Love is Ice

В начале была мечта. Детская, неосязаемая и неоформленная, и всё же она послужила трамплином. Как заход перед прыжком — мгновение, когда каждая мышца напрягается до предела, готовясь вытолкнуть тело вверх, в ощущение стремительного полёта. Что-то сродни этому чувству испытал двенадцатилетний Юри Кацуки, когда впервые увидел Виктора на льду. Всё вокруг вдруг стало таким пресным, выцветшим, сохранила значение только маленькая фигурка на экране телевизора, — девушка? — нет, молодой мужчина, утончённый, как лебедь. Черная ткань костюма облегала его тонкий корпус, и взгляд неизбежно проваливался в танец его бледных кистей. Казалось, ещё один прыжок, и это хрупкое тело разобьется в пыль, развеется, словно морок, и всё-таки Он был настоящим — подымалась и опадала грудная клетка и было слышно, как лезвия коньков ударяют о лёд под его весом; мышцы и суставы работают слаженным механизмом, натруженным и отполированным до совершенства. Объектив камеры взял его лицо крупным планом: Юри увидел профиль, и затем затылок, тонкую обнажённую шею и полупрозрачные уши, серебристые нити волос, собранные в хвост. Каждая частичка его тела рассказывала историю: наклон головы и экспрессия на лице — чарующая юношеская невинность; нежная, едва распустившаяся, красота. Позже Юри поймёт — эта прекрасная картинка результат долгих лет мучительных тренировок, слёз и крови, и болезненных падений, — но пока он лишь смотрит, широко распахнув глаза и впитывая искусство этого танца на льду каждой клеточкой своего существа. С того момента жизнь Юри была посвящена Виктору. И льду. Ему хотелось верить, что если он пойдёт по стопам своего Ангела, если будет подражать ему, вплоть до стиля жизни, то станет к нему хоть немного ближе. До какого-то момента его устраивало лишь восхищаться им, смотреть каждое выступление и усердно работать на катке. Победы в серьёзных соревнованиях изменили устоявшийся ход вещей — мечта приобрела очертания цели, и Юри подумал, может быть, Виктор не так далеко, как казалось в детстве. В конце концов, извилистые дорожки их жизней судьбоносно сошлись в одной точке. Юри оказался на одном катке с Виктором. — Ты подойдёшь к нему? — спросил тренер Челестино, хитро улыбаясь. Юри ни от кого не мог скрыть своё обожание к Виктору, и всё же подначивания Челестино вгоняли его в краску, особенно когда ему предстояло сделать то, о чём он грезил с самого детства: хоть краешком судьбы прикоснуться к великолепной судьбе Виктора. Однако, нельзя было забывать о том, что, хоть они на одном льду, но по разные стороны баррикад. Теперь они с Виктором соперники, и что-то в этом факте было ужасно кощунственным. Раньше Юри и помыслить не мог о том, что однажды станет достойным того, чтобы соревноваться с самим Виктором Никифоровым. В короткий промежуток между тренировками, Юри удалось пообщаться с ним. Едва ли он осознавал, что всё это происходит на самом деле, когда ясные, как летнее небо, глаза Виктора уронили на него свой взор, сосредоточились на нём на один короткий миг. Наверное, только потому, что Юри не верил в реальность происходящего, ему удалось сохранить внешнюю невозмутимость, переброситься со своим идолом парой будничных фраз и пожеланий удачи в грядущих соревнованиях. Большего не позволяла вежливость и профессиональная субординация, — они ведь теперь соперники, — хотя куда большую роль здесь играла робость и страшное волнение: едва ли Юри был способен слишком долго находиться в свете своего личного светила. Оно могло сжечь дотла хрупкое сердце молодого фигуриста. Виктор оставался такой же загадкой, как и на экранах в свете прожекторов и вспышек камер. Он привык общаться с фанатами, прессой, с соперниками и коллегами, и в своей славе плавал, как рыба в воде. Его дежурная улыбка ничем не выдавала истинных чувств — наверняка, глубоко внутри себя он был не здесь, а на катке, мысленно прокручивая детали своей новой программы. И всё же, едва эта улыбка коснулась Юри, он почти не справился с головокружением и клокочащим в его душе восторгом. Внешне он оставался застенчивым неловким японцем с забавным акцентом, а внутри всё тем же ребёнком, впервые увидевшим Виктора на экране телевизора. Теперь его Виктор стоял на расстоянии вытянутой руки в своей спортивной олимпийке. Такой близкий, и всё ещё такой невероятно далёкий. Он сильно изменился за все эти годы: стал резче, шире в плечах и груди. Юношескую невинность сменила зрелая обворожительность, от которой сходили с ума миллионы фанаток по всему миру. Наверное, даже одев его в мешок из-под картошки, невозможно было бы спрятать его естественную красоту и сексуальность, всё ярче расцветающую с каждым годом. Ещё несколько раз Юри наблюдал за ним во время тренировок, жадно цепляясь глазами за каждую деталь, которую подмечал. Он едва не перевалился через бортик катка, когда Пхичит подкрался к нему сзади (он не подкрадывался, просто Юри больше ничего вокруг себя не видел) и неожиданно заговорил: — И как он умудряется оставаться таким идеальным, даже во время разминки? В этом он был как никогда прав. Позже Юри раза три по телефону повторил Юко, с которой они вместе с самого детства были фанатами Виктора, все детали их короткого взаимодействия. — Это потрясающе, Юри! — сказала она, когда закончила пищать от восторга. — Я всегда в тебя верила, и вот, ты, наконец, соревнуешься с Виктором. Я так рада, так рада! Жду не дождусь, когда ты привезёшь в Хасецу золотую медаль. Улыбка сползла с лица Юри, когда он услышал «золотая медаль». Можно было не разбираться в фигурном катании, чтобы понимать, что в таком состоянии уровень Юри не дотягивает даже до бронзы. Хотя его программа и была достаточно сильной, чтобы теоретически попасть в тройку победителей, он чувствовал, что в этот раз ему не тягаться с некоторыми конкурентами и, уж тем более, с Виктором. — Ну что я такое слышу? Разве это спортивный настрой?! — добродушно гаркнул Челестино, едва Юри решился озвучить свои пессимистичные мысли. — Конечно, победа сама не прыгнет к тебе в руки, но если не верить в себя, то бороться за неё будет совершенно бессмысленно! Челестино подбадривал его по всякому, и всё же Юри так и не смог перебороть свою природную склонность к чрезмерному самобичеванию. Смерть Вик-чана, любимого пуделя, стала последей каплей на пути к его грандиозному провалу. Он упал, едва успев взлететь. Лучи сбывшейся мечты приласкали его на несколько коротких мгновений, но Юри и глазом моргнуть не успел, как снова оказался в своей привычной, мирной, ничем не примечательной жизни, а мечта снова отдалилась от него на расстояние солнца. Плакаты с самим собой, рассекающим лёд в костюме короткой программы, казались чем-то абсолютно не вписывающимся в эту тихую реальность. На этих плакатах был совсем другой Юри, существующий в какой-то другой жизни, совсем не похожий на пухлячка в медицинской маске, который теперь неловко топтался возле ленты получения багажа в аэропорту Хасецу. И всё же, тот Юри, такой воодушевленный и красивый, стремительно рассекающий лёд среди лепестков сакуры в костюме для короткой программы, — всё же, когда-то он существовал, пускай и не долго, и мог ли «настоящий» Юри спокойно смириться с тем, что его карьера оборвалась вот так? Может быть. Он старался отогнать от себя эти мысли, отогнать образ последнего взгляда Виктора, перед тем как Юри отвернулся от него и зашагал прочь, разбитый, запутавшийся и проигравший. Проигравший самому себе. Он и представить себе не мог, что Виктор, впервые увидев его на льду, начал наблюдать за ним, капля по капле раскрывая в себе те чувства, которые он давно позабыл в вечной гонке за золотом.

