Дима хорошо себя знает

Дима хорошо себя знает. Это не бравада, не с его работой: тут ты либо по-настоящему понимаешь, чего стоишь, либо огребаешь во все поля. И хорошо, если только ты. Оценивая сложившуюся ситуацию, он смотрит на себя чуть отстранённо, пытаясь понять, что же все-таки происходит… с ним. «С ними» до сих пор табу, даже в собственных мыслях. Серый питерский рассвет тихонько плывёт над крышами. В отличие от привычной промозглой тяжести, утро теплое, шерстяное, мягко укутывающее город в осень. Странным образом хорошо. До выхода на работу ещё полчаса и есть время просто постоять вот так в своих мыслях, чей цикличный бег в такие моменты превращается из бесконечной невыносимой гонки в мирную рутину. Дима лениво следит за ползущим облаком и в который раз пытается разобраться в ситуации (ситуация – хорошее слово, заменяет другие, непростые).  Он отстранённо оценивает привычного и родного себя со стороны, пытаясь понять – где? Где что-то пошло не так и где знакомое и отлаженное коротнуло, заглючило и дало сбой. И, самое главное, что теперь с этим делать. Давай, Дим, подумай хорошо. Вопреки распространённому в отделе мнению, Дима знает, что такое личные границы, и умеет говорить нет. Просто для своих этим навыком можно и пренебречь. Потому что ему не трудно помочь с отчётом, захватить шаурму или подменить на смене. Другой вопрос, что «не делать» – не значит «не уметь». И если надо, - если действительно надо, - Дима будет несгибаем. Он больше дюжины раз отказывал Игорю в его сомнительных пятничных загулах – о чем вы! Нет, он не будет делать то, чего по-настоящему не хочет. И вместе с тем, каждое утро Дима пьет кофе, который ненавидит. Свежесваренный, явно хитрый купаж элитных сортов, в белой кружке тонкого фарфора. О, это настоящее шоу: завораживающее и нелепое. Дима, уже выходя в подъезд, чувствует странный трепет, хотя третий месяц все проходит одинаково. У подъездной двери, рядом с неоправданно огромной распахнутой машиной стоит человек идеальной выправки. Темно-серый шерстяной костюм, гладко выбритое лицо, профессиональная (океан дружелюбия и ни капли тепла) улыбка. Его руки в белых перчатках держат ароматный стаканчик. Спокойно и неотвратимо мужчина идёт к Диме со своим обязательным «Ваш утренний кофе». Лёгкий кивок головы наверняка символизирует уважение, хотя чуть прищуренные глаза убийцы смотрят цепко и безэмоционально. Интересно, что он обо всем этом думает? - Если вы однажды просто выльете всё и не приедете, это останется нашим секретом: я не расстроюсь. -Боюсь, ваше расстройство меня не волнует. Дима неловко улыбается и, превозмогая себя, делает первый глоток. Что тут поделаешь? Человек, привыкший прогибать этот мир под себя и считающий власть абсолютным мерилом, не умеет показывать некоторые вещи по-другому. Всё в этот момент, – арктически вежливый взгляд дисциплинированного бойца, его белые перчатки и идеально выглаженные брюки, – всё говорит: «Посмотри. Мой наёмник примчался к тебе с кофе, как мальчишка-официант. Тот, кто должен служить мне, защищать меня, делать мою жизнь комфортнее и безопаснее, стоит у обшарпанного подъезда спальной окраины просто чтобы угостить тебя кофе. И я не чувствую себя проигравшим. Ты понимаешь?». Ирония, но Дима не понимает. Наверное, ему должно льстить, но на деле это очень смутительно. Он торопится допить чертов кофе как можно быстрее, периодически неловко вытирая убегающие на подбородок капельки. Мужчина в белых перчатках деликатно отводит взгляд, всем видом показывая, что не торопит. О, не волнуйся, приятель, Дима поторопится самостоятельно. Проходящие мимо хмурые утренние люди совсем не способствуют ленивому наслаждению напитком. Сам напиток, кстати, тоже не способствует. Дима такое не пьёт и не любит, и нет бы сказать об этом честно, но… Чудится, что к яркому кофейному запаху примешивается легкий запах озона, и Дима задумывается тихонько – самым краешком сознания – о том, кто же все-таки готовит ему этот ежедневный кофе. Какой-то