Из любви

Арману нравилась боль. На самом деле, для Дэниела это не должно было стать таким уж откровением, но контекст этого был непредсказуемым. Дэниел знал, что Арману нравилось причинять боль: доминировать, оставлять укусы и засосы, метить чужое тело, как будто он впервые за долгое время дорвался до чего-то, что по праву может считать своим. Чего Дэниел не знал, так это того, что Арману нравилось получать боль. У него не было возможности выяснить этого, если так посудить; будучи человеком, он не мог бы причинить Арману даже легкого дискомфорта, несмотря на то, как сильно иногда хотелось сжать в руке тонкую бледную шею до гематом или накрутить рыжие кудри на пальцы и дернуть так, чтобы пару локонов точно оторвать. Это были не самые лучшие периоды его жизни, вспоминает Дэниел, и это определенно никогда не исполнилось бы в реальности. Те порывы были скорее из самозащиты, делает вывод он. Его загоняли как добычу в сеть или жертвенного агнца на заклание, не позволяя нигде остановиться надолго или отдохнуть, будучи преследуемым его ночным кошмаром с лицом херувима, и в те дни ему приходили в голову самые мерзкие мысли. Но сейчас, уже будучи вампиром, он мог это почувствовать. Дрожь под пальцами, когда он сжимает в ладонях его мягкие плюшевые бока, впиваясь клыками в шею Армана. Арман говорит, что это нормально, когда Дэниел кусает неуклюже и больно, не всегда попадая прямо в вену с первого раза и сжимая челюсти слишком сильно — с возрастом пройдет, научится. И несмотря на завесу вечного молчания между ним и его Создателем, Дэниелу кажется, будто Арману на самом деле этого не хочется: то, как он прижимает его за голову крепче к сгибу своего плеча, словно мать, жмущая младенца к груди, и как сладко он выдыхает, прикрывая глаза. Дэниел мало знает про своего Отца во крови, и крупицы того, что он узнавал, намекали на то, что Арману причинили куда больше боли, чем заслуживает любой человек. Луи с тоской в глазах говорит что-то про Париж и голодных, злых религиозных фанатиков, которыми управлял ангел с рыжими кудрями; Мариус в один из холодных вечеров, когда Моллой собирал очередной макет города, возя кисточкой (одолженной самим Мариусом, и в этом не должно быть ничего такого, но чувствуется интимность и доверие больше, чем если бы разделся догола) по деревцу, бормочет словно сам себе про венецианские бордели и слезы в почти детских карих глазах. Дэниел знает, что Арман должен бояться боли, и потери контроля, и чувства беззащитности, и тот в самом деле, несмотря на рост и внешность, ощущался величественнее и неприступнее костяной махины Нотр-Дама. У него под ребрами гниет что-то последние пять столетий, а по позвонкам растут горные хребты, которые ни губами поцеловать, ни руками обнежить. Лежа вместе на кровати, застеленной одним из бархатных покрывал, которые Мариус скупал в каком-то приступе гедонизма, Дэниел сидит сверху на Армане, кусает пухлые губы напротив и теряется в ощущениях, мысли скачут с одного на другое, и он пальцами скользит под мягкий свитер, ловит задыхающиеся вздохи ртом («Дэниел, не спеши… Дьявол!»), пока случайно не сожмет тонкие запястья в руках слишком сильно — до пугающего хруста — и не услышит стон. Его потом успокаивали вдвоем — Арман и Мариус, оказавшийся рядом в мгновение ока, услышав его почти панические мысли. Ни двух пар крепких рук, ни ласковых поцелуев в волосах и на щеках не хватало, чтобы заставить его перестать плакать, слезы катились по шее на недавно подаренный кем-то из них двоих бежевый джемпер. — Все в порядке, Дэниел, так случается, все хорошо, — бормотал тогда Мариус, втирая нежные круги ему в спину. Ему было почти стыдно от того, что он перепугался сильнее, чем тот, кому он причинил боль, и от этой мысли было ещё хуже вдвойне. — Мне совсем не больно, все уже давно зажило, птенчик, посмотри на меня, — шептал Арман, прижимая его к себе и перебирая соломенные волосы. Вот только ничего не хорошо, он загнанно сопит в рыжий висок и без конца повторяет простипростипрости, когда