Хождение по грани / ХПГ

      Миновало семь месяцев с выхода Пингвина из Блэкгейта и их собственного побега из Аркхема. Освальд подобно воде прекрасно чувствовал себя в любом проявлении и окружении. Умение не просто приспособиться, но и извлечь выгоду независимо от условий всегда держало того на плаву. Что не могло не вызывать восхищения.       И зависти.       Им повезло меньше. Гораздо. Хотя теперь говорить о них как о «них» было в достаточной мере странно: врачи слишком хорошо постарались — их разум, личности, под напором жесточайших методов терапии срослись. Слились ужасающе контрастным симбиозом из различных желаний и противоречивых стремлений.       Проще и привычнее стало нахождение в состоянии покоя — исключительно телесного — ведь пока тело в уже характерном для них "зависании", в черепной коробке снуют бесконечные мысли. Злобные и яростные. Праведные. Высокоморальные. Полностью не обременённые интеллектуальной подоплёкой или загромождённые ею же до абсурда... Все и каждая в своей сути не имеющие смысла, так, не приводящий никуда набор пустых характеристик. Атрофия не разума, а самой способности мыслить — доводить идеи до чего-то большего, чем дальнейшее забвение в искорёженном током мозге.       Ранее каждая из личностей полагала причиной (превалирующего) большинства собственных проблем наличие второй, но столкнувшись с состоянием, обоюдно воспринятым как несравненно «худшее», они готовы были умолять о возвращении на круги своя. Чёткое разграничение собственного «я», понимание внутренней личностной структуры и устоев безвозвратно утеряно. Ныне одно накладывалось на другое слоями: неравномерно, неустойчиво, переменно.       Постоянно.       Постоянство хаоса. Глубоко внутренняя трагедия человека, всё ещё большего, чем один, но уже давно и явно не два. Кто он? Кто есть личность, а кто субличность? Вне зависимости от ответа в теле Нигмы полноценным не был никто.       Терапия, направленная на подавление диссоциативного расстройства, вместо формирования единого и цельного размазала по полу обоих. Соскребла со стенок оставшееся и закрыла коробочку, тщательно встряхнув. По крайней мере, так себя ощущал он. С возросшей остротой внутренних конфликтов от невозможности распознать, кому именно принадлежит та или иная мысль и не навязана ли ненавистным отражением…       Желания.       Касающиеся одного слишком яркого и заметного человека в их жизни. Отношения с Освальдом были, на удивление, неплохими с учётом попытки взаимного умерщвления и стремления к онному в прошлом. Настолько далёком, что почти нереальном… Словно прошедшим вечность назад или вовсе не существовавшем. Уж больно ломанный и алогичный фрагмент их истории выпал на знакомство с этим удивительным человеком.       Прежде их жизнь была достаточно проста и понятна: будь полезен Эд, работай на благо общества Эд, спасай людей, что в спасении не особо и нуждаются (не умрут сегодня — вероятен любой другой день). Бессмысленные усилия, неподкрепляемые ни благодарностью «спасённых», ни чем-либо другим помимо крохотной заработной платы, едва покрывающей расходы на бытовые нужды, содержание подержанного автомобиля и студии в полузаброшенном здании в Нэрроуз.       Так было до встречи с Ним.       Прошло столь много времени со времён разбирательств в мэрии, когда тот, хоть и под дулом пистолета, признал их важность. В очередной, казалось бы, раз, что изменилось?       Такие простые слова, одно: «ты нужен мне» — и привязка необратима. Петля на шее затянулась сильнее. Быть для кого-то по-настоящему необходимым, исключительным, нужным… В то мгновение они наконец поняли, насколько на самом деле цены для него. Потерянный глаз был скорее ненужной, но, несомненно, тешащей их самолюбие жертвой. Потаённые желания разбитого, раздробленного на осколки разума хрусткой болью отдавались в душе. С того дня отношения между ними неотвратимо изменились. Деформировались, преобразовавшись в нечто… Слишком сложное и трудноопределяемое.       Во времена работы над подлодкой их взаимодействие было почти тёплым, дружественным. Не без криков и скандалов, неизбежных при столкновении разнопланово сложных людей, привыкших решать проблемы жёстко и радикально. Зачастую с летальным исходом. Дело даже не в необходимости использования чужих способностей и ресурсов, а в самом нежелании завершить происходящее между ними. Несмотря на причинённую друг другу боль, взаимно ужасные слова и поступки, они просто не могли иначе, ощущая обоюдность привязки, буквально обречённость друг на друга.       Но каждый раз за малейшим сближением следовало неумолимое отдаление, словно из боязни повторить собственные ошибки. Возвращение на холодный, смердящий рыбной промышленностью пирс. Самое парадоксальное: вопреки постоянно увеличивающейся дистанции, тянуться к друг другу они не прекращали. Неосознанно.       Будто по привычке.       После слияния разума с Загадочником или Эдом в оседающей отвратной вязью на языке коктейль, после выхода из Аркхема… Ничего не изменилось. Они были в той же точке, где и расстались незадолго до задержания, если не ещё дальше. Продолжали номинально сотрудничать, помогать друг другу, но теперь ни один из них по-настоящему не нуждался в помощи старого партнёра с не менее древнего союза.       Нигма всегда был достаточно автономен, чтобы справляться силами двух личностей в одном теле без опоры на внешнее, Кобблпот же мог найти ему замену. Не слишком легко и не в одном лице — во многих, помаленьку закрывая те функции, которые раньше брал на себя Эдвард.       Но они зачем-то всё равно продолжали никому не нужное сотрудничество, встречаясь только по рабочим и не особо важным вопросам.       Один вернулся к истокам, выкупив место, где раньше располагался бар Фиш. Ныне более чем успешный ночной клуб, в котором собирались сливки криминального общества, а вся информация, которую так любил Пингвин, была буквально на ладони. Ему больше не нужен был трон Готэма, чтобы влиять на будущее острова. С недавних пор он действовал серым кардиналом, аккуратно тянущим за нити, множественные переплетения судеб, образующие сеть, напоминающую споры грибов или мха — потянешь за одну, порушишь остальные. Не отследить. Не привлечь. Не отобрать столь желанную им свободу. Требовался недюжинный ум. Чтобы не порушить, а, незаметно для всего города, созидать.       Освальд был неуязвим как никогда прежде.       Эдвард же вновь открыл фабрику загадок, промышляя грабежами, устраивая публичные перформансы. Скорее по старой памяти, из безысходности. Ничто более не привносило в его жизнь былого азарта, заинтересованность в чём-либо носила серый кратковременный характер. Любые поступки человека в зелёном были лишь иллюзией, попыткой создать образ того, что всё как прежде. В порядке.       Он в порядке.       Имя Загадочника вновь было на слуху, но доказательной базы полиции всегда недостаточно. Все знают, кто виновен, но поделать ничего не могут. Сейчас у Нигмы есть всё, о чём он когда-либо мог мечтать, но…       Что-то не сходилось.       Ворох непривычно сильных для их психопатического склада ума чувств, слишком ощутимое притяжение при личных и коллективных встречах к одному конкретному ярко-мрачному образу, словно лишь похорошевшему от времени, как вино, которое тот так любил… Настораживало. Всё такой же низкий и уродл… Язык по непонятным причинам не поворачивается, чтобы закончить эту мысль, хотя внешне образ Освальда стал лишь гротескнее, и для обывателя тот был отталкивающим.       Крупные седые пряди в висках, горбатый нос, больше похожий на птичий клюв, нереалистичный протез, дополнительно подчёркнутый моноклем и почти бессменная тушь. Иногда тёмные тени, ещё сильнее выделяющие его природные синяки под глазами. Более явные морщины, идущие следствием чрезмерной эмоциональности и живости лица, нисколько его не портили — лишь добавляли текстуры, яркой историчности его пути.       Несмотря на то, что тот уже прилично скинул, вновь обретя прежнюю и, без того искажённую из-за травмы ноги, мобильность, он казался аллогично крупнее, власть сочилась из его образа как дым из утончённого и однозначно дорогого мундштука, почти неизменного аксессуара после десяти лет заключения. От Освальда даже в те немногочисленные разы, когда тот не курил при них нём постоянно исходил этот едкий, почти опьяняющий запах высококачественного табака. Дурман обволакивал, сидя напротив в его личном кабинете в клубе, казалось, что реальность распадается, белые клубы дыма окутывали комнату, оседали. Заканчивая раскуривать сигарету во время их не слишком долгих обсуждений, тот сразу же брал новую.       Нигме это не нравилось.       Напоминало ужасающее прошлое собственного детства, и можно было бы списать его вечно кривящееся при характерном запахе лицо на это, но самообман слишком явен. Невозможно не вступить во внутренние противоречия со слившейся второй личностью, если врать себе слишком откровенно.       Кобблпотовская тяга к табаку их пугала. Слишком много он курил, занимаясь публичным саморазрушением у всех на глазах.       Но они недостаточно близки, чтобы читать лекции о вреде подобного образа жизни, да и Пингвин, очевидно, не мог быть не в курсе. Осознанное то действие или приобретённая после годов заключения вредная привычка — не имеет значения. К их советам всё равно не прислушается. Скорее разозлится, и они вновь вступят в грубые громкие дебаты, отдаляясь ещё стремительнее.       Почему они так держатся за этого взлетевшего слишком высоко коротышку? Пусть тот имел огромный пласт преступного влияния, для Эдварда особой значимости оно не имело. Связи с готэмскими злодеями, возможность выйти на след любого хотя бы маломальски значимого преступника, также не интересовала. Вся информация, богатая роскошная напыщенность и денежное благополучие не имели смысла.       Было важно лишь то, что они неизбежно отдаляются, становятся чужими друг другу людьми с общим неприятным прошлым, не имеющим никакого веса спустя десяток лет вынужденной разлуки.       Именно поэтому и только поэтому Нигма решил пойти на столь рискованный шаг. Продвигаясь сквозь толпу разных статусов и мастей под аккомпанемент столь любимого ими джаза, они чувствовали внутренний мандраж от предстоящего разговора. Проигнорировав нескольких чрезмерно навязчивых желающих сделать ему «предложение от которого просто невозможно отказаться», Ридддер поднимался на второй этаж заведения, где находилось пристанище местного владельца.       Далеко не все имели право даже просто подняться на этот приглушённый уровень с прекрасным видом на сцену, приятной полутьмой и отделёнными друг от друга посадочными местами. Некоторые столики отделялись ширмами, некоторые драматичными шторами из тяжёлых тканей. Атмосфера заведения была предельно… Комфортной? Располагающей? Мрачность и готика, просматривающаяся в деталях, могла быть упущена среднестатистическим зрителем, но не Нигмой. Клуб представлял собой самое безопасное место в криминальных кругах, но никто не гарантировал, что, попав сюда, вы не наживёте себе врагов и после выхода за порог не превратитесь в стремительно охладевающий на промозглых улицах Готэма труп.       Загадочника знал весь персонал. Его никогда не останавливали и не досматривали при восхождении на этаж бывшего короля, ныне теневого лидера и крайне надёжного информатора, способного за крупную сумму достать любую существующую информацию из недр порочной земли.       То, что его не осматривали на предмет наличия несменного пистолета Beretta 92 и складного ножа, всегда казалось несколько расточительным со стороны Пингвина. Они давно имели возможность взять нечто посолиднее, понадёжнее и помощнее, чтобы компенсировать собственную физическую несостоятельность в рукопашном бою, но сила привычки, компульсивного желания идти протоптанными дорожками, проявляющееся и в использовании оружия времён учений для приёма в правоохранительные структуры, была слишком сильна. Освальда же никогда не смущал огнестрел в их руках, тот словно открыто предлагал «закончить всё, что было между ними, если кишка не тонка». Очередная провокация или акт ностальгического доверия, от которого не осталось и следа?       Они не знали.       Но это и не важно.       Имело значение лишь то, что они добрались до резной, давно знакомой и уже привычной двери из красного дуба. Величественная, но не вульгарная. Дрожь в конечностях нужно унять до того, как постучать. Слишком глупая, несвойственная им реакция организма раздражала. Ничего сверхсерьёзного не происходит…       Не происходит ведь?       Боясь очередного ухода в размышления и дебаты с самим собой об уже сделанном выборе, они стучат в дверь. Услышав уверенное, достаточно громкое приглашение войти изменившегося от чрезмерного курения голоса, они наконец попадают в нужное помещение.       Как всегда, в дыму. Освальд курил при них, без них, на камерах, когда изредка попадал в газетные или новостные сводки. Плавные движения воздуха, подсвеченные сигаретным дымом, добавляли нереалистичности происходящему. Тот продолжал перебирать документы, не обращая никакого внимания на вплывших в комнату двух личностей под несменно единой личиной, покрытой зелёными тканями с разными орнаментами.       Чёрт… Освальд был без пиджака, и это странно смущало. Тот не так часто снимал его, особенно в чьём-либо присутствии, сейчас же на нём была тёмная рубашка с закатанными до локтя рукавами, закреплёнными массивными в общем образе ремнями, столь же чёрная жилетка и галстук. Ничего фиолетового… Как необычно, ещё готичнее привычного. Волосы его сегодня были убраны назад на манер оккупационного периода. Пингвин сооружал нечто подобное на своей голове не столь часто: в последнее время тот, в целом, не слишком думал о волосах и скорее просто привычно убирал их назад, не формируя торчащих птичьих прядей.       Но не сегодня.       Только сейчас Нигма обращает внимание на покрытые чёрным лаком ногти. Лак? Серьёзно?! Подобного он ранее за ним точно не замечал, с чего вдруг? Вроде Фиш Муни увлекалась длинными, яркими дизайнами, а Пингвин во многом шёл по её стопам, только вот его ногти были более минималистичными, коротко стриженными, аккуратными и матовыми.       Почему-то наблюдение за его пальцами, не прекратившими перебирать бумаги, завораживало и будоражило. Красиво. Такая непривычная и почти вызывающая для мужского образа деталь, на удивление, гармонично вписывалась в его образ. Как и макияж. Эти элементы не делали его более жеманным, скорее акцентировали внимание на природных особенностях внешности, подчёркивая то, кем он стал в итоге.       Размышления и очередной уход от реальности в тупое ненавистное ими обоими благоговение прерывает наконец отложивший документы источник их головной боли:       — Вы пришли за чем-то конкретным или хотели изменить детали по уже назначенным делам? — этот вычурно официальный тон раздражал до скрежета зубов.       Безэмоционально.       Обезличено.       Сухо.       — Вообще-то, да. Первое. — с этими словами Риддлер привычно театральным жестом вынимает зелёный конверт из столь же зелёного пиджака и водружает его поверх «очень важных» документов, от которых тот «абсолютно точно» не может отвлечься. Обилие сарказма в собственном разуме отражало общую нервозность от того, что ИМЕННО они намерены были предложить.       Кобблпот без лишних эмоций во взгляде продолжает наблюдать за перегнувшимся к нему через стол Нигмой, представляющим собой с недавнего времени слияние двух контрастных личностей. Не обращая никакого внимания на столь нагло подсунутую макулатуру.       — Могли бы отправить почтой, как поступают обычные люди. Такое не обязательно вручать лично, только время потратите…       — Твоё или наше с Ридом? — говорить о бывшей второй личности в третьем лице было непривычно, но при иной формулировке они могут слишком сильно запутаться в слишком важных ответах.       — Наше. И ваше, и моё. Ваше в особенности. Фабрика загадок не слишком близко расположена, а у вас еженедельные вечерние представления по средам, если ничего не путаю. Не боитесь опоздать?       Конечно, тот ничего не путает: «если» — скорее формальность. Пингвин всегда знает. Вся информация протекает через него, концентрируясь в этом клубе, словно расходящиеся от удара трещины на зеркальной глади.       — Не планировали долго задерживаться, но у нас достаточно ассистентов и заготовленных вопросов, чтобы в экстренном случае справились без нашего личного присутствия…       — При очередном вмешательстве тёмного рыцаря в ваши дела, имеете в виду? — проговаривает Освальд со слабой, почти ничего не значащей вежливой улыбкой. Всё-то он знает… Отрицание ничего не изменит, их вражда и взаимная нелюбовь друг к другу с мужиком в плаще очевидна.       — Да. В последнее время он крайне невыносим, но, Освальд, прекрати съезжать с темы вопроса, по которому я пришёл. Открой конверт. — улыбка напротив стала чуть шире, а глаза заблестели хищнее. Казалось, это распространялось даже на протез.       — Он всегда таким был… Столько лет прошло, нисколько не изменился… — тут уже сам Нигма отвлекся, резко приближаясь и ещё больше нависая над Кобблпотом в агрессивно-удивлённом порыве.       Очень некстати мелькает мысль о том, что чем ближе к нему они находятся, тем более заметным становится пронзительность и глубина единственного родного глаза, не скрытого за линзой несменного монокля. Почему раньше они не видели того, насколько же невероятный перелив радужки с постоянно меняющимся от освящения и внутренних факторов цветом тот имел. Сейчас они продолжали быть привычно холодного светло-голубого, но небольшие всполохи таких любимых ими зелёных оттенков влекли ближе. Тёмная окантовка чуть стёртой туши и небольшое количество тёмных теней только подчёркивали это великолепие.       Кобблпот хмурится, одним движением бровей выражая всё непонимание столь странного выпада и Эдвард судорожно пытается вспомнить что же изначально вызвало у него столь бурную реакцию. Ответ приходит быстро, вновь вызывая внутреннее раздражение.       — Ты знал о личности моего главного врага и молчал?! — собеседник с коварной улыбкой на лице увеличивает расстояние между ними, откидываясь на спинку роскошного высокого кресла.       — Вы ведь у нас любители загадок, не я. Не думаю, что вы будете рады, если я преподнесу вам эту информацию на блюдечке с зелёной каёмочкой…       — Но если об этом знают ВООБЩЕ ВСЕ кроме нас, то знаешь, МЫ БЫ ПРЕДПОЧЛИ ЗНАТЬ!       — Никто не знает. Кроме меня и ещё пары человек, которые даже под угрозой смерти не выдадут личность данного человека. Информация сокрыта надёжно.       Риддлер хмыкает и всплеснув руками отходит от стола начиная мерить комнату широкими шагами длинных ног. Нервозность, копящаяся в них на протяжении дня с лёгкой подачи собеседника, выплескивалась наружу на привычный после лечебницы психованный манер. Пропитались местной атмосферой, впитав её кожей как старая облезшая губка богом забытая где-то под ржавой раковинной в квартире, больше напоминающей притон.       Голос скачет с низких до высоких частот и контролировать это не удаётся. Как и всё остальное в их нынешнем существовании.       Просто смешно.       — И как давно ты знаешь?! Нравится наблюдать за нашими провалами и умалчивать о СТОЛЬ ЗНАЧИМОЙ ИНФОРМАЦИИ?! Смеёшься над нами?! Издеваешься?! Я так и знал, что ты ни во что нас не ставишь, как и союз между нами так глупо… Чертовски глупо!       Кобблпот не обращая особого внимания и не придавая значения истерическим высказываниям «холодного логика» вынимает из стола плотную дорогую бумагу и взяв перо быстрым взмахом запястья аккуратным каллиграфичным подчерком выписывает пару слов, вкладывая послание в конверт. Фирменный, фиолетово-чёрный, использующийся для передачи, продажи и доставки купленной у Пингвина информации. Собеседник располагает его подле зелёного.       Загадочник наконец-то прекращает плеваться ядом в пустоту и возвращается к столу, напряжённо смотря на конверт и столь же напряжённо проговаривая:       — Предлагаешь купить у тебя информацию?       — Нет. Жест доброй воли во имя сохранения мира между нами, сами решайте, что делать с ним.       Раздражает.       Как же их раздражает эта холодность в ранее эмоциональном голосе. Пингвин словно врос в лёд, став абсолютно безразличным ко всему происходящему вокруг. Либо только к ним двоим.       Тошно.       Два конверта рядом и крайне выгодное предложение с учётом того, сколько на самом деле стоит подобная информация в криминальных кругах. Решение многих его проблем, но… Тот вновь был прав — слишком простое решение.       И это злит ещё больше прочего. Они для него до сих пор как открытая книга, застывшая в прошедшем времени, а он для них едва напоминающий себя и почти незнакомый им человек. Тогда почему они так хватаются за него? Столь сильно изменившегося внутренне и внешне за десять лет? Слова об их нужности более неактуальны, тот прекрасно чувствует себя без них. Создаётся ощущение, что их больная созависимая связь порушилась с одной стороны моста, а они, ещё не зная об этом, продолжают переходить обрыв по шатким деревяшкам.       