На крыше замка

Пылающий огненный диск постепенно утопает в линии горизонта, прячется за пальмовыми листьями и низкими домами царского города. С ним постепенно отступает и мучительная жара, место которой по-праву занимает свежий вечерний ветер, скользящий почти невесомо по оголенным лицам и кистям рук двух молодых мужчин.  Склонившись перед Создателем на крыше своего замка, царь благодарит Бога за то, что сжалился над ним и так милостиво продлил его жизнь на ещё один прекрасный день. Он молит Его позволить ему и его народу узреть и завтрашний рассвет, тоже.  Йонатан терпеливо ждёт своего царя, подставив лицо мягким порывам ветра. Как приятно он холодит разогретую кожу.  — Он любит тебя, — говорит Йонатан, подняв мечтательный взгляд к небу. — ещё бы, ты такой отважный воин и преданный слуга.  Давид смущенно улыбается, отряхивая свои пурпурные одеяния, и присаживается на подушку у его ног. В первую очередь он был Йонатану другом, только потом уже царем, коим стал благодаря его самоотверженности.  Только с ним Давид ощущается себя обычным человеком, а корона становится не более чем безделушкой в присутствии Йонатана.  — Я отважен лишь благодаря Ему, — отвечает Давид. — Моё сердце полно страха, тебе ли этого не знать, Йонатан? Последние солнечные лучи задорно танцуют на царских перстнях и короне, словно светлячки у костра.  — И всё же, ты рвешься в бой, словно дикий зверь, даже когда твоя армия уступает вражеской. Это ли не достойно божеской любви?  Давид молчит. Медные локоны царя развиваются на ветру, наступающая ночь вытесняет последние розовые оттенки с небесного полотна, заменяя их непроглядной тьмой.   — Сыграй что-нибудь, — просит Йонатан, и глаза царя тут же загораются факелом, словно только именно эти слова он желал услышать.  Давид тянется к старенькой Лире, ей уже почти с десяток лет, но он отказывается заменять её на новую. Под струнами он вырезал имя Божье, как знак тому, что все мелодии и слова посвящаются прежде всего Ему, как и всё, что делает царь.  Благодать ночи наполняет душевная мелодия. Пальцы царя скользят по струнам лиры, извлекая ноты, сравнимые лишь с теплым летним дождем, первыми весенними цветениями и смехом младенца.  Йонатан улыбается, спокойствие окутывает его душу и словно уносит в далекие края, которые не знают кровопролития и войны. Он любит музыку, особенно ту, что играет Бен Ишай.  Давид закрывает глаза, полностью отдаваясь музыке. Его брови сведены к тонкой переносице, украшенной россыпью веснушек, как ночное небо тысячью далеких звезд. Он сосредоточен, но в каждом его движении, в каждой морщинке и вздохе читается наслаждение и гармония.  На слове «гармония», что столь четко прозвучало в его голове, Йонатан приходит в восторг, словно наконец-то сумел разгадать тайну, терзающую его сознание по ночам.  Гармония между человеческой частью и божьей — это то, что так выделяет Давида среди других. Только сейчас Йонатан замечает, как возмужал Давид, что его лицо давно утратило юношеские черты и обрело шрамы и легкие морщины у глаз. Даже такие люди, как Давид, не застрахованы от проклятия старости, думает Йонатан, но Давид наверняка видит это иначе, как и всё остальное, впрочем. Душа поэта непостижима обычным людям. И вдруг мысли в голове утихают, будто их и не было вовсе. Тихий голос царя раздаётся точно в ритм мелодии. «Пусть пойду долиной смертной тени,  не устрашусь я зла,  потому что Ты со мной;  Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня». Его пение, как шелест листвы, заставляет волосы на руках Йонатана встать, слезы выступают на светлых глазах.  Но голос затихает, вместе с ним и мелодия. Давид бережно откладывает лиру и поднимает взгляд на Йонатана. Он просит его не утирать слезы, ведь их не стоит стыдиться.  — Я пролил слез больше, чем кто-либо другой в этом мире, — говорит Давид, отстраняя ладони Йонатана от его лица. — Богу милы одинаково как слезы, так и смех. Будь благодарен Ему за то, что наградил тебя чувственным, мягким сердцем. Нет проклятия страшнее каменного сердца и холодной души.  — Но как Господу может быть мила слабость? — Иногда слезы являются проявлением куда большей мужественности, чем громкий рык и взмах мечом.  Царь позволяет Йонатану снять с себя корону, размотать судру цвета беспокойного моря, и укладывает голову на подушку у его ног. Ткань одеяний Йонатана почти не колит кожу, тяжесть короны заменяет легкое касание руки.  — Я не такой бесстрашный, коим кажусь, — говорит Давид, возвращаясь к их незаконченному разговору. — смерть пугает и меня тоже, но я доверяю Ему. Я знаю, что Бог не покинет меня, это придает уверенности.  — Твоя мужественность проявляется как раз в том, что несмотря на страх, ты все равно исполняешь его волю, — говорит Йонатан. — ты мог бы отступить, отказаться, попросить Его найти тебе замену, но ты беспрекословно подчиняешься Его слову.  — Да, наверное, ты прав, — заключает Давид. Больше они не произносят ни слова. Разглядывая далекие звезды, каждый размышляет о своем: Йонатан о том, что такой человек, как Давид, видит в нем? Почему именно к нему тянет царскую душу? Давид же благодарит Бога за то, что даровал ему человека, который видит в нем те стороны, что скрыты от его собственных глаз.