Танечка, ты только не злись

Март, 1992.       Таня на табурет приземляется с тяжёлым вздохом, спички и сигареты тяжёлые достаёт из кармана древней дублëнки, маминой. Раньше курила только лёгкие. Девушка сама не заметила, как переступила эту невидимую черту – «раньше» и «сейчас». Или не переступила? Знает только, что всё это – пиздец как тяжело. Невольно бросает взгляд на пачку сигарет в дальнем углу подоконника, старую-старую, выцветшую и негодную. Негодная потому, что она в какой-то мере исторический экспонат. Хоть бери и в музей относи. Однако Иванова, щурящаяся навстречу мартовскому ветру, никому и никуда обветшалую пачку не отдаст. Даже если к виску дуло пистолета приставят. Это ведь их история. Декабрь, 1990. — Апина, курить пошли! — Таня дверь балкона открывает, на подоконник облокачивается и следит за бегающей туда-сюда детворой. Табурет Лене оставляет. Не привыкла уступать, однако васильку уступает и подаëт всё, как самый галантный и преданный кавалер. — Хватит чай свой лакать! — Иду я, иду!       Иванова поджигает кончик сигареты, блаженно и долгожданно раскуривая. Выдыхает дым в декабрьский свежий воздух. Холод обжигает лицо, из-за чего девушка кривит губы и морщит нос. На балкон с усталой улыбкой заходит Лена, присаживаясь на оставленный для неё табурет. Пальцами дрожащими сигарету выуживает и в губах её зажимает, пачку оставляя в дальнем пыльном углу. Педантично. Таню такая аккуратность в людях бесила всегда. Да и сейчас бесит, просто Апину это не касается. — Подкуришь? — Лена на Таню смотрит снизу вверх. Лена знает, что Таня за этот взгляд третью мировую войну устроит, революцию в Союзе объявит и планету перевернёт. Поэтому Иванова совершенно покорно ей подкуривает, глазами бегая по бледно-розовому лицу. — И перестань так на меня смотреть.       Лена румянцем покрывается, словно первый раз поцеловавшаяся школьница. Ресницы едва подрагивают. На неё никто не смотрел так, как смотрит Иванова. Изучающе, глубоко. Лелейно. — Как? — Любовно.       Таня пожимает плечами, мол, «да ну тебя» и долгую затяжку делает, головой в окно выглядывая. Кого-то загоняют домой, кто-то играет в снежки, выкрикивая ругательства, кто-то снеговиков лепит, которых безжалостно разрушат на следующий день, либо же ночью. Девушка, на самом деле, скучает за этой детской порой. Сейчас всё сложнее. Зато сейчас есть Лена, которая в её квартире чай литрами пьёт и баранки в себя закидывает пачками. Есть Лена, которая как в жизнь вошла, когтями в неё вцепилась, так и не выходит. Ивановой кажется, что так будет всегда. — Ну чего ты? — Лена одну-единственную затяжку делает и сигарету об дно пепельницы тушит. С табурета встаёт и к девушке со спины подходит, холодными руками заключая талию в кольцо. На носочки встаёт и до уха чужого добирается. Тёплым дыханием обдаëт. В Апиной ведь тепла и ласки много. Просто не со всеми делится. Только с Таней, у которой этого катастрофически мало. — Танечка.       Таня от льющейся по ушам медовой и горячей патокой «Танечка» улыбается робко-робко. Таня, услышав «Танечка», тут же готова дверь в своё сердце открыть и все в нём дополнительные, как самый настощий швейцар. Пусть Лена делает там всё, что только пожелает, лишь бы рядом была. — Чего я? Люблю тебя. Довольна блять?       Из Ивановой признания доставать тяжело до ужаса. Похоже на каторгу. Ивановой лгать, как два пальца об асфальт. Иванова – полная противоположность такого человеческого явления, как искренность. Но Таня все свои чувства и эмоции перед Леной оголяет. Таня, даже если не попросят, множество стихов Апиной посвятит, в которых бы изложила всё, что в сердце её творится при виде белокурой девушки с неземными глазами и чудесным голосом. — Я не довольна, а счастлива. Это разное.       