Оступишься слегка — погибнешь.       Но лучше они попытаются сейчас восстановить порушенное, чем продолжат бездействовать, смотря на уход последней значимой в их жизни фигуры. Когда-то они были нужны ему, но только сейчас они готовы дать то, что требовалось от них много лет назад. Исключительно, во имя сохранения их «отношений».       Во избежание преследовавшего их в последние полгода отдаления.       — Информацию оставь себе. Если смог узнать и ты, то для нас это проблемой быть не должно.       — Не сомневаюсь. — проговорил Кобблпот. Лёгкая едва уловимая улыбка не сходила с его лица, но глаза оставались, как и прежде, холодны.       Неуютно.       Слова не хотели идти. Непривычная нервозность и несвойственный ком в горле только больше раздражали. Чтобы не выдать своё состояние дрожью в руках, они вновь опираются о крепкий дубовый стол. Сдвинуть такой скорее всего непросто. Быстрая, неуместная мысль была лишь следствием, деталью, подтверждающей слишком высокий уровень стресса — захватывание ненужных фрагментов и концентрация на них становится тем сильнее, чем больше тревоги они испытывают. Мозг старается цепляться за внешнее, чтобы уменьшить нарастающую панику.       — Открой наконец конверт, и мы пойдём. Не хотим опоздать к вечернему представлению.       Кобблпот цокает и кажется даже мимолётно закатывает глаза. Фабрика тому никогда не нравилась. Столько потраченных впустую ресурсов, что тот не забывал им напоминать время от времени, будто деньги когда-нибудь смогут стать для них реальной проблемой. Уж лучше бы у них были подобные «бытовые» проблемы, чем мучительно экзистенциальные. Люди и вправду не слишком умны, раз идут к ним, чтобы заработать.       Для того чтобы отгадать загадки Нигмы, нужно быть лично вовлечённым в его жизненные перипетии, потому что они почти всегда связаны с внутренними переживаниями этих двоих и происходящими в их жизни событиями. Пингвин видит в этом нечто актёрское, драматичное и сравнимое со стихами и выплеском эмоций через них. Эдвард же благодаря огромным, но невозможным выигрышам привлекает участников и зрителей, которым суждено погрязнуть в пучине страданий из-за непонимания контекста состояния этого словно перемешенного в блендере разума.       Фабрика загадок — это драма, приправленная драмой или драма в квадрате. Освальду подобное, несмотря на общую эмоциональность не слишком близко.       Насилие ради насилия уже давно не его путь.       Собеседник наконец вынимает послание из картонного плена. Нервы на пределе. Кобблпот же пару секунд смотрит на содержимое непонимающе, после хмурится и поднимает на них озадаченный взгляд.       — Это адрес и время. — зачем-то проговаривают очевидное вслух, но по исказившемуся лицу понимают, что зря они это упомянули. Неосознанно проезжаясь по частично утерянному зрению Пингвина.       — Я вообще-то не совсем слепой, ещё вижу. Это ведь адрес отеля в центре? Хорошее место и ресторан там неплох, но неужели наши дела более не могут обсуждаться на более «привычных» условиях? Если хотите публично объявить мне войну — лучше места, чем мой клуб в пятницу вечером вы не найдёте. Могу вам даже пару минут выделить в брошюре номеров…       Вдох.       Выдох.       Вдох.       Голос почти не дрожит, а заготовленная речь звучит достаточно уверенно, чтобы не вызывать чрезмерных подозрений даже со стороны столь умелого лжеца как Освальд.       — Когда-то я был тебе нужен. Нужен как партнёр. — небольшая пауза. Скорее от нервов. — Не деловой. Если предложение ещё актуально, то встретимся завтра в назначенном месте.       Лицо напротив продолжает выглядеть слишком беспечно. Безразлично спокойно. Что только подтверждается дальнейшим вопросом без толики эмоций в голосе.       — Вы предлагаете себя на роль моего сексуального партнёра, я верно вас понял? — слышать нечто подобное из уст Пингвина было странно. По телу прошла дрожь. Происходящее вокруг уже привычно вызывало контрастные, противоположные друг другу желания, в них невозможно было разобрать которое из них кому принадлежит. Но то, что одна эта фраза от кого-то вроде Освальда вызывает в них столь сильный эмоциональный всплеск…       Угнетает.       Хотелось сбежать.       Нет. Остаться!       — Да. Только если ты будешь согласен, мы не потерпим на данной роли кого-то помимо нас… — начать говорить нечто очевидное лишь бы заткнуть внутренние противоречия, остановить бесконечные мысли и сомнения. Они уже всё решили, это всего лишь тело — не умрут. Не страшно. Малая жертва по сравнению с тем, что потерял Освальд во время одностороннего движения на встречу.       Пора платить по счетам.       Освальд хмыкает и наконец-то на его лицо возвращается прежний налёт эмоций. Но глаза… Всё ещё холодны.       — Единоличны и эгоистичны, как всегда. Так хочется быть исключительными хоть в чём-то, да?       Слова с посылом сильно царапают по гордости. Не так они представляли себе этот разговор. Унижаться не хотелось. Как и продолжать дискуссию.       — Это обычное условие, как и прочие в сделках между нами, если оно тебе не подходит — просто не приходи. — Нигма уже отрывают руки от стола, как их останавливает собеседник, который судя по всему заканчивать разговор не намерен.       — А вы уверены, что сможете удовлетворить мои потребности своим одним на двоих телом? — от упоминания того, что они когда-то были двумя полноценными личностями, становится тошно. И они отводят корпус к выходу, смотря на слишком знакомую дверь.       Больше нет Загадочника и Эдварда. Есть только Нигма — отвратительный коктейль, симбиоз двух раздробленных личностей с потерянными кусками прошлого мировоззрения и самоидентификации во время лечения.       Освальд об этом знал. Не мог не знать. Он всегда умел их различать. А сейчас они сами не могли понять кого в них больше, чья личность является ведущей, а которая примешалась нежелательным дополнением.       Казалось они равны.       Равнозначно ничего из себя более не представляют.       — Нас больше не два. Мы неполноценное одно, Освальд, и тебе это известно. Если сомневаешься в том, что мы способны тебя удовлетворить, просто не делай выбор в нашу пользу и всё.       Эдвард слышит то, как Кобблпот поднимается с кресла и, обойдя стол, подходит к ним со спины.       Хочется сбежать ещё больше.       Хочется остаться.       Остаться?       Не успевают они решить в своей голове какое из вечно противоречивых желаний им ближе, как решают за них грубо схватив за плечо и резко толкнув в сторону стола. Оказаться между холодным деревом и не менее холодным Кобблпотом, раскинувшим руки по обе стороны от них, не входило в их планы. Непозволительно близко. Ни они, ни он ни разу не позволяли себе подобного спустя десяток лет разлуки.       Годы мучений разной направленности.       У одного пострадало тело. У других — разум. Бессмысленно сравнивать степень урона, они оба очевидно сломлены. Это читается во всём. В поведении, в речи, в повадках… Невозвратно.       Бесповоротно изменились.       — Вы уверены в своём решении? Потому что если это «шутка» или вновь страшно плохая загадка, то я умываю руки, потому что это слишком даже для вас!       Дыхание учащается, тот так близко к ним физически, но так далеко морально. Ощущение ледяного железного занавеса между ними не уходит даже на расстоянии дыхания. Слишком близко.       И одновременно недостаточно.       — Уверены в достаточной степени, Оз, а сейчас будь так любезен, отойди! У нас выступление через полтора часа, а нам ещё добираться на другую часть города по этим вечным пробкам… — но договорить им было не суждено. Их слишком бесцеремонно и громко перебивают.       Зато наконец-то эмоционально. Почти как прежде.       Почти.       — То есть! Вы! Позволяете себе ЗАЯВИТЬСЯ КО МНЕ без каких-либо договорённостей… — Кобблпот перегибается через него, соприкасаясь их телами ещё больше, но лишь, для того чтобы достать послание со стола и начать размахивать им у них перед лицом. Или не только ради…? — Чтобы выдать ЭТО! А сейчас планируете сбежать вместо каких-либо толковых объяснений?!       После этой фразы началась не свойственная для Пингвина бассовость в пародии на них самих:       — «Конечно, Освальд, сделай вновь этот выбор без выбора в нашу пользу, чтобы В НАШЕМ ТУПОМ МОЗГУ через пару минут после выхода из кабинета что-то перещёлкнуло вновь, и мы решили тебя не трахнуть, а УБИТЬ!» — пауза и тяжёлый выдох, сопровождаемый возвращением отстранённых безэмоциональных ноток. — Вы серьёзно думаете, что я доверюсь вам в подобном вопросе после того, что врачи сделали с вашим разумом, сделав вас ещё более непредсказуемо противоречивыми чем ранее, без залога хоть какой-то стабильности…?       Между ними повисает молчание. Слишком долгое, неуютное. Глаза в глаза на расстоянии четырёх дюймов. Их так тянуло к нему, пространство ощущалось тяжёлым и вязким. Двигаться не хотелось.       Уходить больше не хотелось.       И нечто подобное чувствовалось в самом Освальде, то как он дышал, как смотрел на них, от его тела исходило приятное, обжигающее тепло, проникающее и обволакивающее сквозь слои тканей.       Хотелось, чтобы между ними не было ничего. Ни пустых стен убогого прошлого, ни мешающих элементов костюма. Между ними едва ли оставалось пространство, но даже его хотелось сократить.       Чёрт… Как должно быть глупо их лицо под очками смотрится со стороны, хотелось об этом не думать. Только смотреть на безмерно красивого мужчину в лучах заходящего Готэмского солнца. Красив.       Опасен.       Неповторим.       — Мы ведь оба понимаем какой выбор ты сделаешь… Так зачем ты нас задерживаешь? — проговаривает Нигма вкрадчивым шёпотом, направленным Пингвину куда-то в щёку.       — Потому что у меня, как и у вас есть условие. — слишком долгая пауза, которую можно было бы принять за то, что собеседник собирается с мыслями, но нет. Освальд просто нагоняет драмы. Как всегда… Но дальнейшие слова прерывают очередные мысли, идущие нескладным чрезмерно насыщенным потоком. — Либо всё происходит сейчас, и я раскладываю вас прямо на этом столе, либо!.. Уже никогда.       Сердце делает кульбит. Дыхание сбивается. Слова Освальда выбивают Землю из-под ног, они ведь… Планировали иную расстановку сил. В голове роились противоречивые желания и страхи, они не планировали постоянно брать на себя ведущую роль, но хотя бы… Первое время?       Мнимое ощущение контроля казалось им жизненно необходимым.       А ещё они боялись стать вторичными, ведь давно всем известно, что вышедший после Блэкгейта Кобблпот постоянно сменял вокруг себя партнёров мужского пола, как ранее это делала Фиш. Полагалось, что все эти определённо точно вызывающие у них ревность существа были только под ним, но… Чтобы кому-то с улицы позволить доминировать над самим Пингвином? Невозможно!       Либо они просто не хотели в это верить.       Видимо, их переживания слишком ярко отразились на лице, потому что собеседник хмыкает и вкрадчиво произносит:       — Я универсален. Если вы нет — вряд ли мы подойдём друг другу в данном вопросе.       Их голос против воли наполняется чрезмерным возмущённым, частично осуждающим удивлением:       — То есть до нашего прихода ты позволял буквально кому угодно… — глаза напротив вспыхивают ненавистью, и они замолкают.       На лице Пингвина отображается огромный спектр явно негативных чувств, а после. Он хмыкает, натягивая на лицо невесёлую улыбку, но глаза теперь вновь безэмоциональны, растеряв искры гнева тот вновь стал пустым.       — Так значит вот в чём проблема, да? Уж, извините, не уберёг себя до сорока пяти, мне теперь только в монастырь такому порочному или сразу на свалку?!       — Тц, мы не это имели в виду. — злость охватывает уже их. — С Блэкгейтом мы понимаем, но ты ведь и после устраивал нечто подобное!       Хлёсткий удар по щеке и жёсткий хват пальцев с чёрными матовыми ногтями возвращает их лицо в прежнее положение. Парадоксально хочется ответить насилием на насилие. Как привыкли. Но тогда тот их не простит.       Хотя кого они обманывают — Освальд всегда им всё прощает. Даже данную жестокую грубость слов. Именно потому они так любили испытывать пределы своей вседозволенности.       Потому что знали, что им это позволительно. Горящая от удара щека лишь приятное подтверждение того, что им удалось пробить броню нового образа, вытащив наружу более привычного им Кобблпота.       По которому они скучали.       Ответ на повышенных тонах на риторический вопрос выдёргивает их из ловушки собственного разума, не давая погрязнуть слишком глубоко:       — ДА! И я повторюсь, это что проблема для вас?!       Между ними повисает неуютное молчание. Щека под рукой, от которой так и хочется получить больше прикосновений, не ударов. Собеседник, расшифровав выражения потерянного лица Нигмы как-то по-своему мрачнеет, убирает от них ладонь и уже отшагивает назад, но они хватают его за запястье, не позволяя отстраниться.       Кобблпот поднимает тяжёлый взгляд разных глаз, заговаривая вновь.       — Отпустите мою руку сейчас, и я благополучно сделаю вид, что сегодняшнего разговора между нами не было и мы оставим всё как…       — Нет! — хрипловатый ломаный голос вкупе с подтягиванием Пингвина ближе к себе. Должно быть слишком грубо. Но у них так всегда и едва ли это могло задеть Освальда. Несколько секунд промедления очередной обмен взглядов.       Ответ.       — Мы согласны.       Пока Освальд находился в прострации, они лёгким слитным движением запрыгивают на стол позади себя, ослабляя и снимая галстук, аккуратно складывают его сбоку от себя. Расстёгивают жилетку и когда уже планируют сбросить её, их останавливают чужие руки.       — Но… Разве вас не смущает мой… Бэкграунд? — строгие железные нотки в голосе не могут перекрыть звучащего в основании желания, а горящие глаза говорят о том, что от них Кобблпот не откажется при любом раскладе. Это вызывает слабую, ломанную улыбку.       — Если ты выполнишь наше условие, и с этого дня твоими единственными партнёрами будем мы, то нет. — их улыбка сходит на нет, когда глаза напротив загораются ненормальным интересом и тот придвигается к ним вплотную. Собственные тонкие пальцы замирают на верхних пуговицах рубашки, так и не продвинувшись ниже второй.       — Так значит в ваших словах была не брезгливость, а ревность? Я почти польщён. — оскал зубов на расстоянии вдоха и пронзительный взгляд разных глаз. Нигма тушуется и кажется смущение на их лице слишком явное, так как улыбка напротив становится шире. — Я всегда выполняю условия сделок. Особенно если это сделки с Вами.       Выйдя из ступора, они наконец-то находятся с ответом:       — Не обольщайся, это исключительно физическое, мы не любим тебя. — едкие слова легко покидают их. Почти привычно. Почти неосознанно. Лицо напротив даже не мрачнеет. Взгляд шальной, почти весёлый.       Беспечный.       — Хах, удивили! О таком не забывают, только вот ревность «плохое» чувство, граничащие с собственничеством. Ранее подобное во мне вас смущало, вот только вы такие же.       — Не сравнивай наши запросы, Освальд, нам до твоей жадности дойти жизни не хватит.       Пальцы покончив со второй пуговицей неотвратимо путаются на третьей. Пингвин уверенным, но каким-то аккуратным и почти трепетным движением отстраняет подрагивающие руки, заменяя своими. Лёгкое столкновение пальцев, которое ранее могло пройти незамеченным сейчас ощущалось особенно остро. Справляясь намного лучше их тот продолжает диалог.       Его руки не дрожат, но в голосе сквозит нетерпение и некий подавляемый определённо титаническими усилиями восторг. И несмотря на то, что Риддлер, мог распознать эти нотки, менее спокойно они себя не ощущают. Сердце колотится слишком громко, стучит по ушам и отдаёт в и без того изломанную голову. Смысл последующих слов доходит не сразу, словно преодолевая толщу воды.       — Не спорю. Но даже зная это вы решаете в одного закрывать мои потребности… Разве не очаровательно? — пальцы с аккуратными чёрными ногтями покончили с одеждой, плавно перемещая руку с линии брюк до открытой груди, уходя за спину, уверенно обхватывая за талию. Ещё ближе. Голос собеседника звучит ниже на пару октав. — Хотите стать моей собственностью, Нигма?       — Только если иметь в виду тело, и, если это взаимно. Наше тело твоё и только, а твоё наше… — сбивчивая нервозность собственной речи раздражала. Они бы добавили что-то ещё определённо важное, но их нетерпеливо перебивают.       — По рукам.       Не успевают они высказать своё недовольство и продолжить мысль, как Кобблпот свободной рукой властно обхватывает их затылок, впиваясь в них слитным требовательным движением. Соприкосновение губ на грани сознания, рот приоткрывается то ли от удивления, то ли от желания слиться с этим жаром. Быть средством для выпуска той энергии. Жадности. Страсти. Таящейся за когда-то почти асексуальной и почти убитой птицей, которую они спасли и выходили много-много лет назад. Собственные руки вплетаются в волосы, впиваются в плечи в слитном движении.       Единения.       Несмотря на всё произошедшее между ними — они не жалели ни на секунду о том, что в тот поздний час тащили его полумёртвое тело по тёмному лесу. Когда-то хилый, раздавленный жизнью мужчина планировал умереть, сдаться, но сейчас…       В нём было столько силы и власти… О, эти властные прикосновения к лицу, умелые движения раскалённого языка. Думать о том, что он им делал с кем и в каком количестве не хотелось, но не думать об этом было сложно, когда всё было столь восхитительно. Непередаваемо. Чужая ладонь перемещается на низ спины и резко притягивает их к разгорячённому телу, они чувствуют чужое возбуждение через одежду и не могут сдержать тупой почти похабный рывок бёдрами навстречу, получая сдавленный грудной стон в губы.       Они плавятся под движениями, перешедшими от нетерпеливого голода к мягкому тягучему вожделению. Руки Пингвина под рубашкой, на спине, на талии, на животе, боках. Обжигали. Нигма не были уверены, что вообще отвечали в поцелуй, слишком много эмоций. Слишком жарко слишком тесно.       Невыносимо.       Хорошо.       Освальд немного отстраняется, и они неосознанно потянули руки к нему, обхватывая его лицо, проходясь по ушам. Чёрт, руки так трясутся. Пальцы отстукивали ломаный ритм искорёженной изуродованной психики. А только ли пальцы?       Дыхание сбито, тело колошматит, а Кобблпот со зрачками, затопившими радужку внешне всё ещё выглядел холодным. Тело его пылало, но выражение лица и пронзительные разные глаза, проникающие сквозь кожу, отдавали морозным холодом до стука в зубах. Ломаные наросты ненавистного льда. Быть скульптурой, предметом интерьера столь великого человека в теории интересно, но на практике тому хочется ответить. Взгляд напротив продолжал забираться в самые тёмные уголки когда-то двойственной души.       Что ты ищешь?       Они тебя разочаровали? Просчитались и даже в подобном ключе более не интересуют тебя? Упирающийся промеж бёдер и явно крупный член говорил об обратном, но… Пингвин всегда был достаточно сильным человеком, для того чтобы не мешать физическое влечение с работой. Вожделение не станет помехой или причиной для того, чтобы оставить их при себе.       Слишком неоправданный риск.       За его действиями должно стоять нечто большее. Только вот тот никогда более не раскроет им свою душу, не вывернется наизнанку, идя против своей природы чувственного садиста, проникаясь к ним, не позволяя себе срываться на них, не доводя их встречи до кровавого месива.       Бесподобен в своём скрытом контроле. Никто со стороны ни за что не скажет, что Кобблпот образец самоконтроля, способный рационально и стратегически верно делать вид, что это не так. Нигма видят. Но знают, что и его вспышки не напускные.       Противоречие?       Склад личности.       Невероятного характера, который каждый день вступает в схватку с эмоциональностью и жаждой гиперболизированного насилия. Лучше проиграть в первом пункте и не замарать руки, чем сделать это во втором.       Кобблпот изменился.       Сильно изменился с их первой встречи. И стал практически неузнаваем спустя десяток лет разлуки. Но больше не убивал. По крайней мере не своими руками. Это было удивительно, если бы Риддлер не следил за всеми проявлениями Освальда столь тщательно — не поверил бы.       Было ощущение, что даже отдача летальных приказов была тому в тягость. На его плечах словно появился вес невиданной ранее морали. Соответствовали ли ему Нигма сейчас? Очень вряд ли.       Тянуть его назад не хотелось.       Но и отпустить невозможно.       Особенно когда он смотрит так внимательно, вкрадчиво, а маска холодности начинает откалываться. Крупицами. Частями. Осколками. Чужая ладонь накрывает их руку, которая даже под усилиями разума не способна прекратить тряску.       — Первый раз?       Вопрос выбивает из колеи запутанных тёмных мыслей. Смысл вопроса доходит не сразу, после вызывая смущённую озадаченность на лице под линзами очков. Не просто предмета необходимости из-за плохого зрения, но и психологического щита. Так просто представить, что прозрачное стекло между ними сможет утаить тот ворох сильнейших, противоречивых чувств, вызываемых их странным взаимодействием.       