Волчонок

За две недели запах тяжелых приторных благовоний, казалось, въелся под кожу. Цзяоцю, валяясь на постели в палате личного наблюдения госпожи Линши, лениво рассматривал собственные руки сквозь розовую дымку трех курильниц, поворачивая их ладонями то к себе, то от себя, и в моменте больше походил на любителя расширяющих границы сознания веществ, чем на проходящего терапию пациента. Впрочем, он прекрасно знал, что в порошках, которые жгла Линша, не было ничего такого. Просто он сам попросил ее утроить обычную дозу, чтобы детоксикация проходила быстрее, — и теперь закономерно проглатывал побочные эффекты в виде сахарного налета на языке и ощущения, что скоро из-под кожи полезут маленькие ароматные кристаллы этих самых затвердевших благовоний, как грибы на тепличной делянке. Он разочарованно застонал и сжал ладони в кулаки. Смилуйся Лань! Он принял столько лекарств, что ему впору было бы презентовать себя, как ходячий хотпот из всевозможных противоядий. Так почему же его до сих пор не отпустило? «Я приму еще одну травяную ванну», — упрямо требовал он от Линши. Линша не возражала, но кидала на него недоверчивые взгляды. Он день за днем отмокал среди пахучих снадобий, как кусок фазаньей грудки в бульоне, рассеянно дергая краешки изолирующих пластырей на плече, — но вытираясь махровым полотенцем, он видел в горячих парах перед собой мускулистую спину, сплетающуюся паутину татуировок и маятник белого хвоста. «Мне нужен еще каменный бамбук и скорлупа яиц видьядхар. Добудьте к вечеру», — заявлял он, осматривая кухню при Комиссии. «Вы перевели все наши запасы скорлупы, доктор Цзяоцю, — бубнила видьядхара-целительница, тем не менее доставая из рукава бумажный сверток. — Если я снова пошлю в Чешуйчатое ущелье за яйцами перерождения, мы развяжем гражданскую войну». Цзяоцю пропускал ее ворчание мимо ушей, закидывая все ингредиенты в котелок к уже бурлящему окороку и измельченным таласским жукам. Он пересыпал варево красным перцем и съедал целую кастрюлю в два-три присеста, — но опуская ложку в тарелку, он чувствовал во рту то сваренный рис с мясом и свеклой, то похлебку из клыкопира, то будоражащую шершавость волчьего языка. Хотя последнее вообще было не воспоминанием, а всего лишь стыдной фантазией, и он проклинал на чем свет стоит свое живое воображение, зачем-то представлявшее, что произошло бы, если бы он не остановил Хулэя в ту ночь. «Что же вы так аккуратно тычете, так не подействует. Вгоняйте сильнее», — сердился он после обеда, когда Линша помогала ему раздеться для сеанса медицинской акупунктуры. «Вы самый несносный пациент, с кем я работала, — не выдержав, шипела Линша в ответ. — Если не хотите по ошибке выпить зелье временной немоты и случайно привязать себя к кровати вплоть до выписки, будьте лапочкой и перестаньте сомневаться в моих методах и дозировках!» В итоге Цзяоцю перестал с ней спорить, расстроенно вернувшись в свою пропитанную благовониями палату. Лишиться возможности передвигаться ему не хотелось, — а как еще он стал бы тогда выбираться из Комиссии по ночам, чтобы задумчиво наблюдать мерцающие звезды в проекции ночного купола и думать, думать, думать. Он надеялся, что как только покинет стаю, знакомые лица и мирная обстановка отвлекут его от рефлексии над всем произошедшим между ним и вожаком борисинцев. На самом же деле, мыслей о Хулэе стало только еще больше. Моцзэ и Фэйсяо, навещавшие его почти каждый день, приносили новости: оказывается, пленного волчьего лорда пока не торопились возвращать в Дом Кандалов. Несмотря на некоторые возмущения со стороны представителей Яоцина, маршал Хуа распорядилась провести повторный суд над беглым преступником здесь же, на Лофу, во избежание эскалации скандала. В конце концов, большого волка во время облавы все же заметили прибывшие иномирные гости, и Цзин Юаню стоило больших усилий, чтобы успокоить перепуганных людей и переключить их внимание на Церемонию боевых искусств. Цзяоцю не застал Церемонию. На первые три дня его погрузили в медицинский сон для скорейшего восстановления, так что когда он очнулся, у его постели уже крутился счастливейший Яньцин, сияя, как начищенный медный котелок. Яньцин объявил, что выиграл турнир, сохранив за собой титул мастера меча, но в силу возникших обстоятельств с иномирцем из Белобога, которому очень надо было привлечь внимание к своей бедной планетке, он принял благородное решение разделить победу с ним напополам. Цзяоцю похвалил мальчишку, — ученик Цзин Юаня уже сейчас демонстрировал, что действительно был достоин знаменитого учителя. Снаружи Комиссии Яньцин радостно шумел и заливался птичьим щебетом, но когда входил в палату лиса, то все же немного сбавлял громкость, опасаясь потревожить стоячую, как в болоте, целительную атмосферу. Цзяоцю чувствовал, что малыш так и не отпустил от себя те слова, которые сказал ему в битве: что он чувствовал себя виноватым в том, что гость с Яоцина пробыл в плену так долго. Он пытался убедить его, что в этом нет его вины, ведь даже искусный Моцзэ не смог ничего сделать, пока не был разработан общий план генералов. Но Яньцин, казалось, решил, что Цзяоцю преуменьшает свои страдания, чтобы его не расстраивать. Поэтому, сменив пластинку, он взял за правило повторять каждый свой визит, что еще обязательно наподдаст ублюдку-борисинцу. Сегодня Яньцин пришел к нему особенно взбудораженный, и Цзяоцю внутренне тоже заволновался, хотя и постарался этого не показывать. Если лейтенант был в таком ажиотаже, значит, случилось что-то значительное, — но какой-то противный скребущий комочек, засевший глубоко внутри, как колючка-репей, гнусно шептал, что принесенная на ласточкином хвосте новость никак не поможет ему спать крепче. — Скоро все наладится, господин Цзяоцю! — заверил мальчишка, поигрывая только-только сформировавшимися мышцами на его еще детских предплечьях. — Вот-вот уже пройдет суд над Хулэем! — Ты знаешь, когда? — Генерал мне сказал! — заговорщически поделился Яньцин. — Завтра вечером на Лофу прибудет сама маршал Хуа, а на следующее утро они покончат с Хулэем раз и навсегда! — Маршал Хуа будет лично наблюдать за процессом? — Ага! Это так здорово! Уж маршал-то точно определит ему самое суровое наказание! Разве вы не рады, господин Цзяоцю? — О. Цзяоцю втянул воздух через нос и поморщился — в сжавшемся кулаке остался клок розовой шерсти, нервно выдранный из сложенного на коленях хвоста. Если Хулэй привлек внимание самой главы всего альянса Сяньчжоу… — Я очень рад. Этот злодей заслуживает всего, что с ним сделают. Если бы здесь был Моцзэ, он бы сразу понял, что лис врет. Причем у Цзяоцю даже не было бы возможности оправдаться, потому что чтобы выстраивать