин отпускает его голову, но тут же толкает ногой в грудь. Удар тяжёлый, сильный. На футболке наверняка останется след от сапога. Феликс падает и хочет закричать, потому что ему страшно. Сынмин не даёт этого сделать: ставит ногу на его горло. — Не дёргайся, — в свете луны Сынмин кажется Феликсу дьяволом. Он не понимает и сглатывает. Давление на горло не игривое. Ещё чуть-чуть – и гортань не выдержит. Феликс поднимает руки за голову, мол, сдаюсь. — Ну же, Ёнбоки, не противься, — Сынмин убирает ногу с его горла и садится на рёбра. Нависает, зажимая его руки своими. Хватает даже одной: запястья Феликса тонкие. Сынмин тяжёлый, и Феликсу сложно дышать. И чёртово знание боевых искусств не спасает: страх сковывает, и Феликс замирает. — Сынмин, — Феликс говорит высоко не специально, но Киму кажется, что тот манипулирует. Впал в образ несчастной обиженки. Поэтому он даёт Ли пощёчину. Наотмашь. Это приятное чувство. Как будто он контролирует. Сынмин не успевает улыбнуться, потому что видит, что Феликс хочет закричать. Тогда он сжимает его волосы и оттягивает его голову назад. Ну покричи, хоть научишься связки раскрывать. — Ты наверняка хорошо сосёшь. Инвесторам можно, а мне нет? Обидно, я же всё-таки твой товарищ, — Сынмин отпускает руки Феликса, чтобы расстегнуть себе джинсы. Тот пытается его оттолкнуть, и Сынмин переводит руку с волос на шею. Тонкая шея. Пяти секунд сжатия достаточно — Феликс послушно поднимает руки наверх. — Я не занимаюсь таким, — Феликс хрипит. — Сынмин, не надо, — голос снова становится выше. Хотя по идее должен оставаться низким. Сука, даже тут работать по правилам не можешь. Сынмин быстро надрачивает себе. Он не верит, что не занимается. Чтоб такую мордашку никто не взял. После фотографий, где он буквально кричит о том, что с удовольствием отсосёт, да ещё и заплатит за возможность. Бред. — Хватит ломаться, — член твёрдый. — Укусишь – я сломаю тебе гортань, — прозвучало холодно и жёстко. Сынмин сам себя испугался. И резко, пока не передумал, подвинулся вперёд, переводя руки на запястья Феликса. Феликс не верит в реальность происходящего. Член Сынмина заполняет рот. Мерзко, противно, глубоко. Горячо. Феликс чувствует себя неспособным сопротивляться. И верит в то, что такой Ким и вправду сломает ему горло, поэтому пытается держать рот как можно шире. Как на приёме у стоматолога. Это сравнение немного успокоило: Феликс выпал из ощущения безнадёжности и немного расслабился. Сынмин почувствовал это и толкнулся глубже, вызвав у Феликса спазм в желудке. — Неужели два пальца в рот ничему тебя не научили? — Сынмин откровенно издевается. Феликс не видит его лица, но чувствует, как он ухмыляется. Рвоты нет, потому что Феликс почти ничего не ел, чтобы предстать перед стэй в идеальной форме, но Сынмину, видимо, наплевать. Становится больно. Не только в желудке, но где-то за. Ниже. Выше. Под рёбрами. Феликс теряется и не хочет об этом думать. Это сон, это просто сон. Он закрывает глаза, а Сынмин чувствует, что может пойти дальше, и засаживает в горло. Сынмину плевать на собственные ощущения. Ему нравится власть. Нравится то, что Феликс под ним. Что теперь он доминирует. Что теперь он выше. Хотя бы так. Он задерживается дольше, чем нужно, чувствует, что Феликса выворачивает, и выходит. Даёт ему вдохнуть. А затем снова всаживает. Это даже приятно: горло тёплое, и контраст между ртом и пищеводом колоссальный. Ещё бы эта сука старалась, вообще было бы классно, а так Сынмин держится исключительно на ненависти. Феликсу кажется, что Сынмин движется в нём примерно две бесконечности. Дышать тяжело, а твёрдый, горячий член заполняет весь его рот. Он солёный на вкус, и Феликс не может сдержать рвоту. Он