Кобблпот не дождавшись ответа, аккуратно снимает с себя подрагивающие руки, обхватывая их в своих ладонях.       — Если вас это так пугает, то зачем это письмо-приглашение. Зачем соглашаетесь сейчас. — вопросы без вопросительной интонации. От них требуется ответ, а они концентрируются на тепле, что окутывает их запястья.       Комфортно.       Безопасно.       Рядом с Освальдом так было всегда.       Слишком стабильно для них. Слишком предсказуемо хорошо. Им не хватает драмы? Возможно. Но скорее это страх ответственности за неоправданные ожидания.       Крайне долгие ожидания.       Страх быть неравнозначными в уравнении двух партнёров. Отдавать меньше, получать больше. Значить больше. Пингвин достоин чего-то лучшего.       Нет, они и есть лучшее!       Нет, они ничтожны и крайне смешны. В его глазах они вечно будут не более чем нелепым сталкером-воздыхателем.       Согласны.       Они согласны и не согласны со своими мыслями. Пожалуй, они и раньше не были образцом надёжного партнёра, но сейчас…       Только физическое. Ничего более. Никаких ожиданий, никаких разочарований. И плевать, что даже в этом единственном пункте они сильно проседают по опыту. Вот оттого руки и трясутся. Им не страшно от того, что произойдёт сам процесс — они слишком хорошо изучили вопрос, но вот не удовлетворить… Быть вторичными и даже третичными.       Кобблпоту придётся соглашаться на их столь близкий союз только лишь из договорённости, а они будут недостаточно хороши для него?       Но более длительное игнорирование только помешает. Эдвард поднимает взгляд в бездну вечно разных глаз, одна из радужек которых постоянно меняет цвет. Как он мог не замечать подобной красоты ранее? Когда она была полноценной, в двойственном объёме.       Нет он замечал. Знал, что значат их оттенки и что могу предвещать… Что? Нет он ведь… Не знал… знал?       Вглядываясь в разветвление линий единственного родного глаза, они улавливали любимые ими оттенки зелёного.       Нежность. Трепет?       Или они ошибаются и всё же не знают. А может значения их переключения изменились за десять дет и им стоит лучше изучить вопрос… Цвет вновь меняется, приобретая более привычные синие нотки, а в самом лице напротив сквозит нетерпение.       Чёрт! Вопрос.       Какими же шизофрениками они должно быть кажутся Освальду… Так тупить, так заедать, как старая, исцарапанная от времени пластинка. Что они могут ему предложить? Глупая попытка удержания или последний якорь, удерживающий их от падения в бездну сюрреалистичной нереальности?       — Да. — легче было ответить на самый первый вопрос чем на последующие. Благо собеседнику этого хватило.       — Хотите поблажку по этому поводу с переносом происходящего на завтрашний день? — голос был вкрадчивым, но словно слегка насмешливым. Неприятно!       Их собственное лицо отображает недовольство слишком явно и губы напротив изламываются в странно торжественной улыбке. Стоп. Чёрт! Ну, конечно, не было там насмешки — это ведь Освальд! Лишь хотел проверить наличие ответной реакции, эмоций. Перестраховывается на случай ловушки, всё ещё не доверяет… Очевидно не доверяет. Но что покажет вопрос? Наличие привязки? Нет, искреннего эмоционального отклика, чтобы сравнить с другими проявлениями в моменте.       Что им ответить? Сбежать сейчас, чтобы накрутить себя и завтра Кобблпот мог не прийти вовсе или закончить начатое сейчас?       Отложенная жизнь никогда более не будет для них.       Даже если это значит, что их первый раз в подобной роли произойдёт на столе в кабинете Пингвина. Почти символично. Они предельно сблизились, находясь в рабочих отношениях и сейчас переходят к чему-то новому всё в той же обстановке.       Собрать волю в кулак, вытащить руки из чужих ладоней, запустить их в убранные назад волосы, вновь нарушая укладку. Притянуть к себе, впиться в манящие губы, прижаться всем телом и отдаться моменту.       Кобблпоту пояснения не нужны. Он всегда понимал их с полувзгляда. В этот раз его ответом были обжигающие открытую кожу ладони и жар языка. Инициативу у Риддлера перехватили в первые секунды, но он не то чтобы был против. Крайне приятно переложить ответственность на кого-то другого. Крайне близкого другого. Расслабиться, довериться, не чувствуя себя униженным и побеждённым в процессе.       Подобное возможно только с Освальдом.       Пальцы больше не дрожат, перемещаются на чужой галстук ослабляя, но снять не успевают, их останавливают, перехватывая руки и одним слитным движением опрокидывают на столешницу, закрепляя где-то над головой.       Чёрт, это было горячо. Внизу живота завязывается тугой узел возбуждения. Уже явно не холодный взгляд так близко. Смешение тел в горизонтальную плоскость будоражит.       Так близко…       А они ещё думали отложить подобную роль подальше, на неопределённую точку временной ленты собственной истории… Но сейчас они только больше убеждались в том, что им понравится. Да что уж, они ведь явно его хотят. Почувствовать его внутри, слиться в едином механизме тел. Или нет? Да. Нет. Точно да. Точно н…       Мысли прерывает более глухой от возбуждения голос. Так непривычно звучит… Они никогда не слышали подобных интонаций от столь бесящей их временами птицы.       Точно да.       — Одежду не трогайте. Если на то будет моё желание, сниму сам. — изо рта вырывается слишком явный вздох возмущения. Но Кобблпот напротив по-прежнему выглядел так, словно это не обсуждается. Всего две верхние пуговицы расстёгнуты, расслаблен галстук и в таком виде он будет их… Боже.       Непривычное им смущение маскируется более привычным паттерном поведения — агрессией. Напускной, но явной:       — То есть ты планируешь выебать нас, не снимая одежды? Как последнюю шлюху?!       Запястья, ранее закреплённые коконом чужих рук, перемещаются на шею Пингвина им же самим. Что происходит? Почему им это… Нравится? Не нравится? Возбуждение крепнет, значит… Да?       — Если вам что-то не нравится, вы всегда можете меня остановить или убить. По настроению. Но нет. — лицо в отблесках вечернего света, который подсвечивает рельеф нестандартно привлекательной внешности, приближается на расстояние менее пары дюймов. Чувствуют его дыхание на своих припухших от недавних ласк губах. Внимательный, достаточно ясный для обстановки взгляд. — Я никогда не воспринимал вас так. Вы намного важнее.       Дыхание перехватывает, глаза неконтролируемо расширяются, выдавая их чувства с головой. Как же жалко они податливы на похвалу… Очевидные слова. Ожидаемые. Но насколько же сильные эмоции вызывает проговаривание их вслух. Признание их значимости и ценности вкупе с тесным контактом тел, горячими потоками воздуха у самого лица и живого глаза напротив, чей зрачок почти полностью затопил радужку.       «Это просто освещение!» — скандирует одна их часть: «Просто в полутьме они расширяются — нормальная реакция организма».       Нет. Вожделение. Это точно оно.       Чувствовать свою значимость кожей, во взгляде, ловить неравнодушие к своей персоне в сбивчивости дыхания напротив… Великолепно.       Нельзя снимать с него одежду? Пускай. Сегодня они ему это позволят. В рамках исключения, разумеется.       Резко выгнуться до ломоты в спине, прислонившись полуобнажённым телом к крайне дорогим и качественным тканям, сжать шею в руках чуть сильнее необходимого, прошептав в самое ухо.       — Тогда возьми нас, пока мы не передумали и не решили тебя прикончить. — шумный вдох куда-то в плечо и резкая боль от впившихся в кожу зубов. Стремительность и сила хвата, ощущений вызывает неконтролируемый, но скорее болезненный стон. Челюсти на их теле расцепляются столь же внезапно, как и вцеплялись в него. Партнёр ныне во всех смыслах данного выражения, тщательно зализывая место укуса, переходит на всё ещё достаточно грубые поцелуи, идущие от уха к ключице.       Слишком болезненные, чтобы не оставить после себя синяков. Приятно. Больно. Будоражит сознание осознанием того, КТО это делает с ними. Хочется расплавиться на этом столе. Хочется исчезнуть и провалиться под землю. От стыда. Пальцы вновь вплетаются в хрустящие от лака перья волос.       Нет, остаться. Нужно остаться. Хочется остаться. Прочувствовать всё на себе до последней капли происходящего. Слишком невероятное стечение обстоятельств, чтобы струсить сейчас.       Жаркие поцелуи-укусы покрывают шею, плечи. Так хочется чего-то большего, они изнывали от желания. Вроде только начали, а им уже хочется перейти к кульминации. Нигма обхватывают его ногами, резко прислоняясь своими бёдрами к крепко стоящему члену Пингвина, плавно-рванными движениями потираясь об него. Простецкая прелюдия. Но сколько эмоций. Позволять вести себя так с кем-то подобного значения… Будоражит. Заводит. Доводит до края.       Собственное движение вкупе с сильнее обычного сжатыми на плече зубами вырывают стон болезненного удовольствия. Но спустя секунду всё обрывается, Освальд отстраняется от их истерзанных плеч, вновь серьёзно смотря в глаза. Да боже, ну что опять волнует эту гордую птицу?! Об него что, уже и потереться нельзя? Увидев их взгляд тот слегка расслабляется и улыбается. Но слишком хитро, на грани подозрительности.       — А вы точно девственники? Не слишком ли активны и бесстрашны к чему-то столь неординарному…? — изо рта против их собственной воли вырывается нетерпеливое фырканье.       — Нет, просто мы не настолько беспечны, чтобы идти к тебе с таким предложением, не изучив вопрос.       Кобблпот выглядит ещё более озадаченным. Чёрт, им правда придётся пояснять? Лицо заходит краской, покрываясь неравномерными пятнами румянца.       — В плане?       ДА ТВОЮ Ж МАТЬ! Почему этот человек, обладая столь неповторимым стратегическим мышлениям, в более чем элементарных вопросах выдаёт ЭТО?! Освальд словно специально продолжает тупить, но уловить в ускользающем от желания разуме достаточно умную мысль им не удаётся.       Поворот головы набок, чтобы не видеть этот прожигающий и крайне заинтересованный взгляд разных глаз. Да, они его не видят, но чувствуют. И чувствуют не только взгляд, но и кое-что новое для их взаимоотношений. И это что-то находящиеся между их ног крайне… Интригует.       Необходимый ответ на вопрос, только чтобы Оз перестал тормозить и приступил уже к делу до того, как они закончат, так и не избавившись от собственных брюк. Кобблпот может поступать как угодно, а вот они заниматься подобным в одежде не планируют.       — Мы никогда не идём на ощупь, если ты ещё не заметил. Нам нужно было узнать точно, как… Происходит и ощущается подобное, чтобы быть уверенными в том, что мы не причиним тебе вред и в том, что… — очередная запинка. Так неловко. Именно из-за наличия запинок. В том, что они с собой делали ничего такого нет. Правда ведь? — Что сможем удовлетворить тебя, доставить удовольствие. Для нас это было важно.       Молчание.       Чувствовать на себе взгляд, но не видеть его и не понимать, что тот значит. Невыносимо. Недолго они выдержали отсутствие зрительного контакта, резко возвращая голову в прежнее положение, сталкиваясь с…       Довольнейшей улыбкой сытого кота с бесовщиной в глазах. Скорее голодного. Чёрт, он ведь не промолчит… Это ведь чёртов Пингвин! Ну и какого хера они так разоткровенничались?! Как вообще всё дошло до этого конкретного разговора, когда они уже как пару минут должны самозабвенно придаваться физическим удовольствиям сплетённых тел?!       Их опасения подтверждаются словами, вырывающимися изо рта, что хочется заткнуть любым доступным способом, в сладострастном подтоне:       — Следовательно, вы трахали себя пальцами, в то же время думая обо мне? — кажется они просто не могли покраснеть сильнее, но то с каким самодовольством это произносил Пингвин просто ВЫВОДИЛО их из себя! Хотя куда уж им хуже. Резкое несогласие вырывается из них низким баритоном, нескрываемой гаркающей агрессии.       — НЕТ! Это РАЗНЫЕ вещи! Это лишь мотив к действию, а не мысли в процессе…       Резкое слитное движение, скользящее меж бёдер и приблизившиеся горящие азартом глаза. Руки вновь заводятся над головой, что должно было создавать ощущение беспомощности, но только заводило сильнее. Было так приятно, что даже продолжающийся спор не раздражал так сильно.       — Правда что-ли? Не думали о том, что могло быть вместо пальцев и с кем? Ладно в первый раз, но вы ведь делали это не единожды… — дыхание сбивается, чёрт-чёрт-ЧЁРТ! Так тупо выдать себя обычным дыханием, тот ведь просто ткнул пальцем в небо, а теперь это стало очевидным. Они чувствовали чужую улыбку у своей щеки. Паскуда. Отступать некуда… — Вас выдало не только дыхание. То, как вы ко мне льнули, говорило о том, что ваши… Эксперименты с собой прошли более чем успешно. А вы не из тех людей, что не становятся зависимыми от хотя бы слегка влекущей вас вещи. Вы слишком просто входите в подобные взаимодействия.       Возмущению попросту нет предела.       — ДА И?! Долго ты будешь нас мариновать, М?! Мне кажется мы скорее состаримся и умрём, чем ты СДВИНЕШЬСЯ С МЁРТВОЙ ТОЧКИ!       Довольная улыбка напротив с толикой… Осуждения?! За что, сука, их осуждать?! Ну да, они удовлетворяли себя думая о нём, но разве это так плохо…? А может тот, так же как и они, отвык от разговоров на повышенных тонах и за десять лет решил, что «хватит это терпеть» и сейчас просто развернётся и…       — Могли прийти и раньше. — слова Пингвина вновь выбивают у них землю из-под ног своими НЕВЕРОЯТНО ЗАНИМАТЕЛЬНЫМИ предложениями! Так и хочется сказать, что тот сам бы мог прийти к ним, но… Правда слишком бросалась в глаза, чтобы её игнорировать. Тот не мог. Да и они бы не позволили случиться чему-то подобному не с собственной подачи примерно… Никогда.       Но Кобблпоту правда стоило заткнуться, а тот всё продолжал накидывать:       — Раз уж так хотелось, чтобы я вам вставил, могли подойти после любого нашего «очень тайного совета» криминальной элиты мира сего. Знаете, ведь, что я бы вам не отказал, даже если бы это означало быть на роли «хоть кого-то» для вас…       — НЕТ, НУ ТЫ СЕЙЧАС СЕРЬЕЗНО?! ХОТЬ КОГО-ТО?! — осознанием прошибло ещё до того, как улыбка на лице Освальда стала шире. Сука! Знает ведь, что он для них не «хоть кто-то», а словесное подтверждение всё требует, несмотря на то, что они УЖЕ лежат под ним на столе, соглашаясь в первый же их раз на ту роль, которую брать на себя планировали лишь в далёком и слабо определённом последствии. Терпят! Его затупы, грубые слова, нежелание того оголяться, чтобы получить ЭТО!       Обида просачивается в слова. Вырываясь из них агрессивным шипением.       — Так нужно тебе это подтверждение собственной значимости?! А обвинял в подобном нас. ОПЯТЬ! Может начнёшь уже видеть в СЕБЕ проблемы…       — Знаете, возможно мне этого не хватало со времён… Мэрии, возможно. — упоминание того самого периода их взаимодействия резануло по части сознания. Столько лет прошло, давно уже не важна та, кого они… Он? Когда-то любил. Но ощущается это всё крайне остро, особенно в контексте ситуации. — Если лишний раз сделаете это, я более охотно сделаю с вами то, что сделаю.       Ноги охватывает неконтролируемая дрожь, которая не проходит незамеченной для Кобблпота, но им всё равно. Важны ощущения. Важно то, что он в любом случае сделает то, что им так необходимо. Это о жесте доброй воли. Об их личном выборе. Глубокий вдох, перед слишком серьёзными для ситуации словами.       — Оз… Ты не «хоть кто-то». Будь на твоём месте кто угодно кроме тебя — был бы уже мёртв. Но мы же хотим того, что происходит сейчас, поэтому ради всего святого заткнись, пожалуйста, и действуй. У нас, видишь ли, руки вне зоны доступа!       Шёпот собственного голоса и перехват их заведённых рук одной крепкой ладонью. Второй Пингвин обхватывает их лицо, впиваясь в губы очередным терзающим поцелуем. Держит крепко. Через прикосновения ощущается их важность, нужность и фактическая необходимость в моменте. Жарко. Терпко. Болезненные укусы и требовательная, давящая нежность.       Любимые контрасты.       Движения языка продолжают перекрывать воздух. Так и умереть не жалко. Ушедшая с лица рука остаётся почти незамеченной, но, когда она перемещается на их ширинку, дерзко обхватывая через брюки, они почти неосознанно толкаются в неё за что моментально становится стыдно. Чёртово нетерпение. Хождение по грани и удержание на непонятной дистанции даже в подобном. Измученный стон в поцелуй становится их ответом.       Разрешением к дальнейшим действиям. Хотя казалось, что партнёру, оно было и не нужно. Рука снизу ловко расправляется с пуговицей, шуршание тканей слишком громкое в окружающей тишине, сопровождающейся тяжёлым дыханием и мокрыми, вульгарными звуками прекращающихся лишь на пару секунд между соприкосновениями губ. Звук съезжающего бегунка молнии.       Как же ловко. Как быстро. Неужели совсем не волнуется? Или так сказывается количество опыта? Они надеялись на второе. Малейшая вероятность их недостаточной внутренней важности для того почему-то убивала.       Так не должно быть. Это просто секс. Не больше не меньше, какая разница как тот к ним относится? Важно, что они рядом. Всё ещё вместе спустя столько лет разлуки. Остальное не имеет значения.       Не должно иметь значения.       Но имеет.       Значимость.       Мысли стремительно тлеют как угли, ведь Освальд проникает под ткань боксёров уверенно обхватывая их сочащийся влагой член. Неловко. Безумно. Приятно. Кажется, им хватит пары движений, чтобы закончить.       Правда тот ничего не делает, только крепко держит, потирая большим пальцем головку. Просто невыносимо! Очередное дёрганное движение бёдрами, чтобы получить немного больше, приблизиться к кульминации быстрее. Так хочется… Чтобы всё было более быстро.       Но Кобблпот судя по прикушенной им же губе и суровому взгляду из-под ресниц спешить не любит. Создаётся впечатление, что тот будет разделывать их на столе часами… Эта мысли заводит. Сильно. Но как же хочется приблизиться быстрее.       Невыносимо.       — Так нетерпеливы… Смотрю одних рук на вас не хватит. — до их разгорячённого мозга никак не доходит к чему была эта фраза, когда их руки освобождают из захвата и те даже удаётся немного размять. Разум пытается пробиться к центру управления, натужно обработать информацию, а после.       Щёлкает пряжка ремня. Определённо дорогого, качественного. Звук скользящей из шлёвок брюк кожаной полоски будоражит сознание. Они вновь краснеют. Да в каких же мальчишек их превращает обстановка и один конкретный человек!       Невыносимо.       Приятно.       Горит лицо, затекающие руки не ощущаются проблемой. Но когда их в который раз вытаскивают из типичного для них после лечебницы зависания, возвращая в реальность прикосновением к растирающим друг друга запястьям.       Они ничего не понимают. Совершенно. Почему Пингвин смотрит столь хитро. Но притом почти нежно. Наконец-то они чувствуют его рядом, а не холодную напускную стену безразличия. И не важно что для этого им пришлось отдать своё тело.       Незачем скрывать. Они этого хотели. И хотели давно, но решимости всё не хватало.       Не прерывая их глубокого зрительного контакта, говорящего слишком о многом для двух его участников Освальд резко затягивает их руки ремнём надёжно закрепляя. Быстрый перевод взгляда на связанные крепкой кожей ладони. Почти больно, очень крепко.       Кому вообще понадобится дырка в ремне для столь узкого диаметра? Разум прошибает осознанием. Тот делал это не раз. И видно даже не два. Становится иррационально обидно, но до того, как они погружаются в пучину внутреннего негодования, их руки слитным движением заводят над головой, а после…       После Пингвин достаточно ловко для человека с вывернутой в сторону ногой, забирается на стол, почти грациозно размещаясь на их бёдрах, словно невзначай проезжаясь по их чрезмерно напряжённому крепко стоящему члену. Устраивается поудобнее, размещаясь так, что не чувствовать его попросту невозможно.       Что за игры? Тот передумал? Если Освальд не прекратит, они найдут способ выпутаться из сковывающего их ремня. И как минимум повалят того на стол и сделают нечто крайне нехорошее вне зависимости от желаний партнёра и того как именно тот представлял их первый раз.       Но он им и не откажет.       По довольному лицу в уже синеватом свете восходящей луны это становится особенно… Доходчиво. Ясно. Светлая кожа со скрытыми за тональным средством веснушками, тёмными тенями и ресницами, покрытыми тушью, смотрится просто великолепно, расцветает плотоядная улыбка. В приближающемся движении Кобблпот выгибается, соприкасаясь их телами. Они бы никогда не подумали, что тот на такое способен. Уж кого-кого, а Пингвина на первый взгляд гибким не назовёшь точно… Практика? Опыт?       Очередной поцелуй, соприкосновение тел и движения Освальда на нём. Сквозь одежду. Плавно скользит на нём. Очень тесно, очень близко, но недостаточно, хочется использовать руки. Рывок. Руки партнёра на ремне держат достаточно крепко, и откуда в том столько силы? Или решает масса, которая большую часть их знакомства была не в их пользу?       