линию защиты, надо было сперва иметь в своем распоряжении незыблемые убеждения. В то время как все, что было у него — не более чем крошки от печенья; такой же бесформенный, слипшийся где-то в животе протест, что Хулэя нельзя так просто взять и отдать на растерзание совету генералов и маршала. Он не мог заставить себя сказать, что Хулэй не должен понести наказание, — о нет, растерянное лицо Гуанды все еще являлось к нему в ночных кошмарах, да и разграбленные борисинцами дома, в которых он замечал царапины на стенах и выгребал кастрюли из-под груды щепок вместо кухонных шкафов, явно доставались им не по объявлению на сайте. Однако когда все вокруг, начиная с Фэйсяо и Моцзэ и заканчивая отдыхающими в других палатах ранеными Облачными рыцарями и маленьким Яньцином, постоянно рассуждали о том, как тяжело ему, должно быть, приходилось в волчьем плену, Цзяоцю ощущал, как внутри него поднимается волна сомнений. Да, в первый же день Хулэй причинил ему боль. Но затем он дал ему лекарство. А после и вовсе только грозился на словах, кажется, просто не зная других обращений в силу привычки. Да, Линша наложила ему повязки на раненое плечо, — но ведь он сам разодрал его, когда нарушил слово и сбежал от борисинского вожака. Да, ему было плохо, когда Мок Ток в компании других волков унижали и издевались над ним, и убитый сон, расстройство желудка и заметно поредевшая и потускневшая шерсть были свидетельством тому, что перенесенные им лишения никак нельзя было назвать приятным опытом. И конечно же, он ни за что бы не согласился пережить эту неделю снова. Но Хулэй… Маршал Хуа не стала бы лично посещать Лофу, чтобы просто бросить Хулэя обратно в его тюремную камеру. К какому бы выводу она не пришла в центре управления сяньчжоуского флота, повторный приговор беглому преступнику должен был выйти куда суровее, чтобы больше ни один заключенный ни на одном из семи кораблей не захотел попытаться провернуть что-то подобное. «Хулэй заслуживает своей участи» Цзяоцю укусил краешек губы и слизнул железистую каплю. В другой жизни, в той, которую он мельком подглядел в образе розовой луны над круглым степным шатром и волчьей тени, прижимающей лисье тело к мягким покрывалам, он ответил бы по-другому. — Я тогда поговорю с генералом, если хотите! — между тем предложил Яньцин. — Я думаю, Цзин Юань обязательно разрешит вам посмотреть на суд! Он не хотел смотреть на суд. Он вообще не хотел больше думать о Хулэе, ни в какой форме! Он хотел просто все забыть, как будто они с Моцзэ и вовсе никогда не спускались в этот злополучный Дом Кандалов. Но теперь единственное средство, чтобы привести мысли в порядок, оставалось только противоположное. — Ты уверен, что его надежно охраняют? — осторожно спросил он. Юный лейтенант, невинная душа, заглотил лисью хитрость с потрохами. — Не бойтесь, больше он точно не сбежит. Цзин Юань позаботился об этом! — Генерал Фэйсяо рассказала мне, что его до сих пор не перевезли обратно в Дом Кандалов. — Знаю, но это как раз по приказу маршала! Она узнала о волнениях в Доме Кандалов после налета борисинцев. До ее окончательного решения мы держим Хулэя в изоляции, чтобы точно никто не смог к нему приблизиться незамеченным! — И где же он сейчас? — Его заперли в Саду Безмятежности. Скажите, удобно: прямо под рукой у Комиссии десяти владык! Они и так присматривают за хелиоби, так что у них большой опыт в том, как не дать злу сбежать. — Разве это разумно, бросать все силы Десяти владык на охрану Хулэя? А как же другие их обязанности? — Нет, нет, конечно, они не все там. Большинство еще наблюдают за восстановлением всех систем в Доме Кандалов, например госпожа Ханья и госпожа Сюэи, — вы ведь ее знаете, да? — Госпожа Сюэи в порядке? Это отличные новости. Ей пришлось несладко. — Да! Десять владык выковали ей новое тело. Она говорит, это уже вошло у нее в привычку, так что она просила передать вам и господину Моцзэ, чтобы вы не переживали за нее. В общем, вы не волнуйтесь, Хулэй под надежной охраной! Госпожа Сюэи еще упомянула, что среди стражников даже есть девчонка, которая может управлять хелиоби! Так что этот злодей точно никуда не денется! Даю вам слово! — Вот как? Ну и славно, — Цзяоцю выдавил облегченную улыбку, а затем притворно широко зевнул. — Спасибо, Яньцин. Теперь я точно смогу спать спокойно. — Ой, да, конечно, отдыхайте, господин Цзяоцю! — мальчишка поспешно вспорхнул со стула. — Я скажу госпоже Линше, чтобы она вас не беспокоила! Спокойной ночи! То есть, вечера! Я зайду завтра! Смешно потряхивая блондинистым хвостиком, Яньцин вприпрыжку ускакал, не забыв вежливо притворить за собой дверь. Цзяоцю проводил его взглядом, потом потянулся, чтобы заново зажечь потухшую курильницу с благовониями, — но ложиться обратно не стал. Он сел на кровати и потер лоб, искоса наблюдая потихоньку наступающие фиолетовые сумерки за окном. Сад Безмятежности, значит? Это не так уж и далеко от Комиссии по алхимии. Особенно если воспользоваться пространственным якорем с другой стороны от южных ворот Комиссии… Ничего ведь плохого не будет в том, что он просто прогуляется в том же направлении? Он, может, просто решил вспомнить умиротворяющие пейзажи Сада! Он же уже был там на прогулке в компании Безымянных и Яньциня с его подружкой с Чжумина. Да, он всего лишь прогуляется! А взглянуть ли ему на место временного заключения Хулэя или нет, — с этим он определится уже на месте. Решившись, Цзяоцю слез на пол и как можно тише начал одеваться, привычно озираясь на закрытую дверь и отмечая доносившееся отдаленное цоканье каблуков целительницы. Больничные вещи он свалил на кровать и подоткнул к ним со всех сторон одеяло. Получилось не то чтобы убедительно (он был уверен, что Линша прекрасно знает о его отлучках), но достаточно, чтобы доказать ей, что он чувствует себя хорошо, если тратит энергию на подобные представления. Еще одним привычным движением он раскрыл окно, удержался за угол рамы и спрыгнул на клумбу, отряхиваясь и боком, вдоль стены, прошмыгивая за ворота. Над головой сияли горсти серебряных звезд, повторяя узор шелковистых травинок под ногами. В последние дни он или любовался ночным небом с крыши Комиссии, или находил более уединенный уголок вверх по берегу видьядхарского искусственного моря, где еще не всю территорию успели очистить от зараженных Марой чудовищ. Линша, должно быть, считала это терапевтическим, когда он вымещал все запутанные сложные чувства на тварях Изобилия, — а он, в свою очередь, по возвращению не вдавался ни в какие подробности, чтобы не развенчивать ее теории. Так было лучше для всех. В конце концов, как тоже доктор, он понимал, что по-настоящему поможет себе только сам.

