Когда-нибудь перестанет болеть

      Что это? — вопрос, который возникает первым.       Почему болит? — мысль, которая неизбежно появляется каждый грёбаный раз.       Кэйя смотрит в ярко алые глаза в своих снах с таким благоговением, словно поверил в Селестию, а она шлёт ему знак. Это бред, он понимает, но глаза в воспоминаниях — воспоминаниях ли? — они смотрят, смотрят светло и задорно. Он не может проснуться, опасаясь, что больше не увидит их. Страшно. По утрам просыпаться страшно. Закрывать глаза ещё страшнее. Он не хочет просыпаться вообще.       Кэйя не верит, что здоров — разве может здоровое сердце так болеть. Временами сжатую в кулаке руку сводит в судороге на рубашке — уже десятая за два месяца идёт на выброс, пуговицы не выдерживают, как не выдерживает и он сам. Ему больно до вечно прокушенных губ — они не успевают заживать, ранки остаются маленькими болезненными корками внутри и снаружи. До искр перед глазами — они слепят яркими всполохами света под веками, выжигая портрет человека, который сводит всё физическое и моральное здоровье Кэйи к абсолютному нулю. Не может здоровое сердце так болеть.       — Но оно болит, — словно мантру повторяет Кэйя, сидя за барной стойкой и гипнотизируя здоровым глазом лёгкие и размеренные движения крепких рук. Появляется мысль всё-таки обратиться к лекарю, но быстро отметается. Ему уже когда-то проверяли состояние внутренних органов, ему хватило нескольких дней самобичевания о том, какой он жалкий.       — Что ты сказал? — сегодня Дилюк в тёмной шёлковой рубашке, и Кэйя не может отвести от него расфокусированный взгляд. Закатанные рукава, покрытые шрамами руки — доказательсто, что человек перед ним воин, закалённый не одной битвой, высокий хвост — Дилюку до невозможности идёт именно такой вариант причёски. Уставшие глаза. Глаза? Кэйя не видит глаз и начинает паниковать, когда сердце снова пропускает удар — почему он продолжает ждать, когда на него посмотрят. — Кэйя.       Альберих отмирает, когда названый брат делает едва заметное движение в его сторону, но сознание, вернувшееся во взгляд погибшей нации, остановило. Дилюк медленно расслабляет плечи и возвращается к своему занятию, но теперь косится на Кэйю, чьё сердце не выдерживает ни внимания, ни его отсутствия.       Больно смотреть. Больно не смотреть. Руки падают, когда Кэйя замечает, что они сами собой тянутся за хозяином винокурни. Он совсем ничего не понимает, почему когда Дилюк вернулся, почему после такого долгожданного разговора, почему когда стало легче, стало так тяжело. Эта невидимая болезнь стала его проклятьем, но идти с жалобами в собор Кэйя до скрипа в зубах не хочет. Он что-то упускает, но не может понять, что именно, а ответ, казалось бы, совсем перед носом — нужно лишь поймать.       У Кэйи ушло много времени на восстановление после той злополучной ночи, когда Дилюк впервые занёс на него своё оружие — глаза и тело запомнили, картина этого огненного гнева сохранилась на подкорке и долгое время напоминала о себе во снах огромным фениксом и ненавистью в побагровевших от ярости глазах, когда дрожащим комочком рыцарь валялся в казармах и пытался игнорировать боль от ожогов в руках. Но у него никогда не получалось игнорировать Дилюка. Он мучился чувством вины и противоречиво хотел кричать от обиды на своего "брата", ведь Кэйе тоже было больно, ему тоже было страшно. Он тоже остался совсем один, а жизнь несправедлива к ним обоим. Ко всем жизнь несправедлива, но почему ошибся только он, приёмный брат, предатель, младший, которому в день смерти их отца не хватило внимания.       Но когда некоронованный король Монштадта вернулся в родные земли, а на улицах города объявился так называемый Полуночный Герой, Кэйя уже не хранил в себе всю ту боль дикой концентрацией в груди, она равномерно и медленно растеклась по венам, мешаясь с кровью, а с каждым прожитым без Дилюка годом чувстовалась всё меньше. Кэйя кривится и шутит про количество пролитой вместе с этой обидой крови за эти три года, но даже в голове это звучит жалко. Он не был прощён и не простил, но, казалось, отпустил и жил дальше. В глазах напротив тоже уже не было уничтожающего всё на своём пути гнева, от которого первый год Кэйя задыхался в своих кошмарах. Он не раз думал, а видел ли Дилюк кошмары. Яркие сны, наполненные болью, отчаянием и страхом. Видел ли там его шокированный взгляд, что вообще было для него самым запоминающимся той ночью и видел ли, что сделал с ним. Об этом никто из них так и не сказал ни слова. А рыцарь, конечно, не исключал, что застаревшая и покрытая слоем пыли боль тоже долгое время не давала Дилюку спать спокойно. Спал ли он вообще в своём путешествии — оно было опасным, рассказы и вырезки отдельных столкновений из него он слышал из первых уст, когда они начали говорить.       