Пингвин с влажным звуком отрывается от истерзанных губ, чтобы напоследок прикусить нижнюю чуть протянув её. Резкий выпад куда-то вперёд, соскальзывая с их бёдер. Теперь Нигма дышат ему куда-то в грудь, если не чуть ниже. Странные щёлкающие звуки и оптимальное натяжение ремня.       Кобблпот возвращается на своё прежнее место, плотно проезжаясь по их члену. Чёрт. Это точно опыт. Практически профессиональное движение. Демонстративно поднятые руки с чёрными ногтями и ехидная улыбка вкупе с достаточно активными движениями на них говорят о том, что они что-то упустили.       Но внимание действия оппонента рассеивали столь искусно, что Освальд уже успевает вернуться в относительно вертикальное положение, прежде чем до Нигмы доходит хоть что-то. В процессе своего слезание лицо покрытое макияжем на пару секунд искажается из-за более чем очевидной боли в ноге, никак иначе дискомфорта не демонстрируя, но и этого выражения длящегося пару мгновений хватает для неконтролируемой попытки помочь.       Помочь руками.       Которые связаны.       Которые тот уже просто не мог держать.       Разместившийся меж их ног мужчина по их лицу понимает, что до них наконец-то дошло положение дел. И тот попросту не может не съязвить привычно около наигранно протягивая слова. Правда общее недовольство от ситуации с пристёгнутыми к какому-то ящику стола руками сглаживали пальцы с безупречно аккуратными ногтями, проезжающиеся по их члену сквозь ткань боксёров, а после стягивающие одним слитным движением брюки вместе с бельём.       — Не расстраивайтесь, если не передумаете после сегодняшнего, ещё успеем поменяться ролями…       Изо рта вырывается несдержанно эмоциональный выдох, а в мыслях скандируются слова «будто это единственная наша проблема», но они остаются невысказанными. Спорить с прикованными руками и обнажённым телом, оставшимся в расстёгнутой рубашке, носках и ботинках не слишком хочется.       Освальд тем временем продолжает медлить и им всё-таки приходится вернуть взгляд к нему, чтобы увидеть… Глаза, буквально пожирающие их тело, а после почувствовавшие то, что их поймали с поличным два разных по составу ока поднимаются на них. Смотря прямо в душу. Как же неловко. Обнажены, с разведёнными ногами, пристёгнутые и находящиеся на столе Пингвина, разместившегося меж их ног. Краска стремительно распространяется по щекам, а на лице собеседника проступает улыбка и тот наконец прикасается к ним.       Ведёт рукой по внутренней части бедра. Ласково. Неторопливо. Дразняще. Нескладно длинные ноги неконтролируемо подрагивают.       Хочется их свести.       Раздвинуть шире. Притянуть партнёра ближе.       Вновь решают за них. Левую ногу, по которой прежде аккуратно проходилась пингвинья рука, резко поднимают выше практически к груди, раскрывая сильнее. Неловко до предела. Кобблпот абсолютно беззастенчиво рассматривает их там. Принятое этим утром решение побриться заранее сейчас не кажется таким правильным, практически без волос они чувствуют себя ещё более беззащитными, а вот партнёру судя по лицу всё более чем нравилось.       Благо тот не прокомментировал их внешний вид, хотя представить то, что тот видит не слишком сложно — разложенный на столе высокий стройный мужчина с вьющимися волосами чуть выше плеч, абсолютно растрепавшимися из-за всего происходящего, с закреплёнными его же ремнём над головой руками, разведёнными ногами с абсолютным отсутствием волос снизу. Со стоящим членом конечно же!       Это… Страшно неловко.       Освальд накрывает рукой бедро, чуть разводя в стороны, заинтересованно наблюдая за реакцией — одеревеневшим телом, напряжённым до предела. Чёртовы нервы. Возможно им требовалось чуть больше времени, для того чтобы подготовиться к подобному развитию событий…       Нет! Они готовы.       Пальцы разжимаются и переходят к проходу, дразняще проходясь по нему. Но не станет же он их без смазки… Верно же? Видимо волнение на их лице было слишком явным, ведь Пингвин чуть надавливает, и они сжимаются сильнее в приступе бесконтрольной паники и тогда он берёт эту же руку, подводя её к их лицу.       — Оближи.       Пара секунд напряжённого молчания. У одного в голове пустота, а другой в нетерпеливом раздражении. Кобблпот переводит руку на щеку мягко поглаживая, резко приближаясь ближе. Лицом к лицу на расстоянии дыхания. Голос несмотря на явное нетерпение и потирание кое-чего о них звучит мягко и вкрадчиво, как-то искренне внимательно.       Контраст обескураживает.       — Нигма, ну в чём проблема опять? Книжек перечитали и считаете, что без специальной смазки это невозможно?       Проглотить возмущённый вздох и вступить в дискуссию, покрываясь краской от поступательных движений снизу.       Так хочется, чтобы они были не имитацией.       — Оз… — имя вырывается практически шипением, смотрят с вызовом. — Я думал у тебя достаточно опыта чтобы не совершать ПОДОБНОЙ глупости!       — Оооооооо, у меня и вправду достаточно опыта, чтобы точно знать… — проезжается щекой по их лицу, заканчивая фразу в самое ухо. — Как доставить вам удовольствие. И не навредить в процессе. Доверьтесь мне сейчас, либо уходите.       Шантаж!       Какой грубый шантаж, сопровождаемый мягкими поцелуями в ухо. За ухом. По шее. Трепетные прикосновения к коже, отдающие жаром. Приятные движения снизу, во время которых их напряжённый член получает хоть какое-то внимание, будучи зажатым меж двух тел. Прикосновение даже столь качественных тканей нервирует, только больше распаляя.       Сконцентрироваться на словах. О чём их спрашивали..? Точно.       Вопрос доверия, снова он. Между ними тот всегда стоял ребром. Но это так глупо, мелочь же, но… Почему-то некомфортно. Привычка действовать по методичке слишком въелась в их подкорку, чтобы так просто отмахнуться от неё. Но это же… Освальд. Нужно вспомнить зачем они здесь, почему они всё ещё здесь и зачем пришли изначально.       Не дать отдалиться друг от друга. Должно того стоить. Тем более что раньше, он их не подводил в вопросах безопасности за крайне редкими и внезапными исключениями.       Выбор сделан.       Резко двинуться навстречу, выгнуться и вжаться сильнее, вцепляясь зубами близ находящуюся шею человека, определённо не ожидавшего подобного. Но единственной реакцией Пингвина на подобный выпад является кроткое шипение и замирание. Правда замирает тот лишь на пару мгновений, после продолжая поступательные движения бёдрами.       Продолжившиеся действия партнёра внезапно вырывают из них сдавленный плечом стон, Освальд останавливается.       Услышал.       Наслаждается?       Чёртова неловкость. Резко обхватить его правой ногой, не прижатой им же к столу, сделав ещё одно поступательное движение, сдерживая собственный стон. Обхватить ногой, притягивая ближе. Расцепив зубы, они тяжело дышали в плечо партнёра.       Влага на оголённом впалом животе. Мокро. Липко. Собственный предэякулят смущает. Они ещё даже не начали, но уже растеклись под ним лужей БОЖЕ! И заляпали его безупречно сидящий чёрный жилет. Второе странным образом радует.       Собраться с силами и сказать на выдохе:       — Ладно. Валяй.       Кобблпот чуть отстраняется и улыбается им глазами. Или глазом, тут уж как посмотреть. И подносит пальцы ко рту, аккуратно надавливая на губы. Странный мандраж, неприятная картинка проскальзывает перед глазами, выбивая из равновесия, заставляя подавиться собственным дыханием. Правда или вымысел больного мозга? Такого в их биографии не было. Не могло быть такого чтобы Джасп…       Мысли плывут, дыхание успокаивается. Привидится же такое. Что только их больное воображение не подкинет, чтобы сделать их жизнь ещё более невыносимой?       Хорошо, что это просто воображение.       Пока Пингвин не задаст очевидный вопрос, заметив их состояние, резко приоткрывают рот, впуская в себя пальцы. Не раздумывая и секунды, проходятся по ним языком. Такая ровная и гладкая поверхность чёрного лака, никаких кутикул, чистая работа. Мастер у того что надо.       Закрыв глаза и забывшись в изучении данной части Освальда языком, они упускают момент, когда эти пальцы, начинают двигаться в них поступательными движениями, напоминающими нечто абсолютно конкретное. Лицо кажется в тысячный раз за этот невыносимо долгий вечер покрывается краской, и они распахивают глаза, видя разные радужки ещё ближе чем прежде. Смотрят очень внимательно, пожирают.       Поглощают.       Глаза в глаза.       И тот продолжает выполнять поступательные движения рукой. Тупить дальше не вариант, особенно когда очень хочется отдаться происходящему и одному конкретному человеку прямо здесь и сейчас.       Старательно вылизывать пальцы Кобблпота, смотря тому в глаза, чувствуя периодическое давление на язык. Его словно ощупывают изнутри, странные ощущения.       Им нравится.       Но до того, как они захлебнутся слюной и окончательно растекутся из-за движений как во рту, так и между ног, Освальд резко вынимает из них пальцы с влажным звуком. Как вульгарно! Возмущение на их лице столь натурально, будто не они секундой ранее старательно обрабатывали эти самые пальцы, получая наслаждение от того как глубоко те проникают. Освальд скорее всего простроив подобную же цепочку мыслей в своей голове хмыкает, чуть отстраняется и приставляет пальцы ко входу.       Чёрт. Как же хочется, но как же чертовски волнительно… Чужие пальцы дразнящими прикосновениями проходятся по чувствительной коже, то слегка надавливая, то наворачивая круги.       ДА КАКОГО Ж ТЫ МЕДЛИШЬ?!       Движения прекращаются. Они что правда произнесли это вслух? Судя по озадаченному взгляду — да. Неловко. Но Пингвин не теряется и, продолжая смотреть им прямо в глаза, медленным широким движением языка облизывает свободную ладонь… Боже. Возможно, они способны кончить от одного лишь подобного, невероятно развратного вида.       Закончив, тот перемещает влажную руку на их пах, крепко обхватывая, даруя столь необходимое сейчас давление. Их будто током прошибло, голова откидывается назад сама по себе, не слишком сильно ударяясь об дерево, но достаточно, для того чтобы покосить очки. Правда они едва ли это замечают.       Судорожно вдыхая, восполняя внутреннюю нехватку воздуха. Освальд ждёт пока они слегка выровняют дыхание. Ни двигается. Абсолютно. Его умению выжидать неподвижно позавидуют хищники, а уж с его-то ногой… Подобное вправду требует достаточной силы воли. Как же великолепен…       Нет! Никакого ухода в ментальные облизывания Кобблпота, когда это наконец можно сделать в реальности.       Волосы растрепались и лезли в лицо, очки покосились. Должно быть они уже сейчас выглядят «затраханными», эта забавная мысль вызывает на их лице лёгкую улыбку, и они кивают тому, кто только после этого движения отмирает.       Как только палец начинает слегка надавливать, они максимально расслабляются, ведь знают, как им будет лучше, хотя для одного пальца это едва ли требуется. Тот всегда входит легко и безболезненно, если намеренно не препятствовать проникновению, только вот… Чужие пальцы ощущаются не так как свои. Очень странные ощущения, их словно прощупывают изнутри и это…       Приятно.       Однозначно.       Но оттого не менее неловко, хотя сейчас уже будто всё равно, Освальд ведь не только пальцы в них пихать будет и, сука, эта мысль очень заводит. Слова о том, что они о подобном не думали, будут слишком открытой ложью. Они давно хотели оказаться на месте одного из тех парней, которым довелось провести ночь с теневым королём Готэма.       Нет! Они хотели большего. Получили большее. Всё внимание Пингвина должно быть у них и только так. Их и так неполноценное два, хватит с них присутствующих.       Тогда Освальд, не встречая абсолютно никакого сопротивления, начинает двигать пальцем более чем активно и это… Слишком. Движения взад-вперед ничего такого чтобы они не делали за эти шесть месяцев после своего побега из Аркхема, но общая обстановка, деревенеющие и начинающие ныть в ремне запястья. Уже далеко не холодная поверхность стола под частично обнажённым телом и сам король Готэма между ног… Разумеется, это не похоже на их жалкие, но вполне успешные попытки доставить себе удовольствие чуть менее традиционным способом.       Сознание так сильно уплывало, что, когда пальцев стало два они не сразу смогли это идентифицировать. Но чувство наполненности стало не странным и недостаточным, а куда более приятным и обволакивающим. Движения внутри ощущались остро, если бы они ранее не делали с собой чего-то подобного, то вряд ли бы смогли полноценно сдерживать стоны.       Хотя они уже дышали достаточно тяжело, чтобы понимать то, НАСКОЛЬКО им нравится происходящее. Но тут и прислушиваться не нужно, они были абсолютно мокрыми внизу, казалось, что одного прикосновения к половому органу хватит для завершения данного акта. Точно раньше же на члене была рука Освальда и куда она делась сейчас?       Невероятными усилиями воли они разлепляют веки, стараясь не издавать лишних звуков, когда Освальд так методично с точным знанием такта, ритма и тем, как сделать происходящее доводящим до края, продолжает делать то, что делает. Это сложно. Но становится ещё труднее, когда в лунном свете они видят с каким интересом тот смотрит на входящие и выходящие из них пальцы.       Самый настоящий извращенец.       Зрелище столь неординарное, что ноги сами поджимаются в неосознанной попытке свестись и Кобблпот переводит взгляд на них и они вновь входят в зрительное единение карих со светлыми. Напряжённо. Особенно когда у одного всё ещё находятся пальцы внутри второго.       Всё замирает на долгие секунды, Пингвин не двигается, кажется даже не моргает и это так, сука, злит!       Только они успевают открыть рот, чтобы высказать недовольство таким промедлением, как Освальд в тот же миг проезжается пальцами по простате так, что их стон звучит почти оглушающе в недавней тишине. И ладно бы тот просто показал своё превосходство и умение хитрить — да ты сегодня выиграл, кто бы спорил! Это же не его раскладывают на рабочем столе предварительно связав. Но тот не просто не останавливает движения, а только наращивает темп, приблизившись ближе и смотря на их корчившиеся в удовольствие лицо в упор.       И им бы точно было крайне неловко от собственных непрекращающихся стонов, которым один раз поддавшись, остановиться оказывается абсолютно невозможным исходом, но им сейчас слишком хорошо и слишком насрать на то, как они выглядят. Плевать на то услышит их кто-то или нет, когда Освальд так точно, так резво раз за разом вставляет пальцы под нужным углом, периодически вбиваясь глубже, а иногда едва ли входя, но действуя столь активно, что это доводит до исступления. И только то, что тот периодически разводит их на манер ножниц напоминает о том, что дальше у них ещё что-то планируется, а не то, что Нигма умрёт в ближайшие несколько минут на этом пропёкшемся его потом дереве.       Издаваемые горлом звуки позволяют забыться, отпустить контроль и полностью отдаться происходящему, и это так безумно приятно, что теперь для них остаётся вопросом зачем они так долго сдерживали себя, когда и без того очевидно, что в молчанку им сегодня не выиграть.       Кобблпот что-то спрашивает, но из-за шума крови в ушах они не могут разобрать слов, продолжая судорожно втягивать воздух и выгибаться, двигаясь навстречу столь привлекательным пальцам. Туго. Даже немного болезненно.       И им это до смерти нравится.       Но судя по всему ответ Озу был нужен слишком сильно, ведь тот останавливает движения, но пальцы не вынимает. Эдвард судорожно, неконтролируемо сжимает пальцы внутри, потому что находится на грани. На грани непонятно чего. То ли безудержного удовольствия, то ли паники от того, что тот внезапно передумает и сейчас просто покинет комнату, оставив их так.       Хриплый, более глубокий чем обычно голос спрашивает, смотря им прямо в лицо с таким серьёзным выражением, будто это правда нечто критически важное:       — Ваш максимум, Нигма? — непонимание контекста и не слишком сильная заинтересованность в разговорах читается в отблеске их мутных тёмных глаз с затопленной радужкой. — Максимальное количество пальцев, которое было в вас? Зная вас, вы ведь вряд ли смогли остановиться на трёх. Верно полагаю?       Краска возмущения и смущения ощущается уже несменной на их лице, Освальд, считав столь мило всклоченное выражение за секунды, спешит избавить себя от гневной тирады.       — Нет, вы тугие настолько, насколько ни разу не тронутая кем-либо гетеросексуальная задница, НО! Ваше умение расслабляться и получать от процесса удовольствия вкупе с вашим складом личности говорят мне о том, что думаю вы дошли до четырёх. А после, поняв, что это не особо заманчиво, и как следствие стоило бы обратиться в магазины для взрослых за чем-то более весомым и конкретным. Куда вы из гордости и предрассудков ожидаемо не обратились, ограничиваясь двумя/тремя пальцами.       Уверенность, с которой тот говорил, пробуждала в них очередные искорки ревности к его предыдущим партнёрам. С которыми Пингвин судя по всему обращался столь же бережно, но перевешивало другое чувство. Их возбуждало то, как хорошо тот их знал, ведь не ошибся ни на грамм, крайне точные слова, словно они сами сказали ему об этом заранее. Странно.       Приятно.       Будоражит.       Находясь практически на пике возбуждения, которое против какой-либо логики за время заминки только окрепло, им не терпелось продолжить то, что оппонент столь эгоистично прервал. Нигма всем телом дёргается назад до боли в руках насаживаясь на столь желанные пальцы, в млении слегка щурясь. Боль и удовольствие переплетены слишком сильно, чтобы не подводить их к пику.       Но Освальд остаётся непреклонен нисколько не помогая, несмотря на то, что своё желание и нетерпение они выразили более чем очевидно. Тогда они с некоторыми усилиями разлепляют веки, смотря во вновь серьёзное и почти холодное лицо Кобблпота.       Да что ж тому всё неймётся? Так и не скажешь, что любовники у него бывают с завидной периодичностью, а не ходит весь такой раздражительный и недотраханный… Ну правда, что за…       — Когда вы делали это, вы представляли на месте пальцев меня? — все слова и мысли покидают разум, потому что ТВОЮ, СУКА, МАТЬ! Всё что они могут это во все глаза смотреть на человека, которому хватило наглости спросить подобное. И когда они открывают рот, чтобы ответить, тот делает очень резкое движение пальцами большей амплитуды, задерживая их максимально глубоко внутри и сгибая, что неминуемо вызвало слишком громкие и благоговейные стоны тому прямо в лицо. Паскуда… — Понимаю, возможно в первый раз вы делали это с чисто научным интересом, но в последующие вы ведь просто не могли не думать обо мне, так?       Движения внутри продолжались в ускоряющемся, но периодически замедляющемся темпе под нужным углом, с нужным нажимом БОЖЕ… Это просто невероятное чувство, ведь их не просто ебали пальцами, с ними соприкасался телом полностью одетый, но безумно привлекательный для них мужчина и не просто соприкасался, но и тщательно вглядывался в их исходящее в удовольствии лицо. Его взгляд прожигал насквозь, обволакивал, ласкал не хуже собственных пальцев. Запястья болели от постоянных толчков и движения взад-вперёд по деревянному столу, то натягивая руки на поводке из ремня, то ослабляя это натяжение. Будут синяки или даже мозоли, слишком сильно перетянуты.       Не важно.       Это так неважно, потому что эта боль сейчас приятна и был бы у них выбор освободить руки сейчас и прикоснуться к столь желанному Пингвину, они бы отказались. Потому что на то было его желание, а боль всегда вызывала в них ненормальную привязку, граничащую с удовольствием.       А тот всё не замолкал, продолжая разговор практически с самим собой на фоне из их стонов. Они пытались, правда пытались его слушать, но смысл фраз усваивался лишь частично, а его говор и общий оттенок фраз и голоса только больше возбуждал. Приятное звучание, даже если бы он в этих словах оскорблял их трёхэтажной бранью, им было бы насрать! Только бы продолжал делать то, что делает.       — В ваших фантазиях как именно я вас брал? Был я с вами нежен или более груб? — собственные бесконтрольные звуки заглушают и мешают концентрации, но они усиленно стараются поддерживать зрительный контакт и вслушиваться в слова. Чёрт возьми, да возьми их уже как угодно, будто они особо привередливы в своих желаниях… — Сейчас склоняюсь к тому, что вам бы больше понравилось грубое отношение, судя по тому, что к явно покрасневшим запястьям вы относитесь крайне спокойно, ни разу не попросив их освободить.       Внезапно для Эдварда пальцы покинули их тело и это стало ужасной утратой. Они умоляюще простонали, и уже с более явным недовольством одарили того плывущим взглядом из-под хмурящихся в непонимании бровей. На что тот лишь хмыкнул и не смог сдержать улыбку, поднося те самые пальцы к собственному лицу. Сердце замирает в момент, когда тот погружает сразу три пальца в рот. Два из которых только что были в них.       Блядство.       