чувствует, как комок кислоты подкатывает к горлу, кашляет, но Сынмин не даёт ему передышки. Всаживает, заставляя сглотнуть желчь обратно. Это больно: желудок сжимается так, что хочется кричать. Феликса начинает трясти. Ещё немного – и он потеряет сознание. Сынмин как будто не замечает. Он в одно движение входит в Феликса на максимальную длину: чувствует, как нос Ли упирается ему в лобок. И кончает. Феликсу кажется, что прямо в желудок, потому что он чувствует головку Сынмина внутри себя. А запах — ужасный запах пота и предательства – заполняет Феликса целиком. Он пытается отвлечься от этого на руки, но почти не чувствует пальцы, потому что Ким слишком сильно сжимает запястья. Наверняка останутся синяки. А ног у него как будто и вовсе нет — Сынмин ему что-то передавил. Больно и страшно. Феликс чувствует, что его отпускают, и тут же переворачивается на бок. Кашляет, а затем его рвёт только что проглоченной спермой. Сынмин кривится. — Уберись тут, — и уходит. Проветриться. Феликс остаётся один. Его трясёт. Он не понимает, что произошло. Сворачивается в комочек и пытается думать о хорошем. Чувства смешались: желудок болит, горло болит, на глазах слёзы, а внутри пустота. Он не понимает, что чувствует. Не понимает, за что с ним так. Не может отличить физическую боль от эмоциональной и прижимает руки к себе, закрываясь в комочек. Не может прогнать воспоминание, разложить его по кусочкам и разобраться в этом, потому что не верит в то, что такое вообще в принципе могло произойти в их большой и дружной семье. Как? Его никто никогда не… Феликс даже не может произнести это слово. Думает, что надо умыться, проснуться, отрефлексировать. Что он что-то не так понял. Встаёт. Мышцы не слушаются, и его качает. Он падает буквально на ровном месте и больно ударяется головой. Хватается за эту боль как за соломинку и пытается сосредоточиться на ней. Шишка будет. Где-то на затылке. А может, он сначала ударился головой, а потом ему это приснилось? Феликс хватается за эту абсурдную мысль и всё-таки добирается до ванны. Принимает душ. Не смотрит на себя в зеркало и пытается не смотреть на руки. Оттирает всё тело так, что кожа становится равномерно красной. Он плачет, хотя и не замечает этого. Старается держаться прямо, потому что знает, что если обопрётся о стену, то сползёт по ней и будет реветь ещё часа два. Не то, чтобы ему этого не хотелось, просто он не знал, как объяснять свой заплаканный вид коллегам. Опять начнут думать, что он начитался негативных комментариев и отберут у него телефон. Не хотелось. Феликс не знал, почему не думал о том, что надо с кем-то поделиться. Хотя бы с лидером. Чувствует себя грязным, хотя только что, две секунды назад, выключил воду. Ещё даже вытереться не успел. Благодарит богов за то, что зеркало покрывается паром и отражение, даже случайно, не взглянуло на него. Закутывается в полотенце и выходит из комнаты. Хочет надеть чистое. Взгляд падает на последствия бурной ночи, и Феликс чувствует, как что-то в нём ломается. Становится тяжело дышать. Сердце пронизывает тонкая нить и тут же затягивается в узел, мешая гонять кровь по организму. Феликс замирает. В голове всплывает голос соседа по комнате: «Уберись тут». Феликс сбрасывает с себя полотенце и начинает тереть. Сильно, жёстко, он так никогда не убирался. Плачет. Сквозь пелену слёз ничего не видно, а в груди всё ещё слишком тяжело. Больно. Феликс хочет, чтобы стало получше. Он забирается на кроватку, сворачивается под одеялом и закрывает глаза. Не думает, что уснёт, просто хочет дать себе двадцать секунд на отдых. На то, чтобы почувствовать себя в безопасности. Но его вырубает. Утром Сынмина, как и брошенного на пол полотенца, не было.