именитый бариста, или… Воображение живо рисует уверенные движения рук с длинными пальцами, постукивающих по столу туркой с безошибочно отмеренным количеством того и сего… Дима долго не мигая смотрит в пустой стакан. Вот поэтому язык не поворачивается рассказать, что, ещё со времён студенчества, он признает только нескафе 3-в-1. *** Дима умеет притворяться и врать. Кто бы мог подумать, но служба обязывает. Он был бы плохим следователем, если бы не умел работать с людьми, в том числе таким образом. И если бы он действительно хотел, действительно постарался, он смог бы успокоить Игоря: «Дружище, ты чего? Неужели ты думаешь, я не сказал бы тебе о чем-то действительно важном?». Старая деревянная дверь скрипит, привлекая внимание, но, благо, все заняты своими делами. Дима идёт к своему месту, стыдясь невольной улыбки, то и дело вспыхивающей на губах. Нет, нет, хватит, он не делает ничего плохого, ему нечего стыдиться. На самом деле, Игорь знает больше всех. Возможно, - про это неприятно думать, - побольше самого Димы. Он был с ним в том аду из предательства и боли. И все это время самоотверженно, рьяно ничего не спрашивал. Просто был. И Дима даже думать не хочет, чего ему это стоило. Поэтому Игорь заслуживает полного доверия, ему врать нельзя ни при каких обстоятельствах, даже если правды ты сам не знаешь. Лёгок на помине: врывается тайфуном в отдел, пытаясь затмить бурной деятельностью и куражом почти получасовое опоздание. Дима уже не вздрагивает от бухнувшейся на стол кипы вырезок и подшивки дел. Игорь размахивает руками и в красках рассказывает про связь двух разномастных происшествий, которые они ковыряют вот уже почти месяц. Где-то внутри щёлкает тумблер, выключая всё, кроме работы и превращая его в следака: рой мыслей послушно выстраивается в колонны и марширует в заданных направлениях, пальцы привычно чуть подрагивают от напряжения и нетерпения. Внутри все тянет от кипучей жажды найти, доказать, проверить. Абсолютно выматывающее и абсолютно прекрасное состояние, перекрывающее всё остальное, включая усталость, голод и… оказывается, не всё. - … Так что я решил сгонять туда вечером, ну знаешь, посмотреть, кто отирается: лишним не будет. Дима отводит взгляд. Его участие подразумевается и отказ почти наверняка приведёт к недоумению. Все повисшие в воздухе вопросы можно услышать, даже если никто не открывает рот. Вдох-Выдох: - Я сегодня вечером не могу. Не надо быть гением, чтобы знать, что Игорю это всё не нравится. Он несколько месяцев буквально собирал Диму по частям после прошлого этапа «близкого общения» с Августом. И, понятное дело, не испытывает к тому вообще никаких теплых чувств. Он не высказывает накипевшее только из любви к другу. Но, само собой, рефлекс вечного прикусывания языка периодически даёт сбой. Даже не поднимая глаз Дима знает: это тот случай. Игорь спрашивает хлестко и больно: до звона в ушах, до желания замереть: -Чё там у вас с Хольтом? Пауза, в которую выясняется, что врать Дима умеет только себе. Он поднимает загнанный взгляд на напарника и абсолютно искренне молчит. «Пожалуйста, пойми меня вот так, ты же умеешь, мы же стая, ну». Игорь, видимо, и правда замечает в его глазах что-то важное, потому что наклоняется и переспрашивает тише и мягче: - Чё с Хольтом, Дим? Разлепить пересохшие губы для тихого «я не знаю» оказывается неимоверно трудно. Напряжение в глазах напротив сменяется какой-то всепрощающей тоской и у Димы невольно сжимается сердце. Вот как Игорь, оказывается, может. На плечо ложится родная ладонь и стискивает чуть сильнее, чем надо. Игорь тихонько кивает, мол, ладно, проехали, нормально же все. Ну или там «держись, все путём будет». Словом, вот все то, что обычно говорят обречённым. *** Дима умён. Звучит как откровенное хвастовство, но это правда. Ладно, до цепкости и поражающей воображение логики Игоря ему далеко, но похвастаться все-равно есть чем. И если бы он хотел, - если бы он действительно хотел, - легко бы ушёл от этой нарочито