Венок из папоротника

Не первую ночь молодой леший сидел на краю Калинова моста, скрытый ворожбой Навьего леса. В свете юного месяца клубился дым, зоркие глаза наблюдали за гуляниями в людской деревне, что располагалась напротив моста. Люди плясали, прыгали через костры, девицы плели венки на суженого, пуская по воде. Не по Смородиновой реке, та лишь для покойников и нечисти всякой. Над нею и мост Калинов, в царство мёртвое ведущий. Андрий опустил глаза к реке; сразу и не сказать, что в ней мавки, русалки, да водяные обитают. Уголок рта лешего чуть дёрнулся; ему уже давно нестрашна вся нежить Нави. Словно услыхав его, вода забурлила, вспенилась и над поверхностью показалась макушка, цвета осенней листвы. Бледные руки утопленника потянулись к краю моста, и юноша выплыл полностью, садясь рядом с лешим. Очи его мерцали, будто льдинки на солнце, рубаха прилипла к телу, с кудрей стекала вода. — Снова на людей глазеешь? - влажные пальцы потянулись к табачным листьям, за что леший без зазрения совести шлёпнул по ним веткой. — Не тронь, пока не обсох – погасишь, - покосился Андрий на русала. Тот обиду не держал, лишь улыбнулся криво; шрамы прорезали бледное лицо. - Так и не вспомнил настоящее имя? Русал покачал головой, улыбка чуть померкла. — Никак. Лишь огонь вспоминается да ножи раскалённые. — Коли так, останешься Нафаней, - смех лешего напоминал треск поленьев в костре. Леший помолчал, вспоминая, как в Лесу стоял шум; водяные нового утопленника, через реку провели. Кто-то совсем юного молодца замучал и в реке утопил. Так бы глядишь, просто светлым духом стал, а его словно нарочно в мёртвую реку сбросили, чтобы после смерти нечистью стал. Мавки быстро его к себе прибрали; некрещённый оказался, да и умер не своей смертью. Никогда Андрию не нравились водные и речные духи, не умели они с уважением к лесу обращаться, то цветов нарвут, то на ветках так раскачиваются, что те переломаются, то зверьё распугают. А вот новый русал тихий был. У моста сидел себе, венки плёл и по воде пускал. И лешего не шугался, как прочие. Позволял рядом сидеть, пока тот за деревней наблюдал, да табак курил. Так бы они и сидели в тишине, пока однажды Андрий не заметил, как утопленник глядит на него. — Глазеешь. Русал чуть улыбался; пальцы продолжали ловко вить венок из берёзовых ветвей. — Я на тебя, ты на людей, кто ж запретит? Леший выдохнул дым. — Как звать тебя? Тут-то и оказалось, что почти ничего он и не помнит из жизни человеческой. Даже имени собственного. Ничего, кроме лица матери и того, что от неё кострами пахло. — Что ж, покуда не вспомнишь, буду тебя Нафаней звать, - посмеялся Андрий. Русал облил лешего с головы до ног. Сейчас же, всё ещё Нафаня, прильнул к чужому плечу, смахнув сухие листья с него. — Ты родом из этой деревни? Потому приходишь сюда? Андрий чуть кивнул. — Когда я на свет появился, нас у матери двое оказалось. В деревне тогда голод стоял, не росло ничего, дети хворали. Захотели люди духов задобрить. Вот и отнесли одного в Лес. Думали, что меня морозы погубят. Один леший пожалел меня, забрал к себе. У него много таких детей, как я было. Обратил меня, научил за лесом смотреть. А как я подрос, то увидал, что в деревне этой мальчишка, с которым мы как две капли воды схожи. Тогда-то мне правду и рассказали. Прихожу теперь сюда, нет-нет да иногда и удаётся брата увидать. У него-то век короткий, это мне в Нави одному вечность вековать. Нафаня поправил венок из папоротника в светлых волосах лешего. — Одному ли?