***

Сад Безмятежности встретил его куда мрачнее, чем он запомнил. То ли сказывалась разница в атмосфере между дружеской прогулкой и ночной вылазкой, то ли многочисленные запертые здесь хелиоби пиршествовали на всеобщем беспокойстве в связи с подселенным к ним преступником. В Беседке ласточкиной песни тонкие деревья зловеще шептались на ветру, и среди лиственной глубины вспыхивали таинственные призрачные огоньки, будто десятки глаз любопытно провожали крадущийся вверх по тропинке ушастый силуэт. В каменных прудиках пускала круги пустая вода без единой рыбешки; бумажные фонари под красными балками навесов то и дело мигали, а бирюзовый дым вился тонкими струйками вокруг крыши постепенно вырастающей перед ним Башни подавления. Магические талисманы целым роем облепили центральную ось, и даже так, из-под них то и дело вырывались странные тени, а в ушах эхом отражались потусторонние стоны и смех. Цзяоцю обогнул Башню по кругу, — все-таки это было жуткое место, тюрьма для самых сильных из хелиоби, — и остановился на краю площадки. Прогулка в таком месте была едва ли оправданием. Пока он поднимался от пространственного якоря на гору, он вспомнил: в тот раз Безымянные устраивали здесь испытание на храбрость, а никакой не пикник. Естественно, что ноги принесли его сюда с одной конкретной постыдной целью, о которой он больше не мог врать самому себе. Ему надо было во что бы то ни стало увидеться с Хулэем. Он развернулся к Башне спиной и поднял голову, к уходящей еще выше крутой лестнице. Если от его интуиции еще что-то осталось, то Хулэя должны были держать именно там, в другой Башне прямо за стенкой от поста наблюдателя из Комиссии десяти владык. Он собирался было продолжить путь наверх, как вдруг сзади послышались голоса. Лис шепотом выругался и торопливо нырнул в гущу листвы. — Т-тебе не показалось, что какой-то хелиоби в-в-вырвался из Ласточкиной песни? — Когда кажется, значит, надо проверять! — П-проверять? П-прямо сейчас? А если он вы-вы-выскочит из-за угла! — Конечно, выскочит и съест! Ты и пикнуть не успеешь! Бу! Испугалась? Да уже возьми себя в руки и не шарахайся от каждого шороха, трусливая девчонка! — П-прости, господин Х-хвост… — Ничего. Пока я с тобой, тебе нечего бояться. Но видит Игнамар, я до сих пор ума не приложу, как тебя такую болезную вообще взяли в Комиссию! — Е-если ты думаешь, что я этому р-ра-рада… Да я сама не знаю, к-как! Н-но раз уж я здесь… Спотыкающиеся неровные шаги захрустели совсем близко, и Цзяоцю из своего убежища в кустах увидел сначала прыгающую шапочку с эмблемой Десяти владык, затем выставленный вперед, как оружие, желтый деревянный флажок, а затем и саму маленькую бледную лисичку, осторожно переступающую дрожащими ногами. Она остановилась перед Башней, оглядываясь по сторонам. Флажок в ее руках бесконечно плясал, выдавая дискомфорт юной судьи. Серые мешки под глазами, казалось, могли сами по себе вместить еще парочку хелиоби, — такие они были большие. Цзяоцю мысленно согласился с последним комментарием ее собеседника: девчонка выглядела так, будто боялась своей собственной тени, не говоря уже о работе по усмирению десятков по-настоящему свирепых, леденящих душу призраков. Кстати, о «господине Хвосте»… С кем это она разговаривала? Как бы он не напрягался, он видел перед собой одну только съежившуюся лисичку. — Ну что? Нашла кого-нибудь? — все тот же ворчливый мужской голос эхом отразился в лисьих ушах. — Не спи, Хохо! Если здесь делать нечего, возвращаемся обратно! Может, этот борисинец и ведет себя смирно, но я все равно бы не спускал с него глаз! Лисичка отрицательно замотала головой, прижимая к лицу древко. Ее пушистый зеленый хвост вдруг вспыхнул потусторонним огнем, и в бирюзовых всполохах на мгновение промелькнули очертания треугольной звериной морды. Цзяоцю тихо ахнул. Он не заметил этого раньше, но прямо на ее хвосте болтался защитный талисман, такой же, как на Башнях подавления. Ему даже стало немного неловко. До этого он посчитал ее пугливое поведение слабовольным, но если она сама была клеткой для еще одного хелиоби, то это объясняло и ее взвинченность, и ее нездоровую бледность. Как по ему, то со стороны Комиссии было довольно жестоко так поступать с живой душой. Но вполне в их духе, учитывая его последние открытия касаемо их принципов ведения дел в отношении всех неугодных. Господин Хвост был хелиоби, запертым в ее хвосте? Забавно. И имечко подходящее. Куски пазла, оставленные ему генеральским воспитанником, потихоньку начинали складываться. Так это она — та самая судья, которая управляла призраками, как хвастался Яньцин? И ее Хвост тоже упомянул Хулэя. Значит, он точно на верном пути. — Н-нет, здесь ничего такого… М-мне показалось, — Хохо, еще раз осмотревшись, вздохнула с заметным облегчением, и тут же загрустила вновь. — Комиссия п-поручила мне с-с-сторожить большого злого волка… К-как они могли подумать, что я справлюсь! — Опять ты ноешь. Тоже мне, нашли пугало! Столько разговоров, а он уже вторую неделю сидит тише воды, ниже травы, ну еще немного — и хвостом завиляет, как ему какую-нибудь подачку кинут. Я-то поди пострашнее буду! Куда там борисинцам против нас, наследников самого Игнамара! Все существа из мяса и костей слабы перед более совершенной формой астрального огня! Вот увидишь, дай мне только волю, чтобы слиться со всеми остальными частями лорда Игнамара! — Н-ну уж нет! Г-г-господин Хвост, ты же знаешь, что т-тебе нельзя! — Бла-бла-бла, — хвост Хохо затрясся сам по себе, как будто хотел оторваться от ее тщедушного тельца, но она крепко обняла его, протестующе всхлипывая, и он постепенно угас. — Ну не реви, не реви! Повременим пока с воскрешением великого лорда. Нам некуда торопиться, у меня еще остались другие развлечения в вашем мире. Ладно, раз мы здесь закончили, то возвращаемся. Хохо кивнула, а Цзяоцю вдруг осознал, что он не может позволить ей вернуться, ведь иначе ему никак не удастся пройти к Хулэю, не попавшись при этом ей на глаза. Думать надо было быстро, потому что девчонка уже подошла к