показной слежки. По-хорошему, это должно напрягать, но Диме забавно. Использовать один из своих запредельно дорогих дронов только затем, чтобы проверить, во что ты сегодня одет и ходил ли на обед – это откровенное баловство. Они оба знают, что это легко можно закончить в любой момент, но оба продолжают играть. Дима иногда лениво размышляет, насколько это неправильно, но каждый раз ситуация выглядит слишком детской, чтобы рассматривать её всерьёз. В конце концов, ни камер, ни жучков в отделе или у него дома нет, и даже элементарный трекер в телефоне, подошве ботинок или, скажем, брелоке на ключах отсутствует. А, главное, Август не боится быть пойманным с поличным и доказательства этому каждый день пиликают стандартной мелодией сообщения. Вот как сейчас.    «Ты не по погоде одет. Прошу быть аккуратнее» К середине дня теплая питерская серость обернулась эталонной промозглостью и ветер действительно стал колючим. Дима прячет улыбку и торопливо оглядывается, словно магазинный воришка. Ужасно не хочется, чтобы кто-то из коллег видел его таким. «Твои наёмники грохнут тебя, если заставишь возить мне ещё и парацетамол?» «Хотелось бы потратить остатки их терпения на что-то более стоящее» «Дойдёшь до букетов?» «Слишком просто» Дима откладывает телефон и судорожно выдыхает. Так, надо собраться и вернуться к работе. Если продолжить отвечать, все это может завести совсем не туда. Тем более, шутки с Хольтом частенько оборачиваются непредсказуемыми и неловкими ситуациями: ему нравится воспринимать любые пожелания буквально, эпатируя и дразня. Это тоже часть игры. Мечтаешь поскорее вырваться с работы? О, я помогу. Жалуешься на шумный ремонт дороги под окнами? Решаемо. Пишешь, что успел заскучать во время вечернего фильма… про эту историю Дима даже думать не будет – он все-таки на работе. Пытаясь урезонить самого себя, строгий внутренний голос замечает: «Итак, один из лучших следователей и один из самых влиятельных людей тратят свое время на упражнения в остроумии. Один не делает ничего потенциально полезного, второй не делает ничего потенциально плохого. Выход в ноль - это, конечно, тоже хорошо, но давай-ка постараемся пойти в плюс. Оторвись от телефона и загляни в кипу, оставленную Игорем». «Баловство, да» - отвечает сам себе Дима. Будто они просто мальчишки и дурачатся, подлавливая друг друга. Как когда-то совсем-совсем давно, в другой жизни, во время их первой встречи… «Баловство же, ну». Это слово почему-то необъяснимо сладко отзывается где-то под рёбрами. *** Дима очарователен. Бухгалтерия не может врать, это самая авторитетная комиссия по миловидности, ежедневно улыбающаяся ему всем составом. Да что там: даже тётя Люба из буфета смотрит на него особенно ласково. Пожалуй, с такими данными можно быть гораздо полезнее. Особенно, если прекрасно знаешь, какому человеку ты нравишься. После совсем плохих ночей, полных совсем плохих воспоминаний, одна и та же навязчивая мысль прилипает, словно ириска к зубам: «А вот он поступал так с тобой». До сих пор думать про это очень и очень больно. Но врать себе – совсем не дело. «Август использовал тебя» - говорит себе Дима принимая из рук в белых перчатках горячий фарфор, отвечая на сдержанные, отдающие телеграфом, сообщения, растворяясь в самом вкусном на свете запахе озона от теплых рук… Это факт, часть того, что между вами было и ничего этого не изменит. Вслед за этим проскальзывает холодная мысль о том, что он теперь имеет полное право поступить точно так же. Возможно, ему бы даже стало легче, если бы он увидел в глазах напротив непонимание и боль – отражение его собственных. Но тогда он не был бы самим собой. Дима не хочет мстить. Дима не хочет использовать того, кого… никого не хочет использовать. Да и невозможно начать заново, принеся с собой старые обиды. Они пообещали друг другу. Они договорились, и он тоже не может упустить этот шанс… Если подумать, между ними появилось столько неозвученых границ, тонкими лесками мин-растяжек расчертившими все их