Дыхание окончательно сбивается, когда тот начинает делать поступательные движения рукой имитируя нечто более чем конкретное и смотря прямо на них, возобновляет движение бёдрами. Трение собственного члена о ткань, имитация вхождения со стороны партнёра и крайне развратный вид обсасывающего пальцы Освальда… Это конец. Поджилки скручиваются в тугой узел, смотря на то с каким удовольствием тот делает это всё, так ещё и зрительный контакт поддерживает.       Они окончательно пропали.       Впадут в зависимость от Кобблпота также быстро как от открытого только в этом году нового способа удовлетворять себя физически.       Так говорят, будто уже на нём не повёрнуты.       Смешно.       Жалко.       Но, боже, как же они тащатся от происходящего в этом чёртовом кабинете!       Пингвин тем временем, закончив обсасывание с характерным мокрым звуком, вынимает их изо рта, останавливая движения и располагая три пальца у входа в тело. Сейчас расслабиться уже необходимо, но у них с этим проблем не было, ведь они ЖАЖДАЛИ их внутри. Но до того, как это происходит, в их губы впиваются поцелуем и в то же мгновение входят на всю длину. Резко.       Болезненное растяжение провоцирует болезненный стон прямо в губы Освальда. Тот не двигает рукой, давая привыкнуть, в то же время увлекая в томный, тягучий поцелуй.       Сука, как же он хорошо целуется.       Уверенные движения языка, покусывание губ, благоговейный баланс между слишком пошлым и мокрым, животно-грубым и чем-то практически невинно нежным. Аккуратные прикосновения свободной руки, которая лишает их мешающих очков. И как они столь долго их терпели? Видимо, были слишком отвлечены процессом.       Движения меж разведённых ног неторопливо возобновляются, временно имея малую амплитуду, Кобблпот тщательно отслеживал их реакции на происходящее. Но это не особо требовалось, ведь уже на третьем подобном рывке Нигма были не способны отдавать в поцелуй хоть что-то помимо отчаянно нуждающихся стонов.       Степень возбуждения запредельная, кажется, что сейчас им хватит одного единственного прикосновения, чтобы закончить это всё.       И им даже не будет стыдно за это. Потому что кончить им хочется намного больше, чем сохранить лицо, перед Освальдом это попросту не нужно. Рядом с ним они спокойно могут переходить на крик, истерить, вести себя нелогично. И так было всегда. Не понятно играло на то, умение не трепаться об их странном и определённо немужественном поведении, либо то, что Пингвин сам славится подобной эмоциональностью, которую Эдвард в свою очередь привык подавлять как часть чего-то недостойного и слабого.       Злостный голос собственного разума ехидничал — ага да, а вот сейчас подмахивая чужим пальцам в себе они чувствуют себя слишком ахуенно и им максимально плевать на это самое понятие. Так хотелось его заткнуть, но тот был прав. Какая уже разница.       Забавно, что то, что Кобблпота они таковым не считали не вызывало в них противоречивых эмоций. Он просто всегда был слишком другим. И слишком особенным для них, чтобы концентрироваться на мелочах.       Чёрт… Какие же до тошноты ванильные мысли прокрадываются в плавящийся от движений пальцев и языка Освальда мозг. Тот уже несколько минут вылизывал и пытал зубами их шею и плечи, страшно представить, что они будут видеть в зеркале завтра с учётом того, что его прикосновения уже сейчас явно отдавали болью.       Как же тот жаден, ненасытен… Либо же слишком давно их хотел. А может всё вместе. Приятно быть объектом столь безудержного желания. Чувство наполненности уже не раздражает и доставляет намного больше будоражащих импульсов, чем в первые минуты. Движения размашисты, входят глубоко, выбивая из лёгких воздух.       Как на зло, тот больше не прижимался своим телом к их члену и это раздражало. Чувство неудовлетворённости, желание прикоснуться к себе самостоятельно было практически невыносимым и ощущалось пыткой. Собственные стоны звучали практически болезненным аккомпанементом. Освальд должен был это понимать, если не совсем дурак. А уж он то им никогда не был, в том сомнения не было.       Тогда Нигма резко выгибается навстречу в попытках потереться хоть обо что-то, но их резко пресекают пальцы, вошедшие на всю длину и сильно надавливающие на стенку, ближайшую к столу, вырывая новый, но уже разочарованный стон. Паскуда… Всё понимает.       Хочет, чтобы его умоляли прикоснуться? Обойдётся!.. Движения возобновляются, а Кобблпот, чья улыбка чувствовалась буквально кожей, перемещается на грудь, покусывая соски. После тому этого становится мало, и он свободной рукой начинает выкручивать их в разные стороны, вновь приникая к шее.       Чёрт… Они же скоро дойдут до того, что идея о том, чтобы попросить того сделать хоть что-то, перестанет быть столь отторгающей. Да она уже! Не кажется таковой, а тот всё продолжает издеваться над грудью, царапая чувствительные ореолы чёрными ногтями, с силой сдавливая, вызывая шипение.       Садист.       Хороший тактик.       Ладно!       Прервать собственные стоны удаётся не с первой попытки, но перейдя в сдавленное тяжёлое дыхание, они соответствующим ситуации голосом проговаривают:       — Оз… — только тот резким движением проезжается по простате, после с силой надавливая на неё из-за чего краткое обращение перетекает в протяжный и слишком громкий стон.       Знает ведь, что они хотят ему что-то сказать. Да даже знает, что именно, но движения ни пальцев, ни языка не останавливает. Ни на грамм не сделает ситуацию с болезненно стоящим и абсолютно обделённым вниманием членом проще.       Но не предпринять очередную попытку означало бы сдаться, а этого они ни в коей вариации вселенной делать не намерены:       — Оз… — перерыв на несдержанный стон. Вдохнуть побольше воздуха и сказать. — Прошу…       Единственное слово вновь заканчивается протяжным молящим набором звуков, а Кобблпот улыбнувшись куда-то в шею чуть отстраняется и, не прекращая пытки руками, смотря в раскрасневшееся лицо человека, который едва ли помнил себя и какого хера он вообще находится здесь ещё и в таком положении, невозмутимо интересуется:       — Вас интересует что-то конкретное?       На возмущение не хватает сил и выдержки, они слишком на пределе, чтобы любезничать.       — Сделай с нашим членом хоть что-то… — пауза на громкий протяжный стон от ускорившихся и входящих более чем глубоко пальцев. Решение о добавлении к готовой фразе просьбы проходит почти безболезненно для собственной гордости. — Пожалуйста.       Благо Пингвину этого достаточно, так как тот отстраняется, но из-за потерянных в процессе очков и слабого зрения, возникает порыв вернуть его обратно. Руками со стёртыми запястьями. Выдохнув от безысходности и благодаря то, что партнёр перестал двигаться в них, они пользуются возможностью, чтобы остановить того на пол пути от их лица.       — Ты куда? Мы вообще-то хотим видеть твоё лицо… В процессе. Пожалуйста, будь рядом. — Освальд столбенеет на пол пути с удивлением смотря на них своими разными глазами. Какое приятное зрелище, хоть и частично замыленное, и плевать, что они в жизни так часто не использовали слово «пожалуйста».       Пара секунд искренне рассеянного и как прежде эмоционального лица заканчивается и на том снова образуется уже почти привычная маска ехидства и практического безразличия.       — Я скоро вернусь, и в следующий раз будете умнее и наденьте линзы. Либо вообще коррекцию зрения сделаете, а то уж больно оно у вас слабое… Даже я с одним глазом вижу больше, чем вы без несменного аксессуара. — очень много слов. Почти все пролетают мимо разума, так как думать о чём-либо осознанном сейчас крайне сложно. Но факт остаётся фактом, Освальд выбит из своего спокойного состояния и оттого говорит чуть ли не больше чем в последние полгода, не считая разговоров о делах.       Прекрасно.       Но не успевают они подумать о том, что решение, принятое и реализованное ими сегодня было чертовски правильным, как возобновившие работу пальцы возвращают их в реальность, в который раз выбивая измученные движениями стоны. Парадоксально хочется чего-то побольше трёх и это нечто крайне конкретное.       Они с интересом, сильно щурясь пытаются понять, что задумал Кобблпот. Но обо всём забывают, когда тот резко припав к их телу лицом широким движением языка проходит от основания члена до головки, одним слитным рывком погружая их в себя полностью. Блядское мастерство!       Влажное, тёплое пространство рта и то, что с первого же вхождения они упираются тому в горло, что для того едва ли кажется проблемой. И их состояние из «на грани» переходит в «критическое», когда их пульсирующий от напряжения орган уверенным движением языка ласкают на подобной глубине, ни на секунду не прекращая воздействовать на простату ловкими пальцами.       Стоны вырываются бурным громким потоком и едва ли идентифицируются в их разуме как собственно издаваемые. Очередное твёрдое движение языка, сжимающее головку горло и пальцы на ногах поджимаются в слабо идентифицируемых судорогах. Внезапное желание остановить партнёра уходит вместе с уверенным рывком головы назад и до упора обратно. Всё внутри до предела свёрнутое узлом расслабляется в оргазменном экстазе.       Они уже ни черта не увидят даже если сильно постараются, ведь перед глазами всё искрит. А жаль. Пингвин со своими подведёнными тёмными тенями глазами должен был смотреться потрясающе.       Вялотекущая мысль в ослабевающем, тяжело дышащем теле — они обязаны надеть линзы в следующий раз, потому что ТАКОЕ пропускать однозначно нельзя.       На их потное ослабевшее тело ложится Освальд, подперев лицо рукой и второй убирая их непослушные, насквозь мокрые волосы за уши многозначительно улыбаясь. Такой красивый и собранный, словно не он только что…       Тот неторопливо облизывается, проводя языком по собственным зубам. Блядство… Он проглотил.       Видимо, осознание нереальности происходящего отображается на них так же, как и благоговейное удовольствие от всего произошедшего. И потому партнёр не упускает возможности вернуть их с небес на Землю.       Приятный голос с хрипотцой произносит абсолютно неприятные для столь гордого Готэмского злодея слова:       — Это был самый быстрый отсос в моей жизни, Эд. — на обращении тот несдержанно хмыкает, но улыбается слишком мило и непринуждённо, чтобы на него злиться.       Но в чём уж его винить, тот ведь не в курсе, что это был первый раз, когда для них делали нечто подобное. Оттого им вдвойне обидно, что всё столь быстро закончилось.       Кристен была слишком консервативна, да и когда бы они успели поэкспериментировать, если после первой же совместной ночи они убили её. Он убил. Прямо самка богомола какая-то… И тоже в зелёном. Презабавно.       Изабелль… Подкинутое подсознанием имя отдаёт тяжёлой вязью на языке. Изабелла. Она Изабелла! Пожалуй, та кто могла бы сделать для него что угодно. Но он так и не набрался смелости попросить об этом, да и как-то не слишком вежливо, ведь знакомы они были не более недели в общей сумме. Времени, как всегда, было слишком мало.       Прекрасная Ли Томпкинс… Уже Гордон. Однозначно нет. Слишком гордая, да и использовала она их и их тело, только чтобы позлить нынешнего комиссара, а для этого не обязательно вставать на колени перед двоящимся шизиком… И ведь удалось, вон уже больше десяти лет в браке. Успех! Давно они с ней не пересекались, интересно, чтобы она сказала, узнав, что тот самый постоянно отшиваемый ими Пингвин только что вытворял с ними на столе?..       Ничего хорошего.       Почему-то от мыслей обо всех этих девушках становится тошно и словно стыдно, ведь всё произошедшее в последний час едва ли делало их образцом мужественной привлекательности. Разве что в глазах какой-нибудь извращенки…       Или Кобблпота.       Интересно… Если бы они предложили ему нечто подобное в период мэрии, тот бы сумел унять чувство собственного достоинства для того, чтобы опуститься на колени перед секретарём? Очень грубо говоря, всё-таки официально они были главой администрации, но разница в их положении ощущалась примерно так.       Это угнетало.       Увидеть у своих ног тогдашнего мэра было бы… Изумительно. Будоражаще. Как они только раньше о подобном не думали — не понятно.       Хотя скорее всего тогда ещё сам Освальд был не готов к подобным шагам, несмотря на слова о любви и способность убить из ревности. Слишком далёк был от чего-либо, связанного с отношениями. Если анализировать происходящее, то его физическую тягу можно было заметить по множественным прикосновениям, инициированным тогдашним королём Готэма. Но от любых проявлений тактильности со стороны Нигмы тот шарахался и либо вздрагивал в начале и терпел, либо почти сразу отстранялся.       Но только по началу.       Не понятно: было то, внутренними предрассудками, воспитанием или навязанными ограничениями, но то что они точно были — очевидно. Именно оттого им было столь странно видеть открытого и максимально раскрепощённого спустя десять лет разлуки Пингвина. Конечно, прошло достаточно времени и было бы странно если бы тот не изменился, но то КАК ИМЕННО он изменился первые месяцы повергало Эдварда в шок, заставляя отскребать челюсть от пола.       Приходилось задумываться о чём угодно отторгающим лишь бы не думать об уверенном, практически гибким и развязным в движениях и позиционировании Кобблпоте. Тот раскрылся по-новому и это «по-новому» вызывало слишком резкие приступы возбуждения, которые первое время им удавалось подавлять даже в самом себе.       А после в ход пошли пальцы.       Блэкгейт отчасти пошёл тому на пользу как бы кощунственно это не звучало, но это… Нет, всё ещё слишком. В тюрьме тому явно было несладко, но то как он со всем справился, как адаптировался по дороге избавившись от внутренних барьеров, предположительно навязанных матерью — восхищало.       И это восхищение только подстёгивало возбуждение. Чёрт! Да, они реально хотели его и достаточно долгое время прежде чем решиться на нечто подобное и им до этого самого момента удавалось отрицать это… Не слишком убедительно, но к успокаивающему игнорированию это всё же приводило.       Нигма ушли в своих рассуждениях настолько глубоко, что их вытаскивает в реальность исключительно Освальд, окончательно расположившийся на них. Тот обхватил их щёки, аккуратными трепетными движениями поглаживая их влажную кожу, и уже с куда менее напыщенным тоном продолжил разговор.       Даже почти искренне.       — Да ну вас, куда уходите сразу? Я же несерьезно. То есть насчёт скорости серьёзно, но… — запнувшись об неаккуратные слова, тот очень умилительно жмурится, явно негодуя со своего развязавшегося от близости языка, но, глубоко вдохнув, продолжает как-то даже вдохновлённо. — Это скорее сильно льстит, и я не хотел вложить в свои слова негативный подтекст, мне жаль, если я вас оби…       — Это был наш первый раз. — Кобблпот явно возмущённый тем, что его перебили, переварив информацию, которой это сделали, вошёл в слишком явный ступор. Что не могло не вызвать у них смешок и последующую широкую улыбку. Тогда Освальд, быстро проморгав, приоткрывает рот, планируя что-то по этому поводу сказать, но, так и не найдя что именно, прикрывает слегка припухшие от долгих поцелуев и ласк губы.       Такой красивый в ярком лунном свете… Да, сегодня поразительно безоблачно.       Наконец тот всё же собирается с мыслями и высказывает то, что так и вертелось на языке.       — Я правильно понял, что… — сценическая и достаточно типичная для театра одного актёра пауза. — Вам за ваши сорок с чем-то лет ни разу не делали подобного?!       Сорок с чем-то было, очевидно, для красного словца, Освальд точно знал их разницу в возрасте. Он лишь активно делал вид, что не зациклен на них. Но это не важно, тут обсуждение куда интереснее.       Нигма широко улыбаясь, неторопливо кивает, продолжая смотреть на того так, словно он полнейший дурак раз с первого раза не понял и ему нужны дополнительные пояснения. Пингвин, картинно тяжело выдохнув, делает удивлённое выражение лица со слишком ехидной улыбкой, начиная привычно активную, но в последние месяцы практически не проявляющую себя, жестикуляцию продолжает говорить сам с собой.       — Знаете, что? Это реальный pizdec! — очередное русское слово, которое Кобблпот вынес с собой из тюрьмы. И звучал этот язык из его уст просто ужасно горячо…       — Подобное просто преступление против гетеросексуальности в Готэме! — начинает картинно водить указательным пальцем, который пару минут назад определённо точно был в них самих по обнажённой груди. Бегут мурашки. В кабинете прохладно. Во время процесса это было не слишком заметно, но сейчас сквозняк, касающийся обнажённых ног, будоражил, а присутствие на его теле хоть и одетого, но всё же человека радовало. — А я думал это мне с партнёрами не везёт. Либо вы выбираете крайне странных дам себе в пару.       Не съязвить на эту тему невозможно. Да и они никогда не были образцом хладнокровности, как бы ни хотели им быть.       — А возможно они слишком быстро умирали! Притом не только от наших рук.       Кобблпот ощетинивается, а единственный родной глаз наполняется ледяным серым, который намного светлее предыдущего своего цвета, что явственно выделяет его в темноте. Этот холод и светлая кожа подчёркнутая чёрной окантовкой теней и волос…       — Ох, спасибо, что напомнили! Как же я мог десять лет не думать о вашей Изабелле?! Просто гореть мне в аду за это. — а имя ведь назвал правильно. Думал он об этом, конечно, как и сам Нигма в небольшие перерывы, между тем как врачи ковыряли им мозг.       Сложно было не думать обо всей херне, произошедшей между ними. Правда Пингвин после их небольшой перепалки напрягся уж слишком сильно и даже попытался отстраниться, но они обхватили его за спину своими длинными ногами, притягивая обратно. Ближе.       — Забей, Освальд, мы её упомянули скорее из вредности, слишком много времени прошло, чтобы мы всё ещё злились из-за этого. И ты сделал достаточно, для того, чтобы восстановить доверие между нами.       Тот продолжал выглядеть холодно, но теперь ещё и как-то разбито. Неужели он всё же сожалеет о том, что сделал в те далёкие времена с копией Крингл… Изабеллой!       Собственные мысли вновь путались и контрастировали и это раздражение внутренними противоречиями отражалось на лице. Кобблпот истолковал это неправильно, разумеется, восприняв всё на свой счёт.       Ведь всё вертится вокруг него, не иначе!       — Ладно. Как скажете. Может отпустите, я приведу себя в порядок и… — Нигма не даёт тому закончить фразу, до боли натягивая заведённые за голову руки с силой проезжаясь бёдрами по всё ещё крепко стоящему, несмотря на их перепалки, члену партнёра. Что вызывает из уст Освальда хрипловатый несдержанный стон и крайне внезапное для Эда аление щёк.       Значит всё что было до того не смущало, а тут он внезапно покраснел? Как интересно. Но сейчас не до этого.       Собственный голос всё ещё звучит слишком хрипло и низко.       — Закончи начатое.       Разные глаза смотрят крайне удивлённо, но в них сквозит восторг. Нигма, получив молчаливое согласие, продолжают тереться о тело партнёра, намереваясь вернуться к тому, что делал с ними Кобблпот до того, как речь зашла об Изабелле. Но тот продолжает стоять столбом, хоть и не пытается отстраниться.       Уже лучше.       — Следовательно вы… — боже, он всё ещё планирует с ними говорить?! Как с ним вообще люди занимались подобным, если он большую часть времени не затыкается?! — Хотите, чтобы связанных вас сейчас выебал на столе убийца вашей «любви всей жизни»?       Ёрничает. Как всегда. Не понятно только кого он пытается этим задеть, ведь Нигме уже давным-давно и абсолютно плевать на ту девушку и именно поэтому они продолжают движение, смотря тому прямо в глаза.       — Да. Именно этого мы и хотим. Не зря же ты так долго нас растягивал… — перерыв на стон от собственных движений. Их возбуждение уже какое-то время упиралось Освальду в живот, что тот попросту не мог не замечать. — Поторопись, пожалуйста, и не разочаровывай нас.       Кобблпоту дважды повторять не надо. Он расцепляет длинные ноги, обхватывающие его, раздвигая их шире. Вновь внимательно оглядывает их снизу, а после… Разворачивается и уходит?!       Точнее обходит стол, хромая чуть больше чем обычно. Бедная птичка, лапка стоять устала!       — Освальд, КАКОГО..?! — переводят щурящиеся глаза, пытаясь уловить выражение лица отдалившегося мужчины, но в полутьме у них не было шансов и они просто ощущали себя брошенным, распятым на чужом столе куском дерьма. Спасибо, сука!..       Злые мысли перебивают слова Пингвина:       — Я же не буду ебать вас без смазки! Как минимум не в первый раз…       Оу. Неловко. Лицо заливает краска и становится до крайней степени неловко от того, насколько велико, на самом деле, их недоверие к нему.       Нет, доверяют!       Нет, не доверяют! ДА СУКА!       Злость была вызвана исключительно внутренними противоречиями, лежащими в корне их слившегося разума и того, во что их превратил Аркхем. Вспышки агрессии стали намного более частыми и яркими.       Освальд открывает именно тот ящик стола, к которому у них судя по всему крепится ремень, так как их резко прокатывает по столу, а голова начинает свисать с горизонтальной поверхности и… Это происходит так резко и стремительно, без какого-либо напряжения. Они, конечно, не слишком тяжёлые, но какими же сильными должны быть руки, чтобы с такой лёгкостью протащить их тушу по столу.       