лестнице. Решение пришло само собой, когда он случайно зацепил в кармане нефритовые счеты. За ту неделю, которую он провел без связи, он успел отвыкнуть от удобства смартфона. Зато теперь, когда его нефритовые счеты были снова заряжены и больше не разрывались от доходящих постфактум тысяч беспокойных сообщений, он смог отыскать среди старых переписок групповой чат с той самой тусовки с Безымянными. Только бы нашлось, только бы нашлось... То, что он собирался сделать, чтобы отвлечь внимание Хохо, вряд ли можно было назвать верхом добропорядочности, но с другой стороны, это было лучше, чем если бы он, скажем, соврал ей в глаза или сжег парочку защитных талисманов… Как он и загадывал, он обнаружил номер Хохо в списке участников чата. Они тогда лично не обменивались контактами, так что он мог рассчитывать на временную анонимность. Он быстро набрал ей крайне испуганное сообщение: Судья скорее на помощь! Башня в Лисьеречном лесу! Огггромный призрак! я не знаю как он вырвпался!!! спасте!!!!!! С удовольствием насыпав для правдоподобности восклицательных знаков и опечаток, он переслал текст Хохо. Ее нефритовые счеты тут же громко завибрировали в наплечной сумке, и она перепуганно оступилась. Сумка полетела на землю, рассыпая все свое богатое содержимое от бумаги для судейских печатей до вороха карт-ключей. Хохо в панике кое-как нащупала счеты, вцепляясь в чехол обеими руками. — Г-господин Хвост! Т-там беда! — Где? — хелиоби просунул морду под ее локтем. — Да не тряси экран… Лисьеречный лес? Это же на другом конце Сада! А я говорил, что надо было начать оттуда, а ты все заладила «давай сначала туда, где не так страшно», тьфу! — Т-т-ты же мне поможешь? — Конечно помогу, что за вопросы! Эй! Эй, дуреха, а ну стоять! Ничего не забыла? — Хвост дернул ее назад, стоило ей заторопиться в противоположном направлении. — Ой! Она присела на корточки и подобрала еще один упавший ключ, который не заметила раньше, пока неуклюже сгребала вещи обратно в сумку. — Вот тебе и «ой»! Поразбрасывайся тут еще ключами от клеток важных преступников! Потом, глядишь, и правда подкараулит тебя за углом большой серый волк! Хохо зарыдала, на бегу вытирая слезы. Ее горящий хвост растворился в темноте. Цзяоцю вылез из кустов, удалил диалог и неловко вздохнул: нехорошо было обманывать и без того измученную лисичку. Он почувствовал, как противно заскреблась в животе совесть, но запихал всю собравшуюся ядовитую подливу поглубже в желудок: раскаяться он сможет позднее. Сейчас ему был важнее Хулэй. Дальше все было проще простого: взметнуться на одном дыхании на гору; на бегу крикнуть двоим охранницам-ауруматонам, что судье Хохо нужна помощь в Лисьеречном лесу, а он тем временем посторожит борисинца сам, — на удивление, одного упоминания имени генерала Фэйсяо хватило, чтобы обе охранницы последовали его указаниям; и обнаружить, что место временного заключения Хулэя представляло собой подвал под Башней, мрачный, сырой и периодически завывающий по углам эхом призрачных ругательств. Не спустившись внутрь, ему ничего не было видно, кроме каменных ступенек у порога. Спуститься, однако, оказалось куда сложнее. Ступеньки показались ему бесконечными, куда длиннее, чем спуск на самое дно Дома Кандалов, — хотя снаружи их виднелось всего три. Он пошевелил ушами, вслушиваясь в малейший шорох, но помимо роящегося копошения неупокоенных духов ничего не разобрал. Здесь было еще несколько пустых клеток, в прямом смысле этого слова: с толстыми прутьями решеток вместо специальных технологичных экранов, как это было в главной тюрьме. На некоторых болтались ошметки бумажных полос с заклинаниями, — вероятно, владыки обычно держали здесь живых существ, одержимых хелиоби. У последней решетки на полу он заметил очертания жестяной миски, будто для собаки. Цзяоцю кисло усмехнулся: а ведь Мок Ток заставлял его пить из такой же, нарочно ища способы, как еще он мог унизить пленника. Он остановился, когда до камеры оставалось несколько шагов, внезапно не в силах заставить себя заглянуть за прутья. Он одновременно жаждал и страшился встретиться с тем, кто окажется по другую сторону. Он даже не был уверен, кого именно он хотел бы там найти: ловко обведенного вокруг пальца волчьего вожака или бесчестно преданного им Хулэя. — Кто там? — сипло рыкнула из темноты неровная тень, и вдоль прутьев шевельнулась серая меховая шкура. Цзяоцю сглотнул и встал напротив, щелчком пальцев зажигая факелы на стене. — Это я, Хулэй. Звук его голоса эхом отразился от толстых стен. Борисинец в клетке повернул голову, и Цзяоцю почувствовал на себе пристальный взгляд. Но вместо пронзительных зеленых глаз он увидел черные провалы уродливого глухого намордника, тесно обжавшего морду. Там, за скрывающей маской, Хулэй узнал его, без сомнений. Однако он только молча придвинулся ближе к решетке. Нефритовый край намордника гулко ударился о железо. По подвалу раскатилось низкое горловое ворчание, как если бы уличный пес предупреждал случайного прохожего, чтобы тот держался от него подальше. Пламя факелов разгорелось сильнее, и Цзяоцю смог рассмотреть незавидное положение бывшего вожака во всех деталях. Камера явно была маловата для его истинных размеров, он занимал своим телом больше половины ограниченного прутьями пространства, и ему приходилось сидеть на полу сгорбившись, а мохнатые плечи царапали потолок. Лязг и звон, сопровождавший каждое его движение, производили четыре увесистых узорчатых кольца на его лапах. Цзяоцю прищурился и тут же бессильно сморщил нос: шерсть вокруг кандалов свалялась в розовые сосульки, выдавая все тот же кровожадный механизм, который и в прошлый раз привел его в тихую ярость. К счастью, все другие залеченные рубцы Хулэя, что он насчитал при осмотре, остались нетронутыми. Тем не менее, положение волка никак нельзя было назвать завидным. — Ты делаешь странное лицо, Цзяоцю, — наконец нарушил тишину волк. Цзяоцю вздрогнул от неожиданности и инстинктивно весь подобрался. — Что в нем странного? Я всего лишь смотрю. — Нет, другое, — Хулэй