общение. Любопытно, как каждый из них самостоятельно изобрёл себе правила. Дима никогда не говорит о делах и новостях: ему важно быть бесполезным и знать, что его ждут именно таким. Тут, конечно, сказывается пережитый опыт. Август никогда не тянет его на свою территорию, видимо, боясь давить положением. Забавно, если подумать: даже в худшие времена он никогда не вынуждал и не форсировал события. Но, поди ж ты, вопросы чужой свободной воли для него в приоритете. А, может, на контрасте с жизнью в роскошных апартаментах, его просто развлекают свидания в хрущёвке. Дима тихонько смеётся. В целом, они оба просят об одном и том же; все это бесконечное «пожалуйста, видь во мне меня, как есть; цени во мне только меня». -Ну, я пошёл, ты давай там, это.. ну, удачи тебе, будь осторожнее, ладно? -А? А. Да, спасибо. – Дима запоздало соображает, что уходящий поразведать разного Игорь желает удачи почему-то ему, хотя все должно быть наоборот: - Ты там тоже береги себя, хорошо? -Как пойдёт! – отвечает тот с залихватской ухмылкой, и внезапно накатившая на Диму тревога рассеивается, не устояв перед шармом Громовской самоуверенности. Все будет хорошо. У них у всех всё обязательно будет хорошо. *** Дима опасен. Да, он старается решать вопросы мирно и быть хорошим парнем до последнего, но только идиот рискнёт полезть с ним в драку. Будь на то желание, он мог бы разбить стекло притормозившей рядом с крыльцом участка машины. Мог бы даже переломать руки в знакомых белых перчатках. Но он убирает так и не раскрытый зонт (вечерний Питер тоскливо и нудно тонет в дождевых потоках), открывает дверь и падает на заднее сидение. Неожиданно Дима осознает, что машина подъехала ровно в тот момент, как он вышел. Выходит, водитель запарковался неподалёку и какое-то время внимательно следил за входной дверью, чтобы эффектно появится. Вот позёр! - Вам за меня доплачивают, или вычитают? - Мне за вас просто платят. - Я ценный? Насколько? По шкале от промышленного шпионажа до военной провокации. - Я бы оценил вас как невосполнимые репутационные потери. Диме чудится, что в серо-стальных глазах, смотрящих на него через зеркало, вспыхивает теплый насмешливый огонёк, и он невольно улыбается сам. Прислоняется горячим лбом к стеклу и смотри на бегущие струйки дождевой воды. Хотелось бы хоть краем глаза увидеть, как Август отдаёт распоряжения на его счёт. Что-то вроде «проследите за контрагентом по поводу сверхсветочувствительной оптики в последнюю разработку, меня интересует, связывались ли они с кем-то ещё… и да, довезите моего доброго друга от работы до дома: не хочу, чтобы он шёл до метро в такую погоду». И его невольный водитель вежливо кивает, наверняка сдерживая обречённый стон. Отчего-то мысль о том, что его берегут, греет и волнует. Дима способен за себя постоять, но есть тот, кто хочет показать: тебе не обязательно быть таким рядом со мной. Не потому, что ты слаб. Потому, что ты в безопасности. Машина тормозит у подъезда, и Дима еле сдерживается от ехидного «может, вам вообще уезжать не стоит? Завтра всё равно сюда же». *** У Димы великолепная выдержка. Он мог бы перестать ходить кругами нервно вороша волосы (только уложил же, ну!) и спокойно заняться домашними делами. Но сердце стучит где-то в горле, и он безотчётно растирает костяшки правой бесконечными круговыми движениями горячих пальцев. Этот час он проведёт, прилипнув к окну: невозможно. Ничего невозможно делать, до тех пор, пока внизу не появится высокая фигура с идеальной осанкой (Август никогда не подъезжает прямо к подъезду – идёт пешком), а через несколько минут дверной звонок не разразиться трелью, пробирающей от макушки до пальцев ног. Дима распахивает дверь, чтобы увидеть, как тусклый свет одинокой подъездной лампочки драматичным театральным гримом расчерчивает строгое острое лицо, на котором тихонько разгорается неожиданно робкая улыбка.   -Извини, я опять раньше. Надеюсь, ты тоже соскучился. Дима знает какой он. Но все это почему-то сейчас не работает.