Чёрт, это возбуждает. Хотелось бы проверить теорию о том, начал тот качать руки в тюрьме или нет на ощупь или хотя бы на взгляд, но ни то, ни другое им не доступно. Запястья скованны! А оголяться тот явно не планирует, хотя ему должно быть жарко…       Зато они наконец-то могли видеть сосредоточенное лицо Кобблпота, который шарил в ящике. Да их точка зрения была несколько обратной и перевёрнутой, но в этом даже было нечто особенное. Острые черты лица, горбинка, глубокие врождённые синяки под глазами и вечно разный цвет глаз, ранее обрамляемый чёрными длинными прядями, которые сейчас чаще были залачены назад. Так хотелось растрепать их, увидеть не уложенный их паттерн поведения, зарыться руками и лицом, вдыхая его потрясающий запах…       Что за мысли?! Да ничем он не пахнет! Да, дорогой парфюм, но ничего особо необычного, что за вздор?! Что за благоговейное восхищение..?       Очередное противоречие.       Так думает лишь часть их личностной структуры. Но обе сходятся в том, что Освальд привлекательный.       Крайне привлекательный.       Просто одна часть готова растечься от одного его вида, а для другой его внешность просто не отторгающая. Ладно! Притягательная.       Мужчина, наконец найдя нужное и убрав это в карман брюк замечает крайне пристальное наблюдение и залипает в их лицо в ответ. Кажется, пространство искрит и являет собой тяжело прорубаемую осязаемую материю. Какие же они идиоты, что так долго игнорировали подобное притяжение.       Просто глупо.       Было необходимо. Не до этого.       Но всё ещё глупо.       Одной рукой обхватив их голову, приподняв выше, второй Освальд задвигает ящик, аккуратно размещая их на столешнице, как и прежде. Наклоняется к ним, продолжая одной рукой поглаживать их щёку и очень пристально смотреть в глаза. Приятно, тепло, внимательно.       — На столе будет не слишком удобно, вы ведь понимаете это?       Привычная улыбка во все 32. Заботится. Как всегда. Будто горизонтальные танцы на столе худшее, что могло с ними случиться и обязательно стоит убедиться в том, что они всё понимают.       — Прекрасно понимаем, Ози, и страшно этого хотим. Сколько ещё более чем активных знаков согласия нам нужно выразить, чтобы ты уже сделал это? — Кобблпот мягко улыбается в ответ.       — Вы просто прелесть, когда просите о чём-то подобном.       Кобблпот наклоняется к ним, целуя в губы. Вверх ногами. Романтично и ощущения странные, словно отзеркаленные. К сожалению, приятные мокрые соприкосновения языков быстро заканчиваются, напоследок поцеловав их в лоб, тот направляется обходить стол.       К лучшему.       Они уже совсем обледенели от отсутствия тепла тела партнёра. Даже если через одежду. Даже если частично.       Освальд обхватив талию руками, протаскивает их по столу ближе к себе, прижимаясь бёдрами к промежности. А они моментально пытаются обвить его своими ногами, но Пингвин уверенным, сильным движением надавливает на внутреннюю часть бедра, отводя одну ногу от себя.       — Не торопитесь, успеете ещё притянуть. — Нигма вспыхивает. НЕ ТОРОПИТЬСЯ?! Да они уже устали изнывать от нетерпения на этом столе. Представляя нечто подобное в голове, то больше походило на изнасилование или быстрый перепихон, а тот… Оказался крайне нежен.       Несмотря на обстановку и пристёгнутые к ящику руки.       И потому они чисто внутренне не могли ответить ему грубой просьбой поторопиться. Даже если сильно хотелось. Но вот то, что их очередная просьба больше была похожа на мольбу им тоже не нравилось.       — Пожалуйста… Поторопись.       Мужчина хмыкает и наконец достаёт из кармана то из-за чего в целом прерывал их телесное единение. Жаль, они видят достаточно плохо и не могут понять сколько смазки в флаконе, хотя возможно и к лучшему, не будут лишний раз расстраиваться без повода.       Ведь это нормально, что у того были отношения. Либо просто соитие.       Больше не будет.       Тупое собственничество. Но не желать обладать и быть центром его внимания, пусть и только в сексуальном плане они не могли.       Вязкие холодные пальцы ощущаются у входа, поглаживая, но ничего не делая. Твою мать! Опять? И как только они заканчивают закатывать глаза и начинают кивок, тот резко проталкивает в них два пальца, метко проезжаясь по простате, вырывая из горла несдержанный стон.       Очень легко идут. Подготовка более абсолютно не нужна, но тот этого и не планирует, скорее обильно смазывает изнутри. И тогда уже им с ничего очень хочется поговорить.       — Почему передумал? — они не видели, но почувствовали на себе вопросительный взгляд. — Насчёт использования смазки.       Освальд нисколько не церемонясь вынимает из них пальцы с мокрым хлюпающим звуком. Неловко… И эти же пальцы обтирает об их живот проходясь недалеко от члена, но абсолютно точно не касаясь его.       — Я так и знал, что вам понравится идея сделать это без неё, но оставим на другой раз. — судя по звукам Пингвин расстёгивает ширинку и это заливает их лицо краской просто в секунду. Слишком громко это было.       Слишком волнительно.       — Оз… — почти неслышно, но тот замирает, полностью обращаясь в слух.       — Можно во время процесса ты… — паузы от страха непонятно чего. Того, что к тебе не прислушаются и просто трахнут или того, что они приравняются к его многочисленным партнёрам. Не важно! — Будешь ближе к нашему лицу, нам бы хотелось видеть тебя, а не размытое нечто, двигающееся в нас.       К их удивлению тот не стал спорить и лаконично ответил:       — Хорошо.       Шорох презерватива, открывающегося с характерным звуком. Судя по силуэтным пятнам тот вскрывался зубами, но даже в прищуре ничего более точно не разобрать… Так обидно.       Стоп!       — Зачем презерватив? Я здоров, уверен ты тоже. — слова вылетают быстрее мысли. Кобблпот хмыкает.       — Думал вы будете брезговать из-за количества моих половых партнёров. — мужчина, облокотившись на локоть размещается прямо у их лица, оставшуюся фразу выговаривая куда-то в щёку. — Мне его снять?       Близость лица сейчас донельзя смущает несмотря на то, что это, казалось бы, их просьба. И впору возможно было бы отвернуться, наслаждаясь его дыханием куда-то в шею, но нет.       Хотелось до последнего момента поддерживать зрительный контакт.       Кобблпот приставляет орган ко входу и… Он слишком крупный! Так же нельзя. Так! Без паники, им более чем хорошо известны возможности человеческого тела. Не на практике, конечно, пределы они знают скорее лишь в теории. Да и им возможно показалось…       А потом тот входит. Не полностью, может наполовину. Сложно сказать, но бёдра не соприкоснулись. Не особо больно, но из-за общего напряжения неприятно. Собственное тяжёлое дыхание ощущается слишком громким и давящим. Освальд дальше не двигается, хотя мог бы, они точно растянуты достаточно чтобы у него это не вызвало никаких затруднений, но тот ждёт.       На грани сознания, пытаясь переварить происходящее, оглушающее внезапным осознанием. Прошибающее током. Они явно не планировали, что тот сегодня окажется в них. Не были ли они сегодня слишком отчаянно нуждающимися и жалкими? Не будут ли они казаться Освальду слабыми после сегодняшнего? Лицо покрывается краской, а шея лёгкими, практически успокаивающими поцелуями…       Сука!       Да не надо так нежничать, они же мужского пола в конце концов! Но это так парадоксально приятно, так необходимо и нужно. Расслабиться удаётся почти сразу и неприятные ощущения с лёгким жжением уходят.       Почему он так ласков, так аккуратен? Губы, что до их единения терзали и кусали, сейчас едва касаются, ощущаясь мягкими холодными прикосновениями. Почему с ними обращаются как к самым хрупким и невероятно ценным существом?! Они этого не заслуживали.       Это ломает.       Вызывает слёзы, панику. Солоноватая жидкость горячими потоками устремляется вниз. Благо в темноте не видно. Только странный ритм дыхания. Но даже его они пытались контролировать чтобы не выдать своего состояния, смятения происходящем.       Они жалеют о происходящем?       Однозначно нет.       Тот замечает. Всегда замечает. Всегда считывает их состояния. Мотивы. Иногда кажется словно он понимает их лучше их же самих.       — Вы в порядке? — тихий шёпот у шеи. Стоит опровергнуть неверные догадки на корню.       — Да, Оз.       Резко обхватить ногами и самостоятельно насадиться до упора, до хруста в затёкших пристёгнутых руках.       Русское ругательство грубым шипением вырывается где-то сбоку: — Blyat'!       Это не неприятно. Наоборот.       Распирающее, горячее. Приятно понимать, что между ними не осталось лишних дюймов ненавистного воздуха.       Понимать, что, хотя бы в данный момент тот принадлежит им. Это… Более чем удовлетворительно.       Но попытка двинуть бёдрами повторно прерывается сильными руками, вдавливающими их в поверхность стола, закрепляющими на одном месте весом.       — Эд, какого?! Дайте себе время привыкнуть, это необ… — изогнуться и заткнуть чрезмерно болтливого партнёра поцелуем.       Испепеляющее в последствии, но изначально холодное непонимание прикосновения будоражит, распыляет. И в момент, когда Пингвина погружает пучина наслаждения и тот ослабляет хватку, они делают очередное движение бёдрами. С достаточной амплитудой, чтобы измученные запястья в очередной раз прошибло натирающей болью.       И достаточной для того, чтобы выбить из партнёра несдержанный стон в прерванный обстоятельствами поцелуй. Чудесно звучит.       Тот перемещается к шее вновь наконец приступая. Неторопливое в начале движения небольшой амплитуды были на удивление приятны. Почему-то в их голове представления о сексе с мужчиной были как о чём-то диком, когда людям приятно только когда их долбят с каким-то безумным напором, но оказалось, что это приятно в целом.       И ощущения совершенно не те же, что, когда ты делаешь подобное с самим собой. Ощущение взаимного действа невероятны, глупо сравнивать подобное.       Освальд вновь впивается в шею укусами, ускоряясь, вырывая из них усиливающиеся с каждым движением стоны. Это так приятно. Отдаваться ощущениям полностью, не сдерживать голос, получая полное наслаждение от движений внутри, от соприкосновения бёдер, от потирания тканей о собственный крепко стоящий член. Даже неловко от того насколько им это нравится.       А движения всё продолжаются, срываясь с чрезмерно быстрого темпа, до медленных, но крайне глубоких вхождений, вырывающих из них со стонами удовольствия и стоны боли. Слишком глубоко. Слишком сильно и грубо.       Им нравится.       Весь процесс превращается в один сладострастный поток, где слишком сложно вычленить нечто одно. Исключительное чувство единения с партнёром, слаженность механизма.       Ноющая боль в запястьях. Фоновое звуковое сопровождение собственного авторства таким не ощущается. Жарко. Душно.       И бесконечно хорошо.       Зачем они ждали полгода, остерегаясь этого, откладывая, боясь поддаться собственным желаниям? Когда всё оказалось столь просто. Но столь необычайно притягательно. Толчок. За толчком.       Разум плыл, путался в наслаждении, пробираясь томным благоговением процесса, тяжёлыми вдохами где-то у уха. Болезненно сладостными укусами в ключицы. Видимо, шея будет синей после их экспириенса, но как же плевать сейчас. Кажется, если бы Освальд решил прикончить их сейчас, они бы умерли счастливыми, жалея лишь об одном.       О том, что не кончили второй раз.       Почти ритуальный танец тел на столе из красного дуба словно продолжался бесконечно. Словно в мире кроме них двоих никого нет и никогда не было. Ничто не важно, лишь бы Освальд прижимался к ним так вечность, был больше чем просто близко. Был неразрывно повязан с ними этим мгновением обоюдного наслаждения, желанного движения.       Распирающее чувство, ощущение в себе чего-то обжигающе горячего, твёрдого, крепкого, постоянно проезжающегося по простате. Которую кажется с таким обхватом органа попросту невозможно не задеть как ни старайся, но Кобблпот всё равно крайне удачно подбирал угол, каждый раз толкая их на край удовольствия, но каждый раз удерживая на грани. Не давая закончить раньше положенного.       Тот с мокрым, не менее пошлым звуком, чем те, что сопутствовали его толчкам, вбивающим в раскалённую поверхность стола, отрывается от шеи и свободной рукой затыкает им рот, проникая в него пальцами. Возможно пытается заглушить. Только вот тише они нисколько не становятся, ведь движения снизу резко ускоряются, а пальцы во рту добавляют некого колорита и без того безмерно будоражащей ситуации.       Чужие пальцы ощупывали язык проникая глубже, надавливая, изучая, когда собственные пальцы казалось уже онемели в тисках. Плевать. Они ни за что не прервут его своей просьбой. Хотел избавиться от их рук сегодня? Пускай!       Поняв спустя какое-то время, что нападки на шею прекратились, они с чрезмерными в контексте происходящего усилиями разлепляют ресницы. Переводя взгляд на Кобблпота. Сталкиваются с томными, поведёнными похотью, но смотрящими с безграничным восхищением и внимательным трепетом глаза. Почти не моргает. Ни на мгновение не прекращая движения, наблюдает за тем как они сходят с ума растворяясь в древесине под ними, теряя связь с реальностью.       Это так странно. Поддерживать зрительный контакт в подобной ситуации, но это было так… По-особенному. Важно. Чувство какой-то непонятной поддержки и мощнейшей связи между ними сложно осознаваемой при иных обстоятельствах сейчас были буквально очевидными. Собственные стоны уже не оглушали, воспринимаясь чем-то фоновым, далёким, едва слышным. Они находились не здесь. Тонули в чувствах, в ощущениях, в прикосновениях с обволакивающим чувством принадлежности.       Нужности.       Значимости.       Но когда движения снизу внезапно ускорились вновь, вызывая дрожь в нескладно длинных ногах. Дрожь до хруста собственных сведённых пальцев. Продолжать поддерживать зрительный контакт стало невозможно. Глаза сами собой закатывались в удовольствии, прикрываемые трепещущими веками. Утопая в удовольствие, пытаясь дышать в этом странно сбивчивом, но безмерно удовлетворяющим их ритме, они продолжают чувствовать его взгляд.       Они были готовы спорить на остатки своего дроблёного разума, что он всё такой же внимательно пожирающий. Неотрывный.       Снова упускают момент, когда пальцы с аккуратно тёмными ногтевыми пластинами покидают их рот. Но вот упустить прикосновение этих самых рук к собственному члену было невозможно. Одно обхватывающее сжатие и тело прошибает молниеносным удовольствием. Запрокинутая голова больно ударяется об стол, сопровождаясь протяжным, молящим стоном безграничного удовольствия.       Руке не нужна была слюна или смазка, ведь они были такими мокрыми, что та могла двигаться в безмерно быстром ритме без каких-либо преград. Благо Кобблпот лишь аккуратно водил по головке, даря едва ощутимые прикосновения вызывая странные противоречивые желания. Хочется, чтобы просто отдрочили, состыковывая движения с непрекращающимися доводящими до безумного томления рывками внутри.       Его словно услышали. И они почти мгновенно пожалели о своём неосторожном желании.       Это слишком.       Движения единым потоком, одновременное наслаждение с двух разных сторон, доставляемые одним единственным, безумно красивым, безумно горячим и привлекательным мужчиной. Со сложной историей их межличностного взаимодействия. Лишь добавляет перчинки. Придаёт веса происходящему, окрашивая это в нечто большее чем то, чем являлось в холодном скупом анализе.       Сложно сказать, что в конкретном моменте доставляет больше удовольствия. Единственный правильный ответ — Кобблпот. И его личный, обволакивающий лёгкие, запах. Он всегда им нравился, но они постоянно давили это в себе, втихаря наслаждаясь мгновениями в близи его. В моменты, когда они могли уловить его личный, неповторимый аромат. Ни духов, ни порошка или лака для волос. Его самого.       Сейчас он их буквально обволакивал. Мыслей не было, они не слушались, не складывались. Дробились ещё больше обычного. Но сейчас это было приятно, благоговейная, успокаивающая пустота мысли, концентрация исключительно на ощущениях.       Не хочется, чтобы это заканчивалось. Только вот собственный член в умелых, ловких руках пульсирует слишком сильно. В таком темпе они едва ли продержатся ещё пару минут.       Выныривать из пучины наслаждения критически тяжело, но необходимо. Слова вырываются между отчаянными, но чуть более тихими стонами. И от них требуется неимоверная концентрация для подобного манёвра.       — Оооооз!.. — протяжное, слишком похожее на обычный стон обращение. — Пожалуйста… Остановись…       Тот замедляется, уменьшает амплитуду, но не останавливается. Даже движения на члене не прекращаются, мучительно проезжаясь по слишком чувствительной головке, вырывая очередные стоны, которые как бы Нигма не старались сдержать — не выходило.       Пингвин смотрел озадаченно. С интересом и непониманием. Собственные брови складывались ломанный молящий домиком. Они ненавидели на себе подобное выражение. Слишком открыто просящее и беззащитное, но ничего поделать с ним сейчас не могли. Их едва хватало на слова с перерывами на рваные вдохи и краткие постанывание прямо в лицо предмету обожания.       Обожания?! Нет… Нет, чёрт возьми, нет…       Не важно.       Не сейчас.       Они подумают об этом после.       — Убери… Руки… С члена. — резкое движение вниз той самой руки, подкрепляемое глубоким сильным толчком, вырывает громкий измученный стон в губы расходящегося в хищной улыбке Кобблпота. Так хочется поцеловать, вновь утопая в удовольствие, но нет. Позволь они себе подобное, всё закончится слишком быстро.       — Пожалуйста… Оз.       Но только движения не останавливаются, а томный голос, искажённый явным возбуждением и чрезмерным в последние годы курением, сообщает:       — А мне показалось что вам более чем приятны мои… Прикосновения. Ошибаюсь? — движения внутри, проезжающие по комку нервов, руки, которые тот так и не убрал! Невыносимо.       Собственный голос ломается, вкрапляя в себя истеричные панические нотки.       — СУКА! — слишком резкое движение из тела и назад выбивает желание говорить на повышенных тонах, но не убирает раздражения от глупости ситуации. — В этом же и проблема… Мы не хотим закончить… Раньше тебя. Вернись к этому, когда сам поймёшь, что… Ну ты понял.       Освальд хмыкает, но руку с члена, слава богу или кто бы там ни был вместо него, убирает.       — То есть… — очередной срыв на несдержанную усмешку их почти злит, но собственные постанывания от непрекращающихся движений мешают этому чувству зародиться полноценно.       — Я сейчас нахожусь в вас. Втрахиваю вас в собственный рабочий стол. Только что вам этой самой рукой дрочил. — демонстрация руки перед лицом смущает. — А вы сейчас, выглядя pizdecki привлекательно и развратно, издавая умопомрачительные звуки своим горлом стесняетесь сказать слово «кончил»? Вопрос очевидно риторический, но это забавно.       Освальд переводит руку влажную от их предэякулята на щеку, мягко поглаживая в то же время вколачиваясь в них сильнее, неотрывно смотря в глаза. Но им было уже не до сохранения зрительного контакта, ведь их вновь поглотило томное ярко выраженное удовольствие. Они сильно ошибались, думая, что отсутствие руки на члене сделает ситуацию проще.       Внутренности продолжали скручиваться в практически болезненный комок, сука, почему Освальд так спокойно себя чувствует и всё ещё более чем в боевой готовности, это ж…       Ненормально…       Разум плыл, путался. Вальсировали от желания продлить это, до мыслей об изломанной ноге партнёра. Которой сейчас должно быть не слишком хорошо. О собственных запястьях, что они перестали чувствовать ещё задолго до вхождения в них. О том, что стать зависимым от члена Кобблпота внутри будет слишком.       Созависимо.       Хотя при желании, они могли бы стирать ему память о каждом их «столкновении». Но это уж как-то слишком жалко.       Они вновь на грани, вдохи даются тяжело, но отпустить себя не могут. Из-за чего каждый толчок становится мучением. Проверкой выносливости.       Кажется, их лицо вкупе с измученными стонами слишком хорошо транслирует их ощущения. Либо Освальд просто слишком хорошо их понимает.       Как, впрочем, и всегда.       Томный голос куда-то в шею, достаточно громкий и уверенный, чтобы услышать его сквозь собственные, чрезмерно громкие стоны:       — Вам не нужно столь долго сдерживаться. Кончайте.       Не успевают они хоть что-то ответить или хотя бы сформулировать своё мнение о том, НАСКОЛЬКО им сейчас не нужны его советы, как тот внезапно выходит из тела, вызывая озадаченный полу разочарованный выдох и испепеляющий взгляд тёмных глаз исподлобья.       Освальд на это только ухмыляется, убирает руку от их щеки и внезапно вставляет в них два пальца, очень быстро и точно находя простату, достаточно сильно надавливая на неё, вызывая очередные почти крики.       