выдохнул сквозь намордник, и лис практически почувствовал его вздох на вставшей дыбом шерсти. — От тебя разит жалостью. Ты сочувствуешь мне, но я не понимаю, почему. Разве не этого ты хотел? — Любому нормальному человеку будет неприятен вид избитого существа, — он поджал губы, пытаясь не дать Хулэю с самого начала перехватить инициативу. — Я не сочувствую тебе. Это просто бессознательное. — Если бы тебе было все равно, тебя бы здесь не было. Ты ведь вернул себе свободу. Сам, как герой. Так что ты здесь делаешь? — Может, я решил над тобой поглумиться, — неуклюже буркнул Цзяоцю. Хулэй фыркнул. — Будь ты членом этой их Комиссии, я бы поверил. Мне было бы даже приятно. Торжество — это награда сильных. А жалость — наоборот, проявление слабости. Не только твоей, но и моей. — Мне нечему радоваться. Я не чувствую себя победителем. — Отчего же? Ты спасся, я снова в плену. Я допустил просчеты в планах, ты этим воспользовался. Почему бы тебе не гордиться собой? — Я не знаю! Я просто не могу, и все! Лис стиснул кулаки. Хулэй как будто бы взял на себя роль его ожившего внутреннего голоса: он говорил ровно те же слова, что Цзяоцю сам себе повторял каждую ночь в Комиссии по Алхимии, когда накрывался одеялом с головой, и, сгорая от стыда, тянулся пальцами под мягкий пояс натянутых пижамных штанов. А из головы в это время никак не уходил образ замаскированного под лиса волка-вожака с молочно-туманной страстью в сверкающих глазах. Это было просто невыносимо. Он не понимал, каким образом Хулэй умудрился привлечь его к себе, и больше не мог винить в этом лисьи инстинкты или волчий люпотоксин, потому что после всех лечебных процедур места для химической реакции в его теле уже просто не осталось, — литры целебного бульона и стаканы успокаивающих отваров готовы были уже начать выливаться наружу через нос и уши. А верить в то, что он мог заинтересоваться в своем мучителе в плане романтических чувств… Он не желал. Иначе он мог бы просто поставить на себе крест не только как на верном адъютанте Фэйсяо или армейце Зелената, но и как на представителе сяньчжоуского лисьего народа в принципе. — Я не могу забыть, понимаешь?! — вскричал он. — Все, что между нами произошло… Зачем? Зачем ты преследуешь меня?! Что за грязная уловка! Оставь меня в покое! Я уже сказал, что все это время притворялся! У меня нет ни капли симпатии к такому монстру, как ты! — Разве я был для тебя монстром, Цзяоцю? Хулэй медленно опустился на все четыре лапы и с усилием поднял одну, указывая когтем через прутья в сторону загнанно дышащего лиса. — Я был честен с тобой. Я до сих пор сожалею, что держал тебя рядом. Моей ошибкой было взять тебя в заложники. Мне следовало убить тебя еще в тюрьме, как только я взглянул тебе в глаза и понял, что ты не такой, как та безволосая обезьяна или твоя полукровка-генеральша. Но я позволил тебе узнать меня. Увидеть меня. Как когда-то это сделала Уянга. Хулэй печально покачал головой. — А ты отверг меня. — Отверг? — Ты можешь врать мне, но не самому себе. Может, в душе ты был не согласен с тем, как меня истязали, — но ты не думал о том, чтобы дать мне жить. — Н-нет… Нет! Он не хотел никаких убийств! Это ведь даже было не в его власти! Он и на войне-то был доктором, а не солдатом, что уж говорить о том, чтобы своими руками лишить жизни практически бессмертного борисинского вожака. — Значит, твоей целью было заново засадить меня в тюрьму и закрыть глаза на то, какие еще пытки надо мной будут совершать в это время. Ты бы совершил сделку с совестью, да, Цзяоцю? Раз у меня есть Алая Луна, значит, я все равно выживу, так? Но я не намерен вечность гнить в неволе! Неужели ты верил, что я соглашусь на такую судьбу повторно, только чтобы ты смог иногда играть в дерзкого волчонка, как сейчас? Кха! Ха! Ха-ха! Никогда! Борисинец закашлялся, затем кашель превратился в хриплый смех, затрудненный давящим намордником. — Я не… Нет, совсем нет! Нет! Я так не думал! Цзяоцю в смятении вжался спиной в стену, чувствуя себя так, словно его только что вспороли наживую и пустили кровь, — в висках оглушительно стучало, щеки горели, а в животе наоборот закололо льдом, и подкосились ноги. В голове было слишком много мыслей, и вместе с тем ни одной, чтобы он мог осадить Хулэя, отплатить ему той же едкой монетой. Он мог только в неверии смотреть сквозь решетку, осознавая, что Хулэй прав. Именно так он и думал, и с каждой минутой, проведенной в этом подвале, он все меньше узнавал самого себя в том слабом, слезливом шепоте, что слетал с его губ. — Мне нравилась моя жизнь. Я был счастлив на службе у Фэйсяо. Зачем ты меня похитил? Ничего этого бы не было! — В моем плане были изъяны. Я признал это. А ты теперь возвращайся к своей прежней жизни. Сомневаюсь, что твои дружки стали относиться к тебе по-другому. — Не получится. Уже ничего не будет, как прежде. — Возможно, ты используешь свой опыт во благо. Вы, лисы, думали, что сбежав от волчьих хозяев, вы нашли свободу, — но это не так. Альянс точно так же держит вас в подчинении, разве что вместо кнута показывает сладкую кость, — Хулэй оскалился. — Твои генералы отдают приказы, а вы бросаетесь вперед по команде, как слепые щенки. Не важно, черной или белой ты считаешь свою сторону, Цзяоцю. Чтобы вырваться на волю, надо быть хозяином самому себе. Только если твоя цель не в том, чтобы всю свою жизнь пресмыкаться, как слизень Мок Ток. — Мок Ток мертв. И все остальные тоже. Ни один борисинец не смог добежать до яликов, — обронил Цзяоцю, видевший переданные Моцзэ сводки об операции по зачистке. Пока их вожака увозили, бывшие подчиненные Хулэя рассеялись по сублокации, пытаясь ускользнуть от преследовавших их людей Цзин Юаня, но без спавшей с них маскировки они больше не могли прятаться среди жителей Лофу. Их отловили одного за другим, загоняя в углы, по одному отрезая от собратьев и поднимая на копья и алебарды. Фэйсяо лично засвидетельствовала, что от волков бесполезно ждать признаний и секретов, поэтому Облачные Рыцари без колебаний уничтожали их на месте. Старик с разодранным ухом заколол сам себя, чтобы избежать позора, — его предсмертные проклятия услышал подоспевший Моцзэ. Мок Тока преследовали Безымянные, и Первопроходец своей рукой уложил главного зачинщика беспорядков прицельным ударом промеж глаз. Все маячки были собраны и деактивированы, и с дрейфующего неподалеку Сяньчжоу Юйцюэ верховная прорицательница доложила, что никаких других подоспевших на выручку стай, на которые так надеялись борисинцы, замечено не было. — Наш славный воинский род перестал существовать, — с горечью признал вожак. — Моя вера в обратное помешала мне выбрать правильную стратегию. Видишь, я тоже могу быть слеп… Спасибо, что рассказал мне новости. Ты не был обязан этого делать. — Я-я тоже способен на уважение, — сглотнул Цзяоцю. — Послушай, Хулэй! Завтра тебя будут судить. Маршал Хуа прибыла на Лофу. — Хуа здесь, значит? Стоило ожидать. Раз та женщина поражена марой, Хуа не допустит, чтобы ее авторитет… Впрочем, нет нужды волноваться обо мне. Я принял поражение, а их суд меня мало интересует. Что тогда, что сейчас. Цзяоцю вспомнил: Цзин Юань и Хуайянь говорили, что в тот раз Хулэй отказался вести диалог с обвинителями после того, как услышал, что в зале отсутствует победившая его тогда мечница Цзинлю. — Когда тебя окружили, ты не стал сражаться, потому что я не выполнил обещание? Это все из-за меня? — в сухом горле противно запершило. — Ты знал, что я приду к тебе, и ты сделал так, чтобы я знал, где тебя найти? Только потому что я отверг тебя? Лис сделал шаг к клетке, где к прутьям все еще прижималась когтистая лапа. По подземелью пролетел леденящий ветерок, и в темных углах тревожно замерцали бирюзовые тени хелиоби. Цзяоцю тоже резко забеспокоился и, словно обжегшись, отдернул протянувшуюся было навстречу лапе ладонь. — Это было глупо! Мне плевать! Он почти добежал до лестницы к выходу на одном дыхании. — Цзяоцю… — донеслось до него из черной глубины. — Ты не пожалел, что пришел ко мне? — Пожалел? — он запнулся на последней ступеньке. Под ложечкой тоскливо засосало. — О да. Еще как.

***

Охотясь, борисинцы полагались в первую очередь на обоняние. Любое сражение порождало целый сонм различных запахов: животный нюх различал копченый дым лагерного костра, затхлый смрад раненых, кисловатый страх, приставший к пыльным грязным доспехам, и терпкую упрямую решимость, с которой Зеленат, Журавли и Красная песнь брались за оружие, поймав очередной сигнал о помощи с порабощенной планеты. Историй о жестокости и беспощадности борисинцев существовало бесконечно много. Однажды Хулэй в одиночку уничтожил целый отряд Облачных рыцарей из Красной песни, напав на их стоянку под покровом беспросветной чернильной ночи. Рыцари даже не успели зажечь сигнальных огней: казалось, их атаковала сама тьма, внезапно отрастившая острые как бритва клыки. Ориентируясь по одному лишь запаху, Хулэй раскрошил в своих челюстях один за другим черепа всех воинов, выхватывая их из темноты и растворяясь в ней же. Выжил лишь один целитель, затаившийся среди медленно коченеющих трупов. Когда на место трагедии прибыло подкрепление Зелената, тот уже почти задохнулся от клубившегося вокруг кровавой бойни люпотоксина. — Альянсу Сяньчжоу несказанно повезло, что Мастер Меча с Лофу смогла победить это чудовище, — подытожил генерал Хуайянь, сочувственно поглаживая седую бороду. — Многое поменялось… Мара не щадит никого. Глава Чжумина явно намекал на то, что бывшая героиня Цзинлю теперь и сама оказалась на скамейке подсудимых, как и ее старый враг: ее и ее пособника-чужеземца должны были в это же время держать под стражей на Юйцюэ. Цзин Юань, однако, только сдержанно улыбнулся, хотя от этой скрывающей улыбки у Цзяоцю зашевелились волосы на макушке. — То, что случилось с моей наставницей — большая трагедия, генерал Хуайянь. Однако, не к месту обсуждать ее здесь и сейчас. В этот раз мы своими силами одолели Хулэя, а разрушения, им причиненные, остались минимальными. Поздравим лучше госпожу Фэйсяо, господина Моцзэ и, конечно же, господина Цзяоцю с их заслуженной победой. — Вся слава должна по праву достаться нашему Цзяоцю! — Фэйсяо от души хлопнула мгновенно стушевавшегося лиса по плечу. — Мы с Моцзэ всего лишь нанесли последний удар, но Цзяоцю — он герой! Не только спасся целым и невредимым, но и уничтожил весь их боевой дух! — И карта передатчиков оказалась крайне полезной, — добавил Моцзэ. Цзяоцю вымученно кивнул и постарался изобразить что-то соответсвующе-горделивое на лице, хотя губы норовили предательски задрожать. Ему не дали выбора, идти на суд или нет: Яньцин примчался в Комиссию по алхимии не только с приглашением Цзин Юаня, но и с самими Фэйсяо и Моцзэ лично. Фэйсяо лучилась таким энтузиазмом, подбивая его пойти увидеть своими глазами, как разделаются с его обидчиком, что сложно было вставить хоть слово о недомогании или несварении желудка. В то же время, он чувствовал на себе суровый изучающий взгляд Теневого стража, и хотя он знал, что Моцзэ не мог его ни в чем подозревать, а его кажущаяся мнительность и взгляд исподлобья были лишь последствием его травмирующего прошлого в рядах Санктус Медикус, он все равно чувствовал себя, как на допросе. Потому что пусть Моцзэ пока что ни в чем его не подозревал, но был бы прав, если бы заподозрил, — всю дорогу Цзяоцю украдкой сжимал пальцы в кулак, вспоминая протянутую к нему сквозь прутья лапу, а в голове эхом отзывались слова Хулэя. «А ты отверг меня» Цзяоцю, Цзяоцю… Что с тобой творилось? Почему ты так противился неизбежному? Ты ведь сообразительный лис, умнее многих! Почему же сердце так томительно сжималось, стоило вспомнить полный затаенной боли голос и покорно опущенную перед ним косматую морду? Зал суда, куда Фэйсяо за руку втащила своего целителя, был похож на боевую арену, с местом для пленника в самом центре и возвышающимися рядами трибун по кругу. Для генералов предназначались отдельные кресла напротив пока еще пустых подмостков. Недалеко от входа Фэйсяо встретили Цзин Юань и Хуайянь, заведя разговор о побежденном волке, и Цзяоцю, быстро пробормотав несколько дежурных комментариев, чтобы те его извинили, оставил их и далее обсуждать его подвиг уже без его личного участия. Моцзэ вызвался сопровождать его, но, на счастье, хранил молчание. Лис заметил позади одного из кресел светлый хвостик с заколкой-ласточкой: исполняя свои первоочередные обязанности лейтенанта, Яньцин занимался подготовкой к процессу, хотя и очень хотел послушать генеральскую беседу, судя по его жадным взглядам в их сторону. С другого конца трибун ему помахали Безымянные. Носом он также уловил благовония Линши, но уже не стал вертеть головой в поисках видьядхары. Уши невольно прижались к голове. Он должен был догадываться, что его присутствие притянет к себе всеобщее внимание, ведь все будут непременно сочувствовать главной жертве борисинцев, — но такое внимание заставляло его только сильнее изводиться и нервничать. Все вокруг, весь этот суд казался ему кричаще-пафосным и неправильным, а потому он хотел только спрятаться в самый дальний угол, а еще лучше раствориться в тенях, как это умел Моцзэ. — Моцзэ, у тебя есть с собой лишние Облачные Гимны? — Зачем? — удивился Моцзэ. — Боюсь, что мне может стать нехорошо на процессе, — шепотом соврал он. — Хочу иметь возможность уйти незаметно. Чтобы не отвлекать генералов. — А, понял. Не волнуйся, Цзяо. Я вступлюсь за тебя. Цзяоцю согласно покивал, пряча в рукав бумажку с заклинанием невидимости. Но воспользоваться ею и улизнуть не успел. Раздались фанфары от Облачных стражей. Лис развернулся: он не заметил, в какой момент генералы успели занять свои места, но теперь все их взгляды были обращены на суровую, одетую строго по военной форме среброволосую женщину с золотыми когтями на шелковых перчатках. Маршал Хуа величественно опустилась в заискивающе отодвинутое Яньцинем кресло и равнодушно, даже как-то скучающе обвела взглядом зал и трибуны. Ястребиный глаз под густой челкой холодно остановился на подмостках. — Где преступник? — зевнула она, прикрывшись когтем. — Ведите уже. Стражники налегли на рычаги, открывая люк в полу. Через люк в центр зала поднялась каменная плита, на которой, затянутый всеми возможными цепями, как вяленый окорок под потолком кладовой, нехотя преклонил одно колено ощетинившийся Хулэй. Лисичка Хохо и еще одна незнакомая судья замерли у краев плиты за его спиной, держа наизготовку полыхающие астральным пламенем копья. Цзяоцю невольно съежился на своем стуле. Хулэй не искал взглядом никого в зале, но все равно лис чувствовал невероятное волнение, не в силах отвести глаз от сгорбленного загривка и раскрытой пасти, откуда срывались натужные хрипы. Другая судья отложила копье и развернула свиток, заново оглашая все тысячелетние преступления борисинского вожака. Маршал Хуа помрачнела и застыла в своем кресле с непроницаемым выражением. Фэйсяо зорко следила за каждым движением пленника. Цзин Юань, с его приклеенной улыбкой, внимательно слушал обвинения. Сдвинувший брови Хуайянь выглядел так, будто уже вынес свой вердикт. Впрочем, было понятно, что абсолютно все присутствующие и без того уже знали, каким будет исход. Никто в здравом уме не ожидал, что после пожизненного заключения и повторного побега Хулэю вдруг предложат обсудить какие-либо альтернативные условия. Однако гнетущее присутствие маршала заставляло Цзяоцю волноваться. Вряд ли бы госпожа Хуа проделала такой путь, только чтобы поностальгировать о делах семисотлетней давности. Маршал вообще редко появлялась где-то кроме закрытых генеральских собраний, так что дело Хулэя должно было быть для нее не просто правосудием. Цзяоцю снова посмотрел на нее: в ее каменной фигуре невозможно было прочитать ни капли эмоций. Судья закончила прибавлением новых пунктов: побег, убийства Облачных рыцарей и нескольких гражданских, нарушение условий прежнего приговора, попытка свержения власти (на этих словах Хуа едва заметно приподняла бровь, а Цзяоцю отвел глаза — это ведь с его слов судьи добавили к списку преступлений их разговор в спальне, когда Хулэй рассказал, что на завоеванных кораблях планирует установить контроль стаи), и наконец — моральный и физический ущерб, причиненный уважаемому дипломату с Яоцина как лично Хулэем, так и его пособниками. Лис потер уже зажившее плечо и коснулся ключицы. Он был готов простить ему физическое насилие, однако, оценить моральный ущерб было куда сложнее. Он начал думать, что за неделю слишком привык называться рабом, щенком и лисьим отродьем, потому что эти слова потеряли всякую оскорбительность, стоило ему понять, что борисинцы попросту не знали ничего другого, и дискриминирующие высказывания никак не мешали Хулэю при этом защищать его от нападок Мок Тока и считать его своим… кем бы он там его не возомнил, в общем. С другой стороны, если считать за моральную травму те чувства, что заставляли лиса сейчас искать ему все эти оправдания, — подобное искупить было бы очень трудно. — Повелитель логова борисинцев, твоими руками было отнято несметное количество жизней, и ранее ты был приговорен к пожизненному заключению, — огласил Цзин Юань. — Ты попрал свой прежний приговор, и потому суд вынесет иной. У тебя есть, что сказать? Хулэй поднял морду и окинул генералов презрительным взглядом. — Я уже слышал все это семьсот лет назад. Меня не интересуют ваши высокопарные слова. Хуайянь и Фэйсяо предупреждающе наклонились вперед. — Вы можете выносить мне любой приговор, — прохрипел он, неприязненно метя хвостом. — Однако не ожидайте, что я соглашусь с вашим обвинением или раскаюсь, умоляя о пощаде. В этом мире всем народам приходится бороться за свое место. И вы посчитали себя вправе меня судить за мою борьбу. Но это всего лишь природные законы выживания. Маршал Хуа поднялась со своего места. Золотые когти перчаток неумолимо сверкнули на рукояти меча. — Законы Творительницы Чумы — не более чем ересь под копытом священной Охоты. Враг нашего альянса, не единожды угрожавший нашей безопасности, и доказавший, что имеет здесь личные мотивы, не может называть это борьбой за выживание, — отчеканила она. — Хулэй, твои действия не знают оправданий. Само твое существование представляет опасность для альянса, поскольку взамен одних преступников появятся и другие, кто попытается вновь освободить тебя. Она подошла ближе к краю трибуны. — Есть ли в зале кто-либо, кто считает, что подсудимый Хулэй достоин жизни? В зале повисла напряженная тишина. Цзяоцю почувствовал на себе взгляды: маршала, генералов, Моцзэ, всех остальных друзей и знакомых. Хулэй наклонил голову. Цзяоцю пробрала дрожь. Глазная прорезь в нефритовом наморднике обратилась точно в его сторону. Вопрос ударил по нему, как молот Клипота. Он знал, что его мнение ничего не изменит, и что вообще не обязан отвечать вслух, но чувствовал, что его испытывают. — Я… — он сглотнул. — Хулэй совершил много ужасных вещей. Я уверен, что наказание неизбежно. Но… — Мы услышали главного пострадавшего, — оборвала его Хуа. — Достаточно. Ни у кого нет возражений. Она оставалась неподвижной несколько секунд, в оглушительном молчании зала постукивая когтями по мечу. — Суд вынес приговор, — наконец громогласно объявила она. — Держать далее Хулэя в Доме Кандалов сопряжено с чрезвычайными рисками. Я пересмотрела свое предыдущее решение относительно договора с представителями лисьего народа. Мера наказания в отношении подсудимого Хулэя изменена. Преступник слишком опасен, а потому будет казнен. Если бы Цзяоцю не сидел, он точно бы пошатнулся на вмиг онемевших ногах. Смертная казнь? Как смертная казнь? Он ожидал возобновление пожизненного заключения, более жестоких ограничений, добавочных пыток, может быть, но это… — Приговор будет приведен в силу завтра днем. Моцзэ наклонился к его уху, но Цзяоцю едва слышал его. Все его внимание было обращено к Хулэю, которого в этот момент опускали вместо с платформой обратно под люк. Хулэй смотрел на него, не отрываясь, но Цзяоцю не чувствовал в его позе ни злости, ни отчаяния — только странную обреченную удовлетворенность. Как будто он заранее знал свой будущий вердикт, еще когда лис увидел его скрюченным на каменном полу клетки. Цзяоцю не хотел думать о том, что он тоже догадывался, что приговор маршала будем именно таким, — просто выбрал быть надменно-слепым ради собственных глупых надежд. Он остался сидеть неподвижно, когда зрители начали постепенно покидать зал. Моцзэ и Яньцин, а потом и Безымянные, — все пытались что-то ему сказать. Он видел на их лицах сопереживание, но иного сорта, не того, что Хулэя лишат жизни, — нет, наоборот, ему сочувствовали, что приговор исполняется слишком поздно. Поэтому Цзяоцю лишь кивал, как заведенный, и сожалеюще отмахивался. Ему нужно было время. Когда мимо него прошла маршал Хуа, она на мгновение задержала шаг. — Ты что-то скрываешь, но я думаю, что я не захочу услышать твоего признания. Так что промолчи. Не позволяй этой слабости взять над тобой верх. Черная перчатка легла на его плечо, как птичья лапа. В этом жесте не было жалости или ободрения, только холодный расчет и грозное предупреждение. — Мы, как альянс, сильны, поскольку умеем выбирать правильные стороны, — с намеком жестко процедила маршал. — Не забывай об этом, целитель Зелената. Цзяоцю вздрогнул и вскинулся, но она уже отошла поговорить с Фэйсяо, оставляя его в одиночестве с собственными мыслями. Маршал предупредила его, чтобы он не пытался переходить ей дорогу? Она думала, что он попытается совершить какую-то глупость? Решила дать ему второй шанс? Он чем-то выдал себя? Или просто перенервничал? Розовый мех болезненно натянулся в царапающих кожу когтях. Проклятый Лань… И что ему теперь было делать?!

***

Смертная казнь для бессмертного волка. Звучало, как парадокс, — если бы Цзяоцю не знал доподлинно, что у альянса есть один верный способ избавляться даже от самых живучих порождений Яоши. — Сожжение во вселенском звездном огне… Это будет самоубийственный ялик с билетом в один конец. Прямо к раскаленной звезде. — То, что маложивущие виды называют «бессмертием», — всего лишь слова. Ничто не способно существовать вечно. Неслышно подошедшая Линша остановилась рядом с лисом у края деревянного помоста, обращая взгляд на пенящиеся гребни видьядхарского моря. — Судьи Чжумина никогда бы не стали откладывать ликвидацию такой злокачественной опухоли, как Хулэй, целую тысячу лет. Нехорошо так говорить о своей родине, но мое изгнание и вынужденная работа на другом корабле, напротив, позволила мне увидеть многие несовершенства Лофу в новом свете. Может, Яоцин и Лофу посчитают Чжумин слишком категоричными, но на Чжумине бы никогда не допустили такой беды, как заговор Санктус Медикус или тюремный бунт. — Разве не на Чжумине множество людей погибло от проклятых мечей потерявшего рассудок кузнеца, госпожа целительница? — Верно. Однако Облачные рыцари Чжумина покончили с преступником в ту же ночь. Никаких путей отступления, сажаний за решетку и прочих выдумок. — Хулэй был врагом всего лисьего народа. Не только граждан Яоцина. Это была большая политика- — И именно лисий народ не позволил Мастеру Меча прикончить его. Естественно, запертый далеко от Яоцина, Хулэй превратился в отличную пугалку. Как же еще укладывать непослушных детишек спать, если им некого будет бояться? — скривила губы видьядхара. Цзяоцю промолчал. Он своими глазами видел бесчисленные файлы об анализах биоматериала пленного борисинца и не мог делать вид, что не знал истинную причину подобного «трусливого», по мнению Линши, решения. В чем-то Линша была права. Это действительно было трусостью с их стороны. Заковав Хулэя в цепи, чтобы иметь возможность без страха вонзать скальпели в вены и резать мясо, их ученые ничем не отличились от Самдана и Ван Хана, державших Цзяоцю по рукам и ногам, или Мок Тока, всегда уличавшего момент, чтобы ударить его, когда он был крепко связан и беспомощно валялся на земле. — Вы не боитесь дерзких слов? — хмыкнул он. — Все же я был главным пострадавшим от лап Хулэя. А если вы нанесете мне еще более глубокую психологическую травму своей «пугалкой»? — Бросьте, доктор Цзяоцю. Я наблюдаю за вами достаточно. Вы