без сил прикрывает глаза и засыпает от усталости, игнорируя стянувшие щеки кровавые слезы. Спустя несколько вечеров они смотрят фильм — 50 оттенков серого — и Дэниел не впечатлен. Они сидят втроем на диване, огромном и мягком, прижавшись друг к другу. На Мариусе шерстяные брюки и дорогое белое поло, размеренными движениями он поглаживал бедро Дэниела, который закинул ноги ему на колени; Арман кутался в одну из толстовок самого Дэниела, опустив голову ему на плечо. Мариус, кажется, разделял его мнение: смотрел на экран из вежливого интереса, но голубые глаза чаще с нежностью наблюдали за двумя вампирами под его боком. Однако Арману нравилось. На всякую пошлость он хихикал, на деревянную невинность главной героини — закусывал улыбку, а при виде постельных сцен черные зрачки заполняли всю кофейную радужку. Дэниел поднял вопросительный взгляд на Мариуса, на что тот покровительственно улыбнулся. «Ему правда нравится такое?» — осторожно спросил он мысленно, наблюдая, как огромная ладонь разминала его ступни через носки. «Еще человеком Амадео любил необычные методы получения расслабления. Возможно, ему не хватает твердой руки и крепких розог» — Мариус задумчиво кинул взгляд поверх его плеча на Армана, кажется, даже не заметившего, что они общались через Мысленный Дар, — «Но едва ли он признается в этом кому-либо. Даже себе». С тех пор Дэниел смотрел на своего создателя немного иначе. В голове крутилось множество мыслей: следует ли ему поднять этот разговор? Предложить попробовать что-то новое в постели? Но Арман молчал и никаким образом не показывал, что его это действительно как-то интересует. Дэниел смотрел, как он до крови впивается в свои ладони, как намеренно стискивает его волосы, когда он пьет из шеи Армана, чтобы клыки надавили сильнее. И каждый раз казалось, что ему становится легче дышать в такие моменты. Мариус пожимал плечами и водил костяшками пальцев по лицу Дэниела в незамысловатой ласке: — Ему часто приходилось терпеть боль, будучи совсем ребенком. Я сам наказывал его кнутом, когда он сбегал и напивался, будто избалованный мальчишка. Возможно, он думает, что через боль становится лучше, — вампир безучастно смотрел в одну точку, погрузившись в свои мысли, — как монахи, носившие вериги, дабы истязать свою плоть. Фарид говорит, что все дело в психологической травме («Серьезно, Дэниел, отведи его к специалисту, вам можно тройную терапию оформлять»). Арман не чувствует себя достаточно уверенно и подсознательно считает, что не заслуживает любви. Что любовь можно получить только через страдания. Он и так настрадался вдоволь, хочется крикнуть Дэниелу. Страдал с Луи и Лестатом, но ни тот, ни другой не полюбили его так сильно, как это сделал Моллой. Он читает статьи с названиями, от которых у него происходит короткое замыкание в мозгу. «Как доставить удовольствие своему сабу», «Десять способов правильного наказания», «Боль как способ расслабиться». Возможно, у него немного болит голова. Мариус смотрит на него скептически. После их многовековой разлуки они с Арманом ходили по тонкому льду, каждый раз оказываясь в опасной близости от очередной ссоры, отчего он стал очень аккуратен в их отношениях. Стараясь лишний раз не провоцировать и не напоминать о пожаре в Венеции и парижских катакомбах, послушно говорил «Арман», хотя с губ рвалось нежное «Амадео». — Ему это нужно, — старался убедить Дэниел, выглядя побитым щенком, — а я не смогу. Мариус смотрел с тоской и почти раскаянием в глазах, и на его холодном мраморном лице римского бога эти эмоции выглядели чужими: — Я не переживу еще столетие без него. Хватило пяти. — Мы просто спросим его, и если он окажется против… — он запинается, и тогда Мариус продолжает вместо него: — Он будет в ярости. Помолчав, он добавляет: — Он считает, что Амадео мертв, и из его останков возродился бесчувственный лидер театра вампиров Арман. Хотя внутри он все тот же мальчик, который ластится под нежную руку и игриво хохочет на угрозы, что эта рука его выпорет. Они