Подобное растяжение после пережитого ощущается недостаточным и почти болезненным, но оттого не менее подводящим их к концу. И только стоило им подумать об этом, как тот подводит к отверстию с пальцами член и не успевают они переварить происходящее, вставляет грубым слитным движением на всю длину.       Это выбивает их окончательно. Удовольствие пронзает всё тело, рефлекторно сжимаясь вокруг всё ещё находящегося внутри Кобблпота и его блядских пальцев. Тёплая вязкая жидкость оседает на собственном теле, а они всё пытаются восстановить дыхание. Партнёр тактически не двигался.       И хорошо.       В конкретный момент — это скорее бы принесло дискомфорт из-за чрезмерной чувствительности, нежели нечто другое.       Они смотрят в идеально равномерный, серый в полутьме потолок, пытаясь восстановить дыхание и собраться с мыслями. Кобблпот всё ещё ни разу не кончил. А они уже дважды. СУКА!       Это злит. Ведь если они уже ощущают себя хуже свежевыжатого апельсина, растекаясь по влажной от их же пота поверхности стола в рубашке, липнущей к телу, то тот всё ещё выглядит вполне себе нормально и почти цивильно. Происходящее выдаёт лишь чрезмерно широкий зрачок в родном глазу и радужка, поведённая возбуждением. И тональник частично стёрся. Об их же шею. Стали проглядывать его родные веснушки…       Стоп!       Лицо резко покрывает краска, когда они осознают с чего вдруг видят его столь чётко. Пингвин приблизился с наглой ухмылкой смотря им прямо в лицо так и спрашивая о том, готовы ли те продолжать. А те не то что давно отсутствующих по ощущению рук не чувствуют, но уже и ног!       Но хер они ему проиграют!       Собравшись с практическими отсутствующими силами и окончательно отойдя от последствий оргазма, они проговаривают почти ровно:       — Можешь продолжать. — улыбка Кобблпота становится шире, и тот наконец-то вынимает из них собственные пальцы, оставляя только член, повторно выбивая из них болезненно измученный стон.       — Вы же знаете, что не обязаны и мы можем остановиться на этом. — перевести по-настоящему заёбанный взгляд в алеющее лицо Кобблпота. Неужели их нынешний вид настолько выбивает того из равновесия, чтобы залиться краской?       Собственный голос звучит приглушённо и сорвано, они абсолютно точно вымотаны, но не дать тому закончить будет совсем уж скотством.       — Освальд, будь так любезен… — перевести отсутствующие дыхание, тяжело сглотнуть, чтобы договорить, а не потерять голос окончательно. — Закончить начатое как подобает.       Пингвин делает парочку толчков, но после с чрезмерными эмоциями в голосе заявляет: — Самое время сменить позу!       У них от этого НЕПОВТОРИМОГО предложения чуть глаза на лоб не полезли, значит они тут пытаются не рассыпаться на атомы, упав в обморок от переизбытка эмоций и недостатка сил, а тому всё ещё недостаточно! Но будто их спрашивали.       Нигму чрезмерно лёгким движением подтягивают ближе к краю стола до предела натягивая руки в путах. Ого! Длинные тонкие пальцы наконец-то хоть что-то почувствовали спустя минуты затекания и кажется они даже смогли ими пошевелить. Тело проворачивается по часовой в удивительно мощных руках с ярко чёрными ногтями, размещая их животом на столе. С широко расставленными и слишком длинными даже для огромной мебели Кобблпота ногами, которые из-за недостатка сил скорее свисали, чем полноценно стояли.       Их буквально провертели на собственном члене, а после размещения на столешнице вошли как прежде мощно. До упора. Прижимая рукой и собственным весом к дереву словно, они вправду решат сбежать. Лоб упирается в тёплую поверхность. Дерево. Какой же чудесный материал. Как хорошо впитывает тепло и улавливает атмосферу. Толчки нарастают, возвращаясь к прежнему темпу.       А после Пингвину, видимо, подобной глубины проникновения становится недостаточно и тот, вцепившись в бёдра раздвигает их, практически натягивая измученное удовольствием тело на себя, что вызывает ещё более сильные чувства наполненности, жара. Ещё более высокий уровень соприкосновения. Казалось бы, такая мелочь, а пробивает на очередные несдержанно громкие стоны, вновь доводя до исступления.       Стыдно признаться самим себе, но эти мощные, глубокие, периодически болезненные из-за своей амплитуды толчки дичайше их заводят. Перспектива кончить в третий раз за день уже не видится столь далёкой. Пальцы рук впиваются в столешницу в попытке хоть как-то справить с по-новому нахлынувшими ощущениями, но бессмысленно.       Абсолютно.       Столь плотный контакт, сильные уверенные движения, насилующие простату, доводят до края, пробивая на очередные несдержанно громкие звуки.       Сколько будет продолжаться эта пляска тел в полутьме? Хотелось бы вечность, но сил уже не так много, как раньше. Во времена мэрии это должно было быть проще. Тогда он был им не нужен.       А сейчас буквально необходим.       Единственный значимый для них человек в Готэме сейчас мощными, быстрыми толчками вбивается в их ослабевшее ещё после первого окончания тело и это парадоксально заставляет возбудиться повторно. Да что уж отрицать, если одна только мысль о происходящем заводит. Не то что проживание этого фрагмента в моменте.       Они ведь знали на что шли. Были стойко уверенны в том, что ещё ни раз вспомнят того при занятии самоудовлетворением позже. Хотя зачем? Если у них есть собственный безлимитный источник удовольствия, впивающийся в спину и загривок зубами, а после зализывающий места «преступлений».       Стук крови в ушах заглушает даже собственные стоны. К ним, кажется, пытались обратиться. Но, не получив должного внимания, тот собирает рукой слишком длинные волосы в кулак и потянув на себя, провернув их голову так, чтобы они могли его видеть, произносит:       — Устал, Рид? Просто кивни если да и я… — перерыв на тяжёлый вдох от собственных несдержанных движений. Бахвалится, но сам же находится на пике. Им стоит подыграть? — Так уж и быть постараюсь отпустить вас побыстрее.       Наглый, какой же наглый. Смотреть в упор в умопомрачительные разные глаза, кривя губы в ломаной издевающейся улыбке.       Обойдётся.       Прикрыть глаза и отдаться происходящему.       Всё было бы прекрасно, если бы спустя ещё пару толчков, тот не остановил движения вовсе и не натянул их волосы до боли в шее, решая заговорить вновь. Может их отстричь, чтобы не за что было их хватать?! Нет. И не только потому, что тот сразу поймёт, чем это вызвано, но и потому… Что им кажется нравится подобная эксплуатация собственных «локонов», да и внешне они наконец-то чувствуют себя полноценно обрётшими собственный стиль.       Зализанные назад вьющиеся волосы чуть выше плеч, зелёный костюм в отличных друг от друга оттенках и орнаментах с вкраплениями фиолетового. Фиолетового, о происхождении которого в их образе они стараются не слишком задумываться, так как очевидная правда бьёт по самолюбию, а та самая причина его появления по простате. Так чертовски хочется, чтобы…       — Я займусь вашим членом и позволю кончить ещё раз, если кивнёте. — пауза на перевод дыхания и выдох в самое ухо. Остаток фразы Пингвин проговаривает томным шёпотом. — Немногого прошу, не так ли?..       Ублюдок!.. Проезжается по самому больному и тому, что они не могут сделать самостоятельно. Уж в слишком затруднительное положение их поставили.       Тот словно мысли их читает.       Неуютно.       Но крайне… Остро.       Глубокий, слишком непривычно хриплый голос над ухом повторяет условия, что нисколько не тормозит движения ниже.       — Знаю, вы упёртые, Нигма, но я ведь не меньше вашего. Могу и передумать. Кончить самостоятельно, а вас оставить в крайне незавидном положении… Даже вины чувствовать не буду, ведь мой супружеский долг как по мне уже перевыполнен. — глубокий полувздох-полурык. Как же приятно видеть и слышать того на грани. Приятно быть причиной подобного эмоционального отклика Пингвина. А тот всё продолжает угрожать… — Распятых на моём столе. Привязанных. Трахнутых. Но, о боже мой, не кончивших третий раз!       В голосе далее слышится улыбка, которую те не могут уловить в полутьме. Да и угол обзора не слишком удачный.       — Мне тааак, вас жаль. Но если вы сейчас, blyat', не кивнёте, я правда брошу вас здесь и уйду по своим делам. Знаю, что выберетесь из пут, а вот разбираться с собственными… Проблемами. Вам придётся САМОСТОЯТЕЛЬНО.       Вот ублюдок!       Кивок получается слишком резким, почти злым, но эмоции смазываются и перетекают в удовольствие сразу после краткого «вот и умница» и поцелуя куда-то в щёку, который своей нежностью смущает ещё больше всего происходящего в целом. Странные у них приоритеты на вхождение лица в краску, однако, но подумать об этом они не успевают.       Потому что Кобблпот впивается зубами в плечо и, обхватив ягодицы, раскрывает их максимально сильно, входя резко и быстро, проникая кажется слишком глубоко. Разум плывёт и плавится в эндорфине, от темпа, скорости, амплитуды. Их, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, идеально!       Втрахивают.       В ебаный стол.       Ахуенные ощущения.       Собственные немеющие пальцы вновь впиваются в дерево, соскребая дорогой лак при особо сильных. Болезненных. Ужасно приятных. Движениях внутри. Оставляя под ногтями стружку явно дорогого покрытия. Интересно как много здесь подобных царапин? При удобном случае и более хорошем освещении они обязательно изучат этот вопрос.       Нигма пропускают момент, когда одна рука с их бедра пропадает, но вот пропустить то, как кокон из чужих горячих пальцев обхватает их крепко стоящий член и начинает очень грубо надрачивать в такт движений внутри, не могут. Усиляя ощущения от проникновения.       Добавляя к ним новые.       Стоны сменяются на сдавленные крики. Какой-то оставшейся и всё ещё работающей частью разума они понимают, что быть услышанными и тем более прерванными СЕЙЧАС они уж слишком сильно не хотят.       Раньше им казалось, что два раза за день это уже нечто сверх нормы, а сейчас они стремительно приближались к третьему за.? А сколько они этим занимаются вообще? Время ускользало сквозь пальцы, как собственно и мысли, что задерживались в голове не дольше секунды буквально сносясь потоком тяжелого удовольствия.       Они плавились.       Растекались.       Стол ощущался раскалённой поверхностью метала на котором они окончательно сходили с ума. Доламывались умелыми движениями руки и чужого члена в себе. Рваные толчки и сбивающийся темп ладони свидетельствовал о том, что они не одни в комнате балансировали на грани. Выдержка Освальда, в который раз вызывала восхищение, несмотря на то, что раскрылась для них с абсолютно новой стороны.       Движения резко ускоряются, входя до предела, чужие зубы в который раз впиваются куда-то в основание шеи. Рука тормозит, но Нигма едва ли это замечают из-за чрезмерно усилившихся рывков. И вот наконец хватка на шее усиливается, тяжёлое дыхание щекочет чувствительный загривок, Кобблпот останавливается глубоко внутри, и они чувствуют содрогания. Боже! Как же они рады, что, хотя бы в третий раз кончили не первыми.       Тупая улыбка появляется на измученном лице, и они ехидно переводят голову на бок победно смотря на пытающегося отдышаться Кобблпота. Ко лбу липнут непослушные вьющиеся пряди. Волосы растрепались и частично перекрывали обзор.       Глупое ликование стремительно сменяется при взгляде на оторвавшегося от шеи с мокрым звуком и всё ещё тяжело дышащего Освальда. Между его лицом и их обнажённым плечом протянулась ниточка слюны, что того казалось нисколько не смущало. А ещё его лицо было слишком близко к их, розоватые щёки, поведённый поволокой взгляд, потёкшая тушь с этих слишком длинных для мужчины ресниц…       Тот выглядел потрясающе хорошо.       Но когда их и без того крепко стоящий член дрогнул в чужой руке и неконтролируемо напрягся ещё сильнее, став практически каменным, взгляд напротив слегка проясняется. На них смотрели искренне удивлённо без ехидства или лукавства, крайне точно истолковав этот тупой животный рефлекс!       Да, вид только что кончившего Пингвина какого-то хуя чертовски их заводил и то, что тот это ещё и наглядно почувствовал — злило, заставляя лицо залиться краской, буквально зеркаля партнёра.       Не от злости.       От неловкости. Смущения от того, что даже спустя два окончания их орган ещё умудряется подавать признаки жизни НА ПРОСТО ВИД КОББЛПОТА. Это…       Удручающе неловко.       Они жмурятся, тяжело сглатывая, что в образовавшейся тишине с обострившимся слухом Освальда должно быть достаточно громко, чтобы это не ушло от его внимания. Рука на их члене сразу берёт быстрый, практически безумный темп, вызывая у них шипение и последующие сорванные и практические молящие о скорейшем завершении столь сладострастной пытки стоны.       До конца слишком недалеко, да и сдерживаться не хотелось. Но когда они уже находились на грани, почти на пике, чувствуя сильнейшую пульсацию в паху, хриплый властный голос над ухом выдаёт.       — Будь хорошим мальчиком, кончи для меня.       Какая же ужасная фраза!       Отвратительно вульгарная. Пошлая. Но их растёкшемуся от удовольствия разуму попросту плевать, и они с громким стоном и вжатым в стол от неловкости лицом кончают. Рефлекторно сжимаясь, они в последний раз явственно ощущают всё ещё находившегося в них Кобблпота, впиваясь окончательно потерянными из-за слишком тугого крепления руками в покрытие винтажного предмета мебели. Добротная вещь, тяжёлая, сделанная явно на века. Ни разу даже не скрипнула под ними. Видимо, как всегда, практичный Пингвин озаботился данным вопросом, чтобы не раздражать свой обострившийся после защиты города слух.       Судорожные попытки восстановить дыхание и хоть как-то прийти в себя прерывает выскользнувший из них член. Почему-то это… Расстраивало? Фу, чёрт! Такие тупые и глупые мысли, но чувство пустоты после уже привычной наполненности ощущалось… Странно.       Проскочила параноидальная и до стыда глупая мысль о том, что вдруг они недостаточно хороши для Освальда и тому не понравилось. И следующей встречи не будет. И это тот самый последний миг хоть какой-то близости. Пусть не душевной, но хотя бы… Физической.       Мокрый лоб продолжает упираться в разогретую столешницу. Что дальше? Что будет дальше? Сквозняк прошёлся по полуобнажённому влажному телу. Холодно. Одиноко. Как же ужасно разбито они себя чувствуют при том, что ничего особо не изменилось.       Возможно, именно последнее их так волновало.       Уйдя глубоко в поток продолжающих терзать их мыслей, которые прекратились лишь в моменте единения и сейчас вернулись вновь, они не замечают перемещений Кобблпота по комнате и потому его осторожное прикосновение к связанным ладоням пугает. Запястья пытаются уйти от контакта резко дёрнувшись в сторону тела и столь необдуманное неаккуратное движение вызывает приступ боли и несдержанного шипения из поднятого со стола лица.       Мужчина напротив смотрит внимательно. Наблюдает за реакцией. Читает их и даже выглядит слегка обеспокоенным. Они сильнее щурятся, пытаясь ухватить как можно больше черт лица, расположившегося спиной к единственному источнику освещения — луны. Понять о чём тот думает, что чувствует по поводу происходящего…       Нет! Это не важно, абсолютно не важно! Им не должно быть до этого дела.       Но есть.       Вновь словно прочитав мысли, молчаливый, явно временно, собеседник берёт со стола очки и водружает их им на лицо. Очень бережно, чрезмерно задерживая пальцы в волосах за ушами. Какие же приятные прикосновения способны дарить руки, чьими стараниями похоронена чуть ли не большая часть криминальной элиты старого Готэма. А сейчас старые тут только они. Оставленные на дальних страницах истории. Тупые мысли. Чёртова меланхолия. Чёртов кризис… Среднего возраста?       Как же утомительны эти мысли. Возможно ли списать произошедшее несколькими минутами ранее на жизненный этап?       Очень бы хотелось.       Чужие пальцы покидают их голову, вновь возвращаясь к запястьям, избавляя от оков. Ладони ощущаются онемевшими, но не успевают они сжать собственные пальцы, как их обхватывают в кокон тёплых, мягких рук, осторожно изучая слишком явные следы от ремня. Которые при прикосновении к ним отдавали неприятной болью. Но терпимой.       Пингвин выглядел обеспокоенным. Голос его звучал также.       — Извините, перестарался. Мне жаль, что я так перетянул.       Они хотели ответить что-то, но лёгкие прикосновения губ к внутренней части пострадавших запястий проходят холодом по телу. Прошибает электричеством. Слишком внимательно и нежно. Мягко. Злая мысль-вопрос пробегает быстрым потоком — «он со всеми своими партнёрами так?», но быстро улетучивается от едва ощутимых движений чужих пальцев близ собственных вен.       Всё улетучивается и становится не важным, их слова лишь повторяют внутренние ощущения, неконтролируемо проговариваясь вслух:       — Не важно.       Освальд воспринимает их слова по-своему. Хорошо, что в целом они подходят под контекст, не хотелось выглядеть ещё безумнее в его глазах. Что после десятилетнего пребывания в Аркхеме им удавалось с крайне переменным успехом.       Моментально становится неуютно, когда их запястья покидают чужие ладони, но они пытаются побороть это тупое чувство принадлежности с желанием быть подле него всё время своего существования. Что за бредовые мысли?!       Абсурд.       Запахивая убитую, смятую тёмно-зелёную рубашку, достаточно длинную для того чтобы не чувствовать себя некомфортно обнажёнными, они отскребают себя со стола, скрещивая руки перед собой. Не самая привычная поза для них. Слишком закрытая, по мнению психологов, чьё мнение они презирали, но факт отрицать не могли — та символизировала внутренний дискомфорт, закрытость.       Желание отдалиться.       Но что сделано, то сделано. Они не будут жевать сопли, по крайней мере, не перед причиной их внутренних противоречий. Слишком ярких, чтобы считаться простыми противоречиями.       За Пингвином они наблюдают крайне внимательно, но куда менее открыто, чем ранее. Почему-то сейчас было слишком неловко смотреть в открытую.       Но когда тот закончил копаться в ящиках стола и проходит мимо, абсолютно не обращая на них внимание и направляясь на выход, они не выдерживают, резко хватая того за запястье. Освальд привычно дёрнулся. После Блэкгейта тот стал ещё более… Нервным?       Вопросительный взгляд вновь холодных разных глаз обжигал. И не оставлял им выбора в пользу столь желаемой для них сейчас тишины. Тишины разума. Тишины мыслей. Подле Кобблпота они были ближе всего к данному состоянию.       Наедине с собой всё было хуже.       Намного.       Хуже.       Собственный голос звучит глухо. Горло саднит от недавних слишком громких и слишком долгих… Да.       — Ты куда? — Освальд на их вопрос хмыкает и взгляд его становится немного мягче.       — Хочу привести себя в порядок и отдать указания своим людям, всё-таки вы оторвали меня от дел на неприличное количество времени.       Они неосознанно, по старой памяти подносят запястье к лицу, но очевиднейшим образом ничего на нём не обнаруживают. Часы, подаренные Кобблпотом в первую неделю после побега, пропали несколько дней назад. С очередным провалом в памяти. Они… Кратковременные. Не критичные.       По крайне мере были таковыми до последней потери.       Подарок был безусловно дорогим, предельно роскошным и личным. На циферблате был выведенный вручную знак вопроса, предположительно отрисованный самим Пингвином, а после переведённым в изделие мастером. Обрамление из золота. Ну, конечно, это же Освальд! Он как утрированный образ еврея, только в разы хуже.       Правда расстраивала их не утерянная побрякушка как вложение денег, которая при продаже могла оплатить им половину крайне хорошей квартиры в центре Готэма или полностью покрыть стоимость жилплощади наподобие их прошлой под неоновыми вывесками… Интересно, что с ней сейчас? Но постоянство это не про них, будет проще перебираться с заброшки на заброшку или шнырять по съёмным квартирам.       Так они чувствуют себя лучше. Комфортнее. Только так они ощущали себя в безопасности. Свободными от оков.       Отчасти.       Совсем немного.       Ведь больше ничто не ограничивает их перемещение, а жилые помещения становятся вечно сменяющимся под настроение фоном.       — Рид? — обращение к ним вывело из очередного мысленного потока. Судя по утомлённому и скрытому беспокойству в лице напротив, отсутствовали они достаточно продолжительное время. — Прошло больше часа. Если вам интересно совсем точное время, то семьдесят шесть минут. И добавьте к ним ещё парочку пока вы были в стазисе.       — Извини.       Они наконец отпускают руку собеседника, позволяя ему… Уйти. Странно, что тот не избавился от «захвата» во время их частичного отсутствия. Они бы ведь даже не заметили. Но это их почему-то радовало. Приятно не быть отвергнутыми даже в подобных мелочах.       Кобблпот доковыляв до выхода и уже положив ладонь на дверную ручку останавливается и вновь обращается к ним.       — Если ещё понадоблюсь или вам нужно ещё что-то обговорить, можете подождать меня здесь. В ином случае, дверь всегда открыта для вас.