Кэйя думает, что они были совсем ещё детьми. Когда-то казалось, что жизнь кончена, а его всегда будет преследовать страх разоблачения и навязанная ему тяжёлым двуручным мечом ненависть.       В груди покалывает, он трясёт головой — снова окунулся в воспоминания. Такими темпами он проспит свою жизнь. Кончики его пальцев онемели, клонит в сон. Он же немного выпил, время ещё детское. Кэйя не понимает, что с ним творится, но ему определённо это не нравится. Мысли о том, что всё это снова повторится завтра, заставляют громко выдохнуть, и это в который раз привлекает внимание бармена. Кэйя вылавливает блеск рубиновых глаз и вдыхает его как воздух. Понимает, что засиделся и по-хорошему ему надо идти домой, в холодную квартирку недалеко отсюда, которая встретит его запахом тёмного одиночества и голой чистоты. Он вообще-то совсем не одинок, но сейчас чувствует себя именно таким. Он не хочет уходить, претит мысль оставить Дилюка здесь, отзывается болью в сердце опять. Рука сжимается на груди — о чём ты говоришь, твоё сердце и сейчас болит, дурак. Пора с этим самобичеванием заканчивать.       Кэйя встаёт с насиженного места у бара под тяжёлым взглядом мимо него. Он не надеется, что эти глаза посмотрят прямо в его на весёлое "до завтра, братец", поэтому не ждёт ответа, просто уходит, вдыхая холодный вечерний воздух за пределами шумной таверны. Только сейчас он всем телом действительно ощущает, насколько сильно замёрз. Медленно вышагивая к выходу из города, игнорируя любой поворот в сторону дома, он вспоминает.       Вспоминает тот момент, когда они впервые встретились после долгой разлуки — казалось бы, должна быть драматичная сцена, как в самых слезливых бардовских песнях, но всё было не так. Только документация в руках рыцаря рисковала тогда разлететься по площади — это было лишь мгновение слабости, но Кэйя уверен, что видел, как дёрнулось безэмоциональное лицо брата, черты которого со временем начали стираться из памяти, оставляя только пылаюший огненными цветами гнев. Эта картина уже не снилась ночами, не вызывала страха, ну или Кэйе так казалось, в конце концов прошло три года. Они оба уже не те бестолковые дети, наворотившие будто бы нерешаемых проблем в собственных судьбах. Они два взрослых человека, понимающих, что им нужно поговорить. Не разбрасываться обидами и беспомощной злостью, а высказаться и быть выслушенными. Тогда по городу ходило много шёпотков, неприятных слухов о том, что же между ними всё же случилось. Кто-то жалел Альбериха, защитника, оставшегося в городе на все эти три года, выкинутого из родного дома собственным братом, кто-то говорил, что именно Кэйя предал доверие Дилюка. Ничего из того, что он слышал не было правдой, но и полной ложью тоже.       — Вас долго не было, господин Рагнвиндр.       — Сэр Кэйя...       В этих воспоминаниях Дилюк смотрит на него, но кажется, это был единственный их разговор, когда Кэйя чувствовал себя увиденным.       — Вы изменились, сэр Кэйя, — он действительно рассматривал его. — Стали выше.       — Возможно, нам следует...       — Поговорить.       Они закончили фразу одновременно, но оба поняли, что думают об одном. Это заставило выдохнуть и улыбнуться. Кэйя тогда с огромным облегчением подметил, как появились небольшие морщинки в уголках губ Дилюка, когда тот улыбнулся. Это уже не та яркая и задорная улыбка маленького мальчика, мечтающего воплотить в себе все идеалы своего отца — она спокойная и местами грустная, но заставила сердце биться снова. Понять, что смотрел на названого брата, затаив дыхание. Им обоим друг друга не хватало. Они оба хотели и боялись этой встречи одновременно.       — С возвращением, Дилюк.       Когда Кэйя в очередной раз выныривает из воспоминаний, то уже давно за пределами Мондштадта. Ночной ветер заставляет ёжиться, но чужая улыбка в отголосках прошедших событий в собственной голове вызывает эфемерное тепло. Ему давно следует разобраться в себе, понять, почему его размеренная жизнь пошла под откос из-за какой-то непонятной боли. Где-то в глубине сознания, Кэйя уверен, что знает ответ, но категорически не хочется его искать. Однако невозможно вечно играть в догонялки с рассудком. Он хочет просто приходить домой и, не думая ни о чём, ложиться спать, шагая в следующий день и зная, что он наступит, а не бояться, что завтра он просто не захочет открывать глаза. Останется лежать в своей кровати, заморозит себя и свою память в одних и тех же событиях. В яркой улыбке, от которой в реальности осталась её взрослая тень, направленная в глазах Кэйи на кого угодно, но не на него.       — Архонты... — под рёбрами снова начинает ныть, и Кэйя останавливается, прикрывает глаза. Дышит. Спокойно, всё ведь хорошо. Не скрытыми под перчатками костяшками пальцев трёт глаз. Внезапно хочется оттянуть кожу и снять с себя голову. У него ноль мыслей, но почему мозг готов взорваться, будто он переполнен. Если его поразила какая-то душевная болезнь, то почему нет этой болезненной точки, концентрированной точки столкновения мыслей, пересечения травм и болезненных воспоминаний, от которых каждый раз расползается магма, рискуя затопить и сердце, и его самого. — О...       Предплечье вдруг простреливает болью. Кэйя рефлекторно отскакивает в сторону, разворачиваясь всем корпусом, и принимает боевую стойку, готовясь нападать. Он сразу даёт себе мысленную затрещину — как можно так витать в облаках, зная, что в любой момент можешь наткнуться на опасность, рыцарь или кто. На него выпрыгивает какой-то жалкий хиличурл, размахивая дубинкой и несётся на Альбериха, не подозревая даже, что тот будет последним, на кого он покушается. Кэйя только усмехается на отсутствие банального инстинкта самосохранения у чудовища, материализует меч и призывает стихию. Опытный глаз насчитывает троих, но рана на плече напоминает, что где-то за редкими деревьями прячется стрелок, возможно, не только он. Рука орудует сама, и в ледяном вальсе Кэйя быстро добирается до целей. Первый падает замертво, второй замахивается, но не успевает даже защититься, летит на землю мёртвым грузом. Последний видимый противник дальше, рычит, но также ничего не может, смерть добирается до него первее. В несколько лёгких прыжков Кэйя приближается к нему, резким движением меча лишая головы.       В состоянии аффекта он забылся, и место стычки выглядит, как кровожадная расправа над несчастными хиличурлами. Но Кэйя раздражён, а боль от раны только подстёгивает резкий прилив гнева в моменте. Беглым взглядом осматривает плечо — снова рубашка на выброс, она порвана и пропитана его кровью. Стрела прошла по касательной, поэтому ранение неглубокое и совсем неопасное. Нужно обработать, но сперва разобраться с остальными.       Кэйя бесится от такого наглого вторжения в его мыслительный процесс. Он точно помнит это ощущение — почти пойманная за хвост и жизненно важная мысль была прямо перед ним, но снова ускользнула и теперь даже не по его вине. Откровенно говоря, он уже и не помнит даже, о чём вообще думал перед тем, как его рубашка окрасилась в красный.       Эта злость не исчезает даже, когда его снова затягивает в ловушку сознания. Он видит перед собой спокойного Дилюка — они вместе сидят перед камином в прихожей их семейного особняка. Тихий и совершенно не гневный голос, он говорит о прошлом. В воспоминаниях этот разговор затуманился, но Кэйя помнит всё, как будто это было вчера. Он тоже тогда говорил о прошлом. Говорил, что скучал. Он не говорил о том, как старался убегать от любого напоминания об их ссоре, о самом Дилюке, потому что было больно. Он знает, что тогда человек напротив тоже о чём-то умолчал и продолжал умалчивать, но ему не нужно было слышать всё, чтобы принять его обратно.       Кэйя скрипит зубами. Вот снова. Почему снова болит? Почему, если это светлое воспоминание. Оно разливается теплом, но отдаёт горечью в его сердце. Ноги перестают двигаться, он останавливается и забывает, зачем вообще шёл. Он болен.       — Берегись!       Прыжок в сторону на чистом рефлексе. Мимо проносится огромная мохнатая тень митачурла с топором и в нескольких метрах от него огненный феникс. Сердце с грохотом ударяет комом в горле и останавливается. Всё вокруг перестаёт существовать, звуки затихают.       — Кэйя, что ты творишь? — яркие рубины глаз, гнев перемешанный с чем-то ещё. — Кэйя!       — Кэйя! — тяжёлый меч над головой и яростный крик в перемешку с болью рыцарь помнит, как сейчас. — Больше никогда не возвращайся на порог этого дома! Предатель!       — Кэйя! Отомри! Что с тобой? Ты ранен?       — Что... — слова застревают в горле. Он чувствует хватку на своих плечах и вдруг понимает, что сидит на земле, а перед ним... — Дилюк.       — Да, Кэйя, дыши. Ответь, что произошло.       Почему эти глаза снова на него не смотрят. Почему тело не слушается. Почему ему так больно. Это момент срыва, Кэйя понимает, что именно сейчас он не может всё удержать в себе. Он не может больше держать это в себе. В глазах всё плывёт, а в рубинах напротив появляется страх. Нет, не появляется. Он был там сразу — как только Кэйя почувствовал тепло чужих рук на себе, в глазах Дилюка уже был страх. Ты видишь меня?       — Кэйя, пожалуйста...       — Дилюк, — тот замолкает, но рук не убирает. Слушает. — Мне больно. Я не понимаю, что со мной, но у меня сердце болит каждый раз, когда я тебя вижу. А когда не вижу всё равно болит. Я пытаюсь быть здесь, но меня всё равно постоянно возвращает в....       В тебя, хочет сказать он. Ты постоянно рядом со мной в моей больной голове, но в реальности ты так далеко. Где ты, Дилюк, хочет спросить Кэйя, но молчит. Он вдруг понимает, что далеко ведь не его названый брат. Далеко он сам. Это ясное понимание ощущается как удар под рёбра. Он не был прощён и не простил, но почему-то думал, что отпустил, а в чём-то большем не нуждается вовсе. Всё ведь хорошо, ему не нужны слова прощения, не нужны извинения, но ему больно, больно до сих пор, и всё это время он врал самому себе. Не смотря на разговоры и время, не смотря на улыбки и редкие встречи на винокурне. Кэйя всегда убегал от этой боли, он не хотел чувствовать её и всё ещё ведь не хочет. Кто вообще по своему желанию болеет так. Но он не в силах бежать дальше, с каждым шагом отдаляясь всё больше от того, что по-настоящему приносит ему счастье. До невозможности дышать, до пятен под веками, Кэйя кусает губу. Куда он так бежит, если он любит человека, который всё это время был с ним рядом. Так близко, протяни руку и вот он. Но Кэйя просто не видел его. Почему...       — Святые Архонты...       — Кэйя, пожалуйста, посмотри на меня. Подними глаза, посмотри на меня, прошу.       Рука в перчатке касается его лица, Кэйя только сейчас понимает, что всё плывёт из-за крупных горячих слёз. О, он что, плачет? Как давно же он плакал в последний раз.       — Я вижу, что тебе больно. По правде говоря, я видел это уже на протяжении некоторого времени, но я слишком боялся задавать вопросы, возможно, боялся услышать правду. Кэйя, на самом деле мне тоже больно.       Вот оно. Кэйя вдруг видит, что Дилюк тоже сдерживает слёзы. Кэйя видит, картинка проясняется. Высокий хвост растрепался в пылу битвы, на лице грязь, а в уголках глаз небольшие морщинки. Дилюк хмурится, но замечая немного прояснившийся взгляд такой родной звезды, немного расслабляется и перестаёт так сильно сводить брови. Губы сжаты в тонкую линию, и он смотрит.       — Мне больно, потому что даже по возвращению, когда мы с тобой беседовали на винокурне, я не смог сознаться тебе во всём до конца. Ты мне всегда был дорог и дорог до сих пор, не взирая ни на что. Я... — сглатывает, но продолжает. Почему он говорит, а Кэйя молчит. Он же видит, как тяжело даются этому герою слова. Но тот всё говорит и говорит, давит из себя признания и...делает больно. — Я не сказал самого важного тогда. Кэйя, в ту ночь ты так не вовремя ко мне пришёл, так не вовремя во всём сознался, мне было так обидно и отвратительно. Тот гнев, он сжирал меня, казалось, что если я не выплесну это, то уничтожу сам себя, но...