решают сделать это спустя несколько вечеров. Дэниел специально выпивает троих преступников за раз, и он знает, что Мариус тоже утолил жажду сполна. Его кожа будто стала чуть менее бледной, но в остальном он почти не изменился — волосы жидким шелком отливали под светом фонаря, собранные в пучок умелыми руками; глаза блестели небесной глубиной, но в этот раз в них была эмоция, которую Дэниел раньше в них не замечал. Предвкушение. Арман лениво листал что-то в телефоне, когда они зашли, развалившись поперек кровати на животе. Красная рубашка — наверняка Мариуса, учитывая, как она на нем висела — задралась на спине и сползла с одного плеча, оголяя соблазнительный изгиб ключицы. Снизу на нем были только простые серые боксеры, и на секунду Дэниелу пришлось сглотнуть, чтобы не поперхнуться. Вид стройных ног и округлых ягодиц всегда выбивал у него почву из-под ног, заставляя терять связность мысли. Арман поднял на них вопросительный взгляд, и Дэниел почувствовал твердую руку, мягко подталкивающую его в спину. Они оговорили с Мариусом, что лучше об этом спросит сам Моллой. Арман слишком любит своего единственного недолетка, чтобы злиться на него слишком долго, даже если эта идея оскорбит его. — Дэни? — осторожно позвал Арман, настороженно глядя на них, — Тебя что-то беспокоит? Он смог лишь помотать головой и подойти ближе к кровати, усаживаясь на край, чтобы собраться с мыслями. Временами ему было трудно формулировать предложения, и он все еще иногда впадал в состояние апатии и безразличия, как в те дни, когда мог лишь бездумно клеить макеты. Дэниел постарался начать беззаботно, но в тоне голоса все равно звучала дрожь, заставляя Армана на кровати напрячься. — Босс, помнишь, мы с тобой как-то говорили про эксперименты, ты еще шутил, что ничего нового я тебе уже не покажу, и я видел в ноутбуке закрытую вкладку, на самом деле много вкладок, вероятно, мне стоит показать тебе режим инкогнито или кнопку почистить историю, и в общем там видео было, я имею в виду, я не хотел лезть, просто так вышло, и… — он выпаливает на одном дыхании, ощущая, как с каждой секундой взгляда пристальных карих глаз ему становится говорить труднее, и он опять боится сказать что-то не так, и он может лишь сбивчиво говорить первое, что приходит на ум. В этот момент его останавливают крепкие руки, обхватившие его сзади, засталвяя вновь почувствовать себя целостным и защищенным. Твердая грудь Мариуса прижимается к его спине, и Дэниелу хочется видеть его лицо в этот момент, но он не может отвернуться от выглядящего таким уязвимым Армана, который совершенно не понимал смысла этой сцены. Голос Мариуса был глубоким и богатым, почти пленяющим, когда он начал говорить: — Дэниел хотел спросить, не против ли ты попробовать сегодня вечером кое-что из того, что мы с тобой часто испытывали под покровом венецианских ночей, когда ты лежал в моей постели, раскинувшись на красном бархате, как самый чудесный из херувимов, — он протянул руку к лицу недолетки, позволив себе аккуратно заправить непослушные рыжие кудри за ухо. То, как соблазнительно Мариус описал их ночи, заставило Дэниела на секунду почти заревновать к тому, что он не мог оказаться там рядом с ними. Это было глупо, его даже не существовало тогда, и все же так хотелось, хотелось целовать теплого Армана — Амадео, когда тот еще не приобрел эту вечную усталость во взгляде. Арман почти кокетливо улыбнулся, притягивая его в свои объятия, и на секунду с плеч Моллоя свалился огромный груз. — Дэниел, дорогой, если ты хотел попробовать что-то, тебе следовало просто спросить, я бы показал тебе, — он принялся осыпать лицо недолетки поцелуями, забираясь руками под одежду, без нажима поглаживая грудь и живот. Дэниел замер и вцепился руками в рубашку Армана. Очевидно, их поняли не совсем правильно. Очевидно, он сейчас разозлится и… «Тише, птенец» — голос Мариуса в его голове звучал как благославление. — Мы имели в виду, — начал старший вампир вслух, осторожно обхватив щеки Армана и отстранив его от