Таня сигарету выбрасывает. Поворачивается неторопливо и в глаза голубые смотрит, ради которых всех перебьёт. К щеке румяной губами припадает, но не целует. В волосах светлых пальцами путается, поглаживает нежно. — Да без проблем. Чаю налить тебе, счастливая моя? — и целует рвано, в своей манере. Март, 1992.       На сегодняшний вечер кухня пустует. Кружка, из которой возлюбленная пила чай, стоит где-то на верхнем углу полки, скрываясь от глаз хозяйки квартиры. Горячо любимые баранки и другие сладости стоят на стеллажах в магазинах. Теперь Апина поедает баранки и запивает их чаем в своей ëбанной Москве. Таня готова собственноручно столицу поджечь, потому что «раньше» и «сейчас» оседают на сердце отвратительной плёнкой. «Сейчас» Иванову убивает, всё хорошее в жизни беспощадно отбирает и заставляет жить по-другому. «Раньше» греет, обволакивает и не даёт жить настоящим, ведь было лучше. Из-за «раньше» Таня Москву бензином не зальёт, а даже если зальёт и подожгëт, то Лена не сгорит. Город будет полыхать в огне, однако Лена останется целой и невредимой. Потому что «раньше» ещё живëт внутри паразитом, который Апину защитит от всего. Февраль, 1991. — Умеешь ты подарки делать, — Апина лучезарно улыбается, вертит кольцо в тонких и изящных пальцах, не решаясь надеть. На смущённую Таню взгляд искрящийся бросает и усмехается. — Где деньги взяла? — История об этом умалчивает, василёк.       Девушка крайне не хочет признаваться, что сквозь пот, слëзы и кровь выпросила деньги у отца. Какая разница? Кольцо, хоть и до глупого простое, подарено. Таня сгребает ногами снег и носом шмыгает. Она никому таких подарков не делала. Ни матери, ни сестре, ни отцу, ни друзьям. Ни-ко-му. Потому что ей никто и не нужен особо, вся жизнь вокруг Лены крутится. — Танечка, ты только не злись. — Что такое? — спрашивает совершенно спокойно. Лена не может её разозлить и они обе об этом знают прекрасно. Однако навязчивое беспокойство возникает внутри, когда Иванова замечает до ужаса печальный взгляд девушки. В такие моменты Тане хочется сквозь землю провалиться. — Я в Москву уезжаю. — Заебись, — Таня улыбается. Кончик губы нервно подрагивает. — Сувенирчик привезёшь? Ну магнитик там какой-нибудь, не знаю. — Ты не поняла. Я переезжаю, — не говорит, а выплëвывает, словно яд, который отравлял её долгое время.       Лена выпускает пар изо рта. Руки в карманах держит, ткань безжалостно теребя. На девушку посмотреть не решается. — Пойми, я не хочу жизнь в Саратове прожигать. Мне не надо это, я хорошей жизни хочу. — То есть, частью хорошей жизни я быть не могу? — Иванова сдерживается настолько, насколько хватает сил. Она не привыкла горечь вымещать через слëзы или ещё что-то сопливое, привыкла через необъятную злость и дерзость. Однако даже этого Таня себе позволить не может – Лена не заслужила. Лена действительного лучшего достойна и девушка это отдалённо понимала, но надеялась. Надеялась, что станет неотъемлемой частью чужой жизни. — Нет, Танечка. Я хочу всё нажитое оставить здесь. И тебя тоже. — Колечко только себе оставь. Как там некоторые философы-хуëсофы говорят? Короче, воспоминания делают людей сильнее. Удачи в Москве, лапуль. Пиши, звони хоть. «Я ведь тебя люблю. Ты будешь не рядом, а я буду продолжать любить и ждать, как самая верная псина». «Танечка, ты только не злись» в голову всякий раз врезается пулей. «Танечка, ты только не злись» паразитирует, убивая желание жить полной жизнью. «Танечка, ты только не злись» дало понять, что Танечка на Лену всё же злится, ведь девушка продолжает сидеть на колючей и режущей цепи, ожидая того, что никогда не случится.