Но я простил, Кэйя, я простил эту дурацкую детскую глупость, это такие мелочи же ведь...       Сердце снова сжимается в спазме, Кэйя открывает рот, чтобы не слышать больше, но ему не дают и слова сказать. Замолчи, Дилюк, пожалуйста, замолчи.       — Я должен был сдержаться, я должен был попросить тебя заткнуться тогда, а не говорить все те ужасные вещи, что тебе пришлось выслушать. Я не должен был допустить даже мысли о том, чтобы поднять на тебя оружие. Я видел, как ты смотрел в след моему огню, Кэйя, я знаю, что это было, и я в этом виноват перед тобой. Я по-настоящему уничтожил себя, когда позволил себе вылить это дерьмо на тебя. Кэйя, я так тебя люблю.       — Почему...       — Кэйя, когда я вернулся и когда мы снова начали общаться я не сразу это понял, но каждую нашу встречу мне нужно было всё больше и больше. Но я так боялся, боялся, что тебе и так хорошо, боялся, что большего я уже никогда не смогу получить. Мне было страшно быть действительно откровенным с тобой, я не хотел быть отвергнутым. Я думал, что если будет дистанция, то и эти чувства внутри меня постепенно разожмут свои тиски. Кэйя, я был не прав, я... — он сильно жмурится, пытаясь искоренить слёзы, наверное, вернуть их обратно, но Кэйя видит, что это уже невозможно. Его названый...его лучший друг стоит перед ним на коленях и плачет. — Я люблю тебя, Кэйя.       — Хватит... — его пытаются перебить, но Альберих вдруг дёргается и чувствует, что если он сейчас не скажет, то утонет в этом, задохнётся и больше никогда не сможет сделать свободный вдох. — Хватит таким голосом произносить моё имя. Мне тоже страшно. Но ты умнее меня, Дилюк, я же вообще не понимал, что происходит. С того дня, как ты покинул Монд, с той ночи прошло столько времени. Когда ты вернулся, я думал, что всё забыл, я был рад тебя видеть и не соврал тебе ни разу, но я убегал. Я от всего убегал с того дня три года назад. От кошмаров, от мыслей, от твоего имени, я убегал от всего, что причиняло мне боль. Я убегал от этой боли и, знаешь, не могу себя в этом винить, но я задыхался, Дилюк, и когда остановился, уже не понимал, почему мне больно. И если честно, я до сих пор до конца не могу понять, что заставляет каждый раз сердце так сжиматься.       Он смотрит прямо на Кэйю. Этот взгляд забирается под кожу и отзывается покалыванием в кончиках пальцев. Кэйе страшно, но он, наконец, позволяет себе увидеть.       — Мне так плохо сейчас. Я чувствую себя таким жалким, но...нет, я...       Его вдруг скручивает и рвёт. Это мгновение боли, а потом спазмы проходят. Уходит ком, который всё это время мешал ему говорить внятно. Уходит пелена, и Кэйя смотрит на эту холодную ночь совсем по-другому. Он не может сейчас сказать это, ответить Дилюку на его честность. Слёзы текут градом, но не закрывают вид на ошарашенного Дилюка, тот, кажется, тоже больше не может выдавить из себя ни слова. Они копили это слишком долго и им нужно поговорить снова. Им нужно говорить.       Кэйя понимает, что согрелся. Холод отступил, позволяя расправить плечи и больше не сжиматься, хотя сколько времени он уже на улице, сколько времени они так сидят. И почему ночь такая светлая.       И Дилюк вновь берёт всё в свои руки.       — Пойдём домой, Кэйя. Тебе нужен горячий чай.       Растрёпанный герой Монштадта, потерявший где-то свою маску, поднимается на ноги и протягивает ладонь. А на Альбериха резко накатывает такая дикая усталость. Он хватается пальцами за протянутую руку несмело, но крепко, будто боится, что всё это снова окажется сном. Но яркие глаза напротив такие тёплые, они отчётливо смотрят прямо в небесную звезду. И Кэйя позволяет им смотреть.       — Или, может быть, мастер Дилюк...       — Чай, Кэйя, только чай.       В родном голосе появляются ворчливые нотки, и Кэйя смеётся. Всё было так просто, но он такой дурак. Дилюк тоже хорош, и они вместе разрешают себе ещё немного отложить важный разговор, прежде чем серьёзно обсудить всё, что было тут сказано на эмоциях.       Время лечит — самая большая ложь, Кэйя больше на это не поведётся. Он всё ещё чувствует слабую иглу в сердце, но он уже начал её потихоньку вытаскивать. Сейчас их ждёт недолгий путь домой, горячий чай и много тепла. И когда-нибудь определённо перестанет болеть.