шеи Дэниела, — не хотел бы ты попробовать... наказание? Как те, когда ты сбегал с уроков или устраивал беспорядок, зная, что мне донесут об этом, когда я вернусь в палаццо. И мне приходилось класть тебя к себе на колени, как провинившегося ребенка… — Хватит, — оборвал его Арман ледяным тоном. Дэниел вздрогнул. Внезапно вся эта затея показалась ему абсурдно неуместной, и хотелось свести все в шутку, или попросить прощения, потому что пустое выражение лица вампира ранило сильнее всех на свете оружий. У него заболела грудь, и, высвободившись из рук Мариуса, он подполз к Арману, который сидел в изголовье кровати, глядя себе на колени с каким-то тихим бессилием. Дэниел прижался к боку создателя, нежно беря его аккуратные, почти женственные в своей красоте пальцы в свои, грубоватые и мальчишеские. Кровать прогнулась с другой стороны, и он увидел, как Мариус зеркалит его положение, осторожно кладя свою ладонь на грудь Армана. — Прости, — бормотал Дэниел, нежно целуя чужие костяшки, — Мы лишь хотели как лучше. Я подумал… вдруг тебе этого хочется. Я ошибся. Арман сидел с нечитаемым выражением лица, прежде чем тяжело выдохнуть. Глаза пустые и стеклянные, как будто он был не здесь, и руки слегка дрожали мелким тремором. Он прикусил губу клыками почти до крови, говоря с намеренным безразличием: — Ты не ошибся. Я хочу. Но не готов довериться в этом кому-то вновь, — его лицо казалось почти мученическим, а ресницы дрожали, как крылья бабочки, как будто он не решил, хочет закрыть глаза или смотреть перед собой. Мариус протянул руку к щеке Армана и нежно улыбнулся, прижавшись своим лбом к его: — Не нужно доверяться кому-то. Доверься нам, мне и Дэниелу. Пусть нас с тобой и разлучили пять столетий, я надеюсь, что еще немного знаю своего недолетку. А дорогой Дэни любит тебя куда аккуратнее и нежнее, чем когда-либо смог бы я; он будет рядом и не позволит мне сделать ничего, что тебе не понравилось бы. Он не стал говорить очевидной вещи, что Дэниел не смог бы его остановить, если бы он действительно хотел причинить вред Арману. Но он не хотел, и Арман это понимал. Он нервно улыбнулся, откинув вьющиеся локоны с лица: — Будешь снова моим Мастером? Мариус любовно поцеловал его в уголок губ: — Всегда. Арман притянул Дэниела к себе, зарывшись носом в светлые волосы на затылке. — Как ты хочешь это сделать, Дэни? Моллой позволил Арману тереться щекой о свою собственную в простой ласке, пока обдумывал вопрос. Нужно было начинать с чего-то малого, с чего-то знакомого. Он перевел взгляд на Мариуса, который с нежной улыбкой наблюдал за ними двумя. — Что ты там говорил про класть на колени? Вампир рассмеялся богатым, низким смехом, и от этого ноги Дэниела слегка задрожали. Не только его, заметил он, все еще держа в объятиях Армана. В мгновение ока их обоих повалили на спины быстрым жестом, когда Мариус неуловимо для чужого взгляда приблизился к ним. Он поочередно поцеловал каждого из них, и Дэниел мог поклясться, что от одних поцелуев этого мужчины что-то горячее сворачивалось внизу живота, заставляя ныть от возбуждения и жара. Все в Мариусе было такое — сильное, властное и уверенное. Он спокойно вёл в поцелуе, сминая губы и прихватывая их своими длинными — намного длиннее, чем у него самого или Армана — клыками, толкался в рот языком. В конце он прикусил свой собственный, чтобы древняя густая кровь наполнила рот недолетки, и Дэниел мог лишь заскулить, продолжая тянуться за чужими губами, когда они оторвались от его. Вскоре Мариус перевел большее внимание на Армана, поглаживая его бедра и щипля соски прямо через рубашку. — Следует ли мне наказать тебя, птенец? Такой непослушный… — пробормотал он, сжав в кулак вихры рыжих волос и дернув, заставляя Армана простонать, — такой избалованный. Как думаешь, сколько ударов ты заслужил? Отчего-то Дэниел легко уловил контекст вопроса. Сколько ты хочешь попробовать сначала? Он был уверен, что Мариус специально дал Арману возможность управлять ситуацией. — Ах, не знаю, papà. Двадцать? — Арман