****

      Оделись они не сразу. «Привести себя в порядок» будет неприменимо к ним сейчас, ненадолго проскользив взглядом по телу в зеркале, они лишь убедились в этом.       Завившиеся от влаги и выбившиеся из убранной назад гелем причёски волосы превратили их в только сбежавшего из Аркхема безумца. Благо хоть очки целы. Рубашка нещадно измята, о частичных разводах… Понятно чего, проглядывающих в промежутках меж жилетом и пиджаком, даже говорить не стоит. Но наиболее ужасно выглядела их ничем не скрытая шея. Походила на один огромный багряно-фиолетовый синяк. Казалось их либо душили, либо жёстко брали толпой. И второе вкупе с остальными деталями их вида звучало, к их огромному сожалению, как более правдивый вариант.       Запястья ныли, но в общем и целом физически они чувствовали себя прекрасно.       Они словно получили заряд бодрости после подобного столкновения со своим бывшим «врагом» и никак не могли перестать мерить шагами комнату. А походить было где, Освальд со своей любовью к просторным помещениям и внушительным масштабам снёс парочку стен в своё время, поставив в кабинете вместо несущих стен горячо любимые им колонны. Эти были хотя бы не столь массивными как в мэрии, но стилистика Пингвина прослеживалась. Во всём.       В одежде. В окружении. В форме персонала. Почти всего за исключением вида слишком «особенных» сотрудников.       Слишком громкий в окружающей Эдварда тишине звук открывшейся двери предвещает появление Освальда в сопровождении одного из тех самых исключений. Почти любому вырыванию из цепких когтей изломанного разума Нигма были бы рады. Но не одному конкретному исключению в окружении теневого короля Готэма.       Виктор Зсасз.       Никогда им не нравился. Слишком бестактный и наглый. Маньяк без какого-либо особого стиля, сумевший хорошо монетизировать своё «мастерство», но ни работа на Фальконе, ни на Освальда не привила ему должного повиновения. Предательство того во времена их с Пингвином вражды сильно подкосили последнего и если этот самый последний был способен забыть и простить, ведь: «о, он такой глупый Зсасз, пять классов школы, что с него взять?», то они не могли.       Не следить за действиями постоянной правой руки Кобблпота они не могли также. Ещё одна провинность, ещё один проступок, лёгкое отклонение от приказа или едва видимая угроза и они от него мокрого места не оставят. Да в прямом бою им нечего противопоставить опытному наёмнику, но взрывчатку никто не отменял, а умом тот никогда не блистал.       Провернуть проще простого.       Им просто нужен достаточный повод. Чтобы не спровоцировать агрессию со стороны Освальда на то, что они мол «устраняли важную шахматную фигуру с доски, которой будет крайне сложно найти достойную замену».       Они срываются с места, поравнявшись с наёмником, страдающим алопецией, ровно идя следом за, хромающим больше обычного, Освальдом. Всё-таки нога давала о себе знать. В следующий раз им стоит переместиться в место поудобней… Чёрт! Да что за мысли такие?! Лицо покрывает румянец и остаётся надеяться на то, что в тусклом свете настольной лампы, включенной незадолго после ухода хозяина заведения, не будет видно их глупого выражения.       Дойдя до стола, на который они больше не могли смотреть как прежде, Кобблпот начинает рыться в ящиках в поисках чего-то нужного, в то время как Эд чувствует на себе слишком навязчивый взгляд тёмных глаз. Не выдержав подобного интереса дольше нескольких секунд, они с вызовом поворачиваются лицом к источнику столь нежелательного внимания, сталкиваясь с определённо тупым выражением.       Только вот рот на чрезмерно бледном лице растягивается в ломанную и слишком ехидную улыбку. С, как всегда, широко распахнутыми глазами тот выглядел просто жутко. Уродливое зрелище…       Скрыть пренебрежительно брезгливое выражение им не удаётся.       Но Зсасза это ожидаемо мало волнует, тот переводит взгляд на выгрузившего на стол ворох папок с документацией различной важности Пингвина, обращаясь напрямую к нему:       — Поздравляю, босс. — привычно тусклый голос звучал слишком искренне восторженно и почти взбудоражено.       Смысл слов дошёл не сразу, но как дошёл, захотелось провалиться сквозь землю. Злоба перетекала в кипящую ненависть к бестактному головастику в БДСМ одеяниях. Только вот выплеск чрезмерно ярких эмоций предотвращает бесстрастный, уверенный голос бывшего короля Готэма. Даже в обычном обращении чувствовалось столько подавляющей власти, что ноги подкашивались моментально. От воспоминаний и знаний о том, что с сегодняшнего дня они могут обладать подобным человеком.       — Меня не нужно поздравлять, Виктор. Мне нужно, чтобы ты выполнял всё чётко и точно. — Освальд протягивает наёмнику папку в чёрной кожаной обложке без каких-либо обозначений. Тон становится твёрже и строже. — Без нареканий. Не как в прошлый раз, хватит с нас отстрелянных пальцев.       — Но мы с девочками неплохо повеселились… Знаете, подобное неплохо распаляет, если вы понимаете о чём я, — бездонные чёрные глаза переводятся на их шею. — Хотя, возможно, вам подобные «ухищрения» пока и не требуются. И без того отлично справляетесь. Хорошая работа, чистая, почти завораживает.       Мороз пробегает по коже от слов психопата. Кто бы говорил, отчасти, только вот этот тип реально жуткий.       Неприятный.       Отталкивающий.       Социально неприемлемый.       Противный…       — Рад, что ты оценил, а теперь будь добр займись тем, за что я тебе плачу!       Оба мужчины резко поворачиваются на Кобблпота. Во взаимном удивлении. Тот после Блэкгейта стал намного более сдержанным, особенно в присутствии подчинённых, а тут такая яркая вспышка. Почти как раньше.       Только вот сквозит холодом и непривычным равнодушием, противопоставляющемуся неприкрытому собственничеству.       Виктор расплывается в улыбке, кивает, в последний раз окидывает чрезмерно весёлым взглядом Эдварда и со словами «принято босс», покидает комнату. Плечи неконтролируемо расслабляются, чего невозможно было достичь в присутствии кого-либо кроме Освальда.       Или самого себя.       Неполноценной двойки.       — Вам что-то нужно, Нигма? Я думал вы уйдёте до моего возвращения.       Вспышка ярости зарождается мгновенно, и она даже не связана со словами собеседника, просто… Вспыхивает в их разуме неконтролируемым потоком, вырывающимся грубым полу рычанием:       — В каких отношениях вы с Зсасзом?! Уж больно он наглый нам кажется. Его бы взорвать, по-хорошему, и уже давно! — руки ударяют по столу в бездумном эмоциональном порыве.       У них дежавю.       Они ожидали от Кобблпота ответной агрессии, смеха в лицо или… ДА ХОТЬ ЧЕГО-ТО! Но тот продолжал выглядеть невозмутимым и равнодушным, от чего всплески ненависти становились только мощнее. Попытку вновь раскрыть рот, чтобы выдать нечто ещё более бредовое, токсичное и бессмысленное прерывает лёгкая, едва уловимая улыбка на лице напротив.       Она сбивает и дезориентирует.       Безумно красиво. Опасно. Притягательное безразличие глаз и контрастный к ним изгиб вновь манящих губ…       Что за ваниль!? Избавиться! Избавиться.       Избавиться от бредовых навязчивых мыслей.       Резко зажмуренные и вновь возвращённые к Кобблпоту глаза.       Отчаявшиеся.       Безумные.       Они безумны. Давно стоило бы это признать.       — Вы что, правда, ревнуете к Виктору? — вопрос выбивает их из себя. В который раз за вечер. Потому что осознание прошибает разум громким и чётким «ДА», которое они ни при каком раскладе не произнесли бы вслух.       Но Освальду это и не требовалось. Он понимает их по одному быстро вскинутому взгляду. Пара секунд зрительного контакта и возврат разных глаз к документам, неразборчивым для них перевёрнутым записям. Красивым. Каллиграфичным. Тот продолжает невозмутимым, но чуть более весёлым тоном.       — Не стоит. Сами ведь понимаете, как это глупо. Хотя… — небольшая пауза после почти игриво протянутого союза.       — Он предлагал себя на подобную роль, да ещё так уверенно, настоящий доброволец от народа! — эмоциональный всплеск руками радует Эдварда несмотря на контекст произнесённого, а последующая пародия голоса Виктора сбила внутреннее напряжение ещё лучше предыдущего пункта, вызывая неконтролируемую улыбку. Почти светлую. Почти как раньше. — «Босс, я, конечно, по девушкам, но за отдельную плату могу и вам чего нового показать. У меня много опыта, не пожалеете.» Если честно, я чуть не сдох со смеха в момент столь «щедрого» предложения, вы можете думать обо мне как угодно, Нигма, но я не настолько отчаявшийся, чтобы платить за секс.       Улыбка медленно сходит с лица вместе с осознания того, что все те явно многочисленные партнёры Освальда были с тем не из-за… Денег? Нет, бред! Тоесть не бред, он, достаточно красив, как им удалось проверить на собственном примере сегодня более чем искусен в постели, но эти недалёкие парни просто не могли посещать его без видимой выгоды! И нет, опять же не из-за того, что что-то не так с ним, а из-за того, что уж больно Кобблпот богат.       Неприлично богат. И ложь распознаёт хорошо, не подпустил бы к себе пустышек, желающих нажиться на его состоянии, но как…       Видимо, их непонимание было слишком ярким, и собеседник с некой неохотой решил прояснить мучивший их вопрос:       — Я не скупой человек, Рид, от какой-нибудь безделушки в знак признательности за несколько встреч или даже всего одну. Зависит от конкретного человека. Не обеднею. И кого попало подле себя не держал. Легко распознать хотят тебе по-настоящему, из жажды наживы, из нужды и отчаяния или просто ради разнообразия.       Лицо Нигмы искривляется в не принимающем отвращающем выражении, на что Пингвин лишь смеётся, всем своим видом демонстрируя: «Вы знали на что шли, вы знаете кем я стал и всегда можете уйти».       Осознанная или нет попытка оттолкнуть злит, но точно на них не срабатывает. Они и вправду знали всё.       Сложно не знать, наблюдая за предметом своего зацикленного больного интереса в течении полугода.       — Спасибо, Оз, но нам не слишком хочется слушать о твоих похождениях… — не успевают они закончить слишком грубую фразу, произнесённую извечно недовольным подтоном, как их прерывают.       — А наблюдать вам как? Мне почему-то кажется, что вам бы такое понравилось.       Пот проступает на собственном лбу. Он знает. Замечал филигранно исполненную слежку?! Замечал микроскопические отслеживающие и записывающие устройства?! Невозможно!       Или…?!       Резкий взгляд глаза в глаза. Тёмные отчаянно проигравшие и спокойные светло торжествующие, но не злорадствующие. Проверка. Очевидная.       Они провалили и её.       Чувство собственной ничтожности перед человеком, за которым сколько не гонись всегда будешь позади. Всегда хуже. И им даже не нужно прикладывать усилий для этого. Как же им это ненавистно. Только восхищение опутывает, мягко погружая в негу удовольствия от причастности, близости с кем-то столь… Неординарно неповторимым.       Благо тот хотя бы не озвучивает своё мнение на этот счёт. Сталкерство мало кому понравится. Но изменять своей натуре в столь позднем образе сравнимо попытки взобраться вверх по гладкой стене.       — Внизу ждёт машина. Вас подбросят до дома или фабрики Загадок, на ваше усмотрение. — Освальд, до этого неотрывно смотрящий на них, смещает точку внимания на записи, что-то вычёркивая и дополняя вновь. Умиротворяющее зрелище работающего Кобблпота. Почти как раньше. Почти близко. Почти что-то значит. — Если поторопитесь, успеете к собственному второму акту.       Не оставляет никакой надежды.       Ведь так просто сейчас остановиться, продолжить разговор, делать вид, что не понимаете намёки и желание того побыть в одиночестве, скорее всего скрашенное поглощением чего-то высоко градусного.       Но без них.       Не заслужили. Недостаточно близки. Недостаточно… Важны?       Без слов они направляются к давно знакомой двери. Так хочется, чтобы их окликнули, остановили. Ведь им собственная гордость не позволит остаться. И без того самомнение за сегодня упало ещё ниже личной точки отсчёта, начинающейся в минусе по праву рождения «никем».       Навсегда никто.       Навсегда…       — До завтра, Рид.       Прощание с обещанием новой встречи согревает внутренности вязким несдержанным потоком. Но обращение к ним напрягает. Оглядываясь через плечо на не смотрящего им вслед собеседника. Союзника.       Партнёра.       — Ты знаешь наше имя, Освальд, используй его. — тот перестаёт писать, но не отводит взгляда от бумаг. Нечитаемое выражение. Неизвестные им мысли.       — Как скажете.

****

      Лучший отель Готэма или просто самый дорогой?       Не столь важно. Важно лишь то, кто его в него пригласил. Сотрудница согласно статусу заведения, сопровождала его в номер, цокая каблуками по полу. Хороший интерьер, казалось даже слегка подобранный под его личные вкусы.       Неужели так постарались ради него?       Дверь в номер открывается почти бесшумно.       Лучший номер.       Высокие потолки, панорамные окна с высоты тридцать пятого этажа, открывающие вид на глубоко любимый им ночной Готэм. Мужчина привычным движением достаёт мундштук, закуривая и отпуская юную аккуратно выглядящую девушку. Никакого осуждения или возмущения.       Не понятно, может он делать всё это потому что он это он или потому что Нигма решили в очередной раз ограбить банк, дабы раскошелиться на нечто подобное?       В сущности, абсолютно не важно.       Важно то, что, прокурив около часа, после наступления назначенного его вечно непостоянным старым другом времени он приступил к распитию оставленного явно не персоналом вина. Его любимого сорта, различимого на вкус.       Ведь этикетки нет, оно перелито в самую обычную дешёвую стеклянную бутылку с этикеткой в виде знака вопроса.       Ностальгические нотки их первого ужина. Тогда из мензурок они пили нечто куда более примитивное из подобных сосудов. Дым расслаблял, а вино позволяло забыться в прошлом. Потеряться в недрах воспоминаний и времени, когда ему ещё было не всё равно.       Не всё равно на Эдварда, который не пришёл на куда более важный ужин.       Сейчас это не имело никакого значения. Роли. Важно лишь то, что, прождав ещё пару часов и полностью опустошив одну бутылку, которой казалось…       Недостаточно.       Слишком мало.       Потому что Нигма так и не соизволил прийти.