***

Юри никогда не умел говорить о своих чувствах, и всё же была у него одна лазейка, помогающая справляться с этой проблемой: он мог рассказывать обо всём на свете на льду. В этот раз, скользя на середину своего родного ледового дворца в Хасецу, он хотел высказать Юко благодарность за то, что она сподвигла его прикоснуться к прекрасному. Она была рядом на их совместном пути восхищения Виктором, она была частичкой Виктора, частичкой льда, частичкой сердца Кацуки и, в конце концов, она была Юко, доброй подругой, благодаря которой каток стал для Юри вторым домом. Иногда почти так оно и было: Юри целые дни проводил на катке, потому что коньки были его способом почувствовать себя самим собой. Снимая их, он будто лишался крыльев — снова становился пешим, потерянным среди клубка недопониманий и житейских проблем. Так вот, он решил рассказать о своих чувствах, откатав программу Виктора. Он был дома, на знакомом с детства катке рядом с человеком, которому доверял, — он мог позволить себе не заботиться о прыжках и идеальном исполнении элементов, он мог не беспокоиться об осуждении и взглядах судей и миллионов зрителей. Поэтому он всецело отдался песне своего тела и льда, скрипящего под лезвиями коньков. Сейчас он посвящал себя не чему-то конкретному, а, скорее, всему сразу. Скорее, тому клочку жизни, который вдохновлял его двигаться вперёд, который помог его душе прикоснуться к чему-то вечному. Он и вообразить не мог, что, бескорыстно отдавая миру эту любовь, она вернётся к нему десятикратно. Обрушится, как снег на голову, когда Юри совсем этого не ждал. — Юри! Теперь я буду твоим тренером! Божество услышало его молитвы и снизошло к нему, врываясь в его повседневность, словно цунами. Виктор, — его божество, его вдохновение, его лёд, — теперь спал на татами в зале для отдыха, и Юри никак не мог так просто принять эту действительность. Он смотрел на Виктора, на его расслабленное лицо и подрагивающие в дрёме ресницы, и боялся, что он испарится, стоит лишь неосторожно подышать в его сторону. Юри ущипнул себя несколько миллионов раз, умылся рыхлым апрельским снегом и дал себе пару пощёчин, чтобы очнуться наконец, потому что подобные сны снились ему часто. Но это был не сон. Не сон, не сон, не сон! Виктор был здесь, в Хасецу, в доме его семьи. Виктор принял его любовь. Но у Юри не было плана действий на такой поворот событий. Так не бывает! — кричало ему подсознание, отказываясь принимать настолько невероятную действительность. «Представляешь, мне приснилось, что Виктор приехал к нам в Хасецу!» — только такая формулировка звучала правдоподобно. «Виктор ел со мной за одним столом, пробовал мою любимую еду, стряпню моей мамы». «Виктор живёт со мной в одном доме». «Виктор гуляет по моему родному городу, по знакомым с детства набережным и улочкам». Ни во что из этого по началу не верил никто: новость о том, что Виктор бросил всё в разгар подготовки к новому сезону и улетел в Японию из-за какого-то видео, звучала как чистой воды фейк. Верил в эти удивительные факты только Яков: он, воспитывая Виктора с самого детства, слишком хорошо знал, что его невыносимый ученик способен на самые непредсказуемые поступки. Юри мечтал о многом, но и представить себе не мог, что однажды его мечты станут явью. Радость и эйфория мешались с паническим ужасом, и самое страшное было: Виктор уйдёт, Виктор покинет Юри, как только ему станет скучно; Виктор поймет, какой Юри на самом деле, и разочаруется в нём. Его сердце могло выдержать тысячи проигрышей, но оно не выдержало бы отвержения своим идеалом, а Виктор был слишком легкомысленным, чтобы понимать свою ответственность за сердца, которые покорил. Юри не привык строить связи людьми, предпочитая им лёд. Он не мог принимать и отдавать чувства никак иначе, кроме как на льду. Но с Виктором у них теперь был по-настоящему один лёд на двоих. И, глядя на то, как Виктор — живой и настоящий, — катается в ледовом дворце Хасецу, он почувствовал, как некая сила наполняет каждую его конечность, вырывается из его существа и настойчиво шепчет голосом последнего эгоиста: не отпущу, не отпущу. Ни за что не позволю Виктору уйти. И за это тут же окатывало чувством вины: кто такой Юри, чтобы думать о подобном? Эта его вина порой была не менее болезненной, чем неудачные прыжки и бесконечные удары об лёд. Самое странное, Виктор вписался в пейзажи Хасецу так гармонично, будто всегда здесь был. Он полюбился семье Кацуки, будто был им родным. Конечно, полюбить Виктора было до смешного просто, но Юри видел теперь, что Виктор столь же щедр на любовь, сколько щедры были с ним. Быстро, слишком быстро он обжился среди родных и друзей Юри, будто это место просто дожидалось его все эти годы, и теперь, когда он наконец-то был здесь, всё стало именно так, как должно быть. Юри почти перестал удивляться, когда заставал Минако выпивающей в компании Виктора и до слёз смеящейся над его шутками. Он почти привык к тому, что мама с папой теперь знали множество русских слов, и в доме постоянно звучало что-то из арсенала: «Spasibo! Pryjatnogo apetita! Do svidania!» Тройняшки Юко, вечно околачивающиеся на катке, не упускали возможности подурачиться с падким на шалости Виктором или наделать сто тысяч фотографий для его инстаграма, а сама Юко потом передавала Юри всякие забавные и примечательные случаи, которые он пропустил. Нет, Виктор перевернул не только жизнь Юри, но и жизнь всего этого небольшого острова в Кюсю. Вот, чем гении отличались от обычных людей, — одно их мимолётное присутствие может изменить всё, может сделать чью-то чужую жизнь примечательной. «Когда я была молодая, в ресторане, где я работала, любил поужинать Виктор Никифоров — легенда фигурного катания», — что-то подобное наверняка станет самым ярким воспоминанием какой-нибудь островитянки, которой посчастливилось в студенческие годы застать приезд Виктора. Однажды здесь обязательно поставят ему памятник или повесят табличку возле ледового дворца: здесь тренировался выдающийся фигурист Виктор Никифоров! И, находясь так близко к нему, Юри начал замечать и другую его сторону: некоторую наивность и слабо развитое чувство ответственности, непоследовательность и чрезмерную прямолинейность, эпизодические проявления нахальности и отсутствия понимания личных границ. Он мог не следить за своими словами и причинить сильную боль, даже не сознавая этого. Он был неопытным, как тренер: в его власти было заставить Юри взлететь до небес или наоборот, разбить, как стеклянную безделушку. Эта грань была слишком тонкой, слишком опасной, и доверять Виктору всего себя было опрометчиво. Но Юри уже решил, что поставит на кон всё. Он спрашивал себя: сколькие решались принять Виктора таким? Сколькие решались броситься с головой в этот беспокойный океан, затмевающий собой все горизонты. За фасадом прекрасной золотой картинки Юри начал различать человека — выдающегося и уникального, но всё-таки человека. Юри видел Виктора заспанным, растрепанным и неумытым по утрам; видел его с похмелья, в поту после изнуряющих тренировок, обслюнявленным своим любвеобильным псом и совершенно голым на горячих источниках... Видел, как он неловко управляется с палочками для еды и потом тайком облизывает пальцы, как ругается по телефону на непривычно звучащем русском языке и в голос смеётся над чем-то совершенно не смешным. Юри, примеряя на него свои собственные чувства, понимал, что они болезненно схожи в том, что способны всецело раскрываться лишь на льду. И это было настоящим блаженством — говорить с кем-то на своём языке и быть понятым. По мере того, как самые разные грани Виктора раскрывались перед Юри, он только желал увидеть больше; принять его полностью — каждую часть его гения и каждую часть его человечности и несовершенства. Всего, без остатка. Юри не хотел, чтобы Виктор остался его ярким воспоминанием. Он не хотел, чтобы Виктор стал ярким воспоминанием Хасецу. Он хотел, чтобы Виктор стал частью Хасецу. Частью семьи Кацуки. Юри снова позволял себе слишком смелые мысли: он сам хотел стать для Виктора чем-то особенным. Он хотел быть ему равным, вдохновлять Виктора в той же степени, в которой Юри был им вдохновлён. И тогда Юри сказал: — Если я выиграю, я хочу съесть кацудон вместе с тобой. Я хочу побеждать и делить с тобой еду, делить с тобой кров и тепло, счастье и печаль, — все твои чувства. И в этот момент в глазах Виктора мелькнуло что-то такое уязвимое, такое трогательное, такое настоящее, что Юри едва не захлебнулся в его чувствах. В его и своих собственных. Виктора попытались отнять почти сразу же. Юри и без того понимал его ценность, но приезд Юрия Плисецкого только стал этому очередным подтверждением. Юри чувствовал, что бросает вызов всему миру, когда пытается присвоить Виктора себе. Плисецкий научил его многому. Плисецкий в пятнадцать лет обладал тем, чем Кацуки не владел в свои двадцать четыре. Хотя, можно сказать, эти двое, соперничая, отдавали друг другу то, чего им не доставало. Юри делился своим терпением и чуткостью, Юрий — бескомпромиссной уверенностью в себе, и, в конце концов, они нашли что-то общее между собой, пока вместе претерпевали суровые тренировки Виктора. Юри привык к проигрышам, и всё же они оставляли на его сердце крупные, горячие раны. В этот раз он чувствовал, что если проиграет, эта рана станет смертельной. Его загнали в угол, и всё его существо наполнилось отчаянным желанием победить. И для этого он должен был разжечь в себе эрос, способный удовлетворить Виктора. Да, кацудон, который на время тренировок был строго-настрого запрещён, выглядел соблазнительно, но, может быть, ещё соблазнительнее выглядели масляные губы Виктора, поглощающие нежное мясо в соусе. «Когда я думаю об агапэ — я думаю о тебе, Виктор». «Когда думаю об эросе, я представляю тебя, Виктор». Юри хотел посвятить ему все виды любви: чувств было так много, что он не сумел выбрать одно. Но разве мог он в таком признаться? Мог. Мог признаться ему на льду, катаясь только для него, соблазняя только его, думая о нём и о его взгляде, следящим за каждым его движением, предназначенном только ему. Наверное, поэтому Юри и победил. Виктор был тем ещё эгоцентристом. Он привык брать всё, без остатка. Юрий не мог посвятить ему своё агапэ, сколь бы ни был он прекрасен на льду. Он гордо ушёл с церемонии награждения — занимать второе место было ему отвратительно. Виктор, широко улыбающийся, по-хозяйски вышел в ботинках на лёд, забрался на пьедестал к Юри, обнял ученика за плечи, прижал к себе, будто показывая всему миру — это моя заслуга! Ослеплённый софитами своего триумфа, Юри не воспринимал ничего вокруг, кроме счастливо бьющегося сердца Виктора под прижимающейся к нему грудной клеткой. Юри следовал за ним больше десяти лет, и теперь стоял рядом с ним, ближе некуда. И его голос звучал возле уха: — Твой эрос был великолепен, Юри. Я не могу дождаться, когда увижу всё, на что ты на самом деле способен. Он горячо, по-русски, никого не смущаясь поцеловал Юри в щёку. Ноги предательски дрожали, будто разом навалилось всё напряжение самых тяжелых на кануне соревнования тренировок, и щедрые похвалы, прикосновения Виктора лишь усугубляли ситуацию. Казалось, только благодаря его поддержке, Юри ещё не свалился с пьедестала на лёд. Я восхищаю Виктора. Виктор останется в Хасецу, и съест со мной кацудон. Виктор будет моим тренером. Виктор будет моим. Спустя час Юри, в своём репертуаре, упал в яму тревожных мыслей и замкнулся в себе. — Эм... Я думаю, мне не стоит расслабляться так сразу... — пробормотал он, в нерешительности глядя на стоящую перед ним миску своего любимого кацудона. — Вдруг я снова потеряю форму и не смогу тренироваться как следует... Виктор, сидящий за столом напротив, ничего не ответил, поэтому Юри таки оторвал взгляд от миски, и с опаской посмотрел на него. Он увидел именно то, чего не хотел видеть больше всего: кисло-противное выражение лица, к которому Юри пришлось привыкать последние пару месяцев. — Ты говорил, что хочешь побеждать и есть со мной кацудон, — самым недовольным тоном сказал Виктор, после чего подцепил палочками кусочек свинины из своей порции и ткнул им Юри в губы. — Значит держи свои обещания и ешь! И не перечь тренеру! Виктор мой тренер... Виктор в самом деле мой тренер. Он перестал выглядеть таким обиженным, только когда Юри послушно впустил вкус победы к себе в рот. — Умница, вот такой Юри мне нравится, — проворковал он, растянув губы в своей невозможной соблазнительной улыбке. — Покормить тебя ещё? — Нет! Я сам. — Юри, краснея и покрываясь мурашками, поспешил схватиться за палочки и набить рот рисом. Когда его желудок наполнился вкуснейшей едой на свете, голова очистилась от тревоги. И Виктор разделил с ним это удовольствие. — Vkusno, — сказал Юри, улыбаясь ему сквозь облачко пара и встречая нежный взгляд в ответ. Он думал, что уровень его счастья уже побил все возможные рекорды, но в этом он ошибался: впереди ждали новые высоты. В любви и на льду.