выгнул шею вслед за оттягивающей его рукой, выставляя изгиб кадыка. У Дэниела заныли клыки. — Хороший мальчик. Пока Мариус укладывал Армана себе на колени, лицо Дэниела пылало. Была ли эта часть с папой и похвалой привычной в их тогдашних отношениях? Судя по тому, как его создатель легко подчинился правилам игры, это было далеко не в первый раз. — Дэни? Он посмотрел на Мариуса, и у него перехватило дыхание. На его коленях с задранной вверх задницей лежал Арман, который выглядел невиннее ангела и развратнее порноактрисы одновременно, боксеры спущены до лодыжек, а пухлые бедра слегка раздвинуты в стороны. — Не мог бы ты подержать его голову для меня? — Мариус уверенным жестом протянул ему руку, и он позволил усадить себя сбоку от вампира. Тогда он сдвинул Армана у себя в руках так, что его голова лежала на ногах Дэниела, а бедра все также оставались на коленях Мариуса. — Что ты скажешь, если будет неприятно? — спросил он недолетку, массируя круговыми движениями его ягодицы. — К… красный… — с запинкой прошептал Арман, прижимаясь щекой к бедру Дэниела. — Ты должен считать каждый удар. Нет счета — нет удара, начинаем заново, — спокойно объяснил Мариус, и в этот момент Дэниел на долю секунды захотел сам оказаться задницей кверху. Старший вампир лукаво улыбнулся, услышав его мысли, — Готов? — Да. Первый шлепок был не столько болезненным, сколько неожиданно громким. Упругая ягодица красиво дернулась и слегка порозовела, на его коленях Арман издал полузадушенный стон: — Один. Второй был таким же слабым, просто разогревающим другую ягодицу, но с третьего Мариус начал бить серьезно, приговаривая между ударами: — Что мне с тобой делать, непослушный мальчишка? — шлепок, — Ведешь себя как сопляк, — шлепок, — Я делаю это ради тебя. Тебе так будет лучше. На седьмом ударе из глаз Армана потекли слезы, пачкая брюки Дэниела, и он нежно водил пальцами по его лицу, стирая влагу, баюкая в своих ладонях. Казалось, именно этого он так долго и хотел, чтобы кто-то сделал это для его блага, а не из злобы, чтобы он стал хорошим, хорошим мальчиком своего мастера… — Не слышу счет, — жестко напомнил Мариус, сжимая в руке красную ягодицу, заставив Армана заплакать еще сильнее. — Че… Чет… Ч… Вампир напрягся, начав поглаживать недолетку по спине. — Мне остановиться? Арман отчаянно замотал головой, открыл заплаканные глаза и выдохнул на одном дыхании: — Четырнадцать. Шлепки продолжились, по три на каждую сторону. На последних все бедра Армана были трогательно красными, и Дэниел отчаянно смотрел на его лицо, ища любые признаки дискомфорта. Это наказание приносило удовольствие Арману, но его самого пугало. Он опасался боли и, вероятно, никогда не смог бы понять его. «Все хорошо. Ему приятно, взгляни на него» Дэниел проверил Армана, который теперь безудержно плакал на их коленях, красные полосы залили все лицо и шею, но его плечи были расслаблены, каждая мышца в теле словно стала мягкой и поддатливой. Мариус поднял его в свои объятия и осторожно уложил боком на кровать, так, что Арман дышал в его широкую грудь. Дэниел лег рядом, аккуратно приобняв его со спины, боясь потревожить ушибленную кожу, хотя знал, что она быстро заживет. — Все хорошо, мой Ганимед, такой хороший мальчик, так идеально принял свое наказание, я так горжусь тобой, милый птенчик, mio figlio, — шептал Мариус, нежно укачивая Армана в своих руках, пока тот икал и позволял слезам капать на чужое плечо. Мариус прижал свое запястье к губам и прикусил, поднеся место укуса ко рту недолетки. — Пей, дорогой, пей, мой милый мальчик, ты заслужил, так хорошо постарался сегодня, — под его боком Арман издал какой-то звук, похожий на хныкание (и Дэниел был готов поклясться, что верил, будто его создатель не умеет издавать настолько пронзительных и милых звуков), припадая к его руке, как изголодавшийся ребенок. Дэниел зарылся носом в пахнущие гранатом кудри, позволяя себе прикрыть глаза. Он не понимал его стремление к боли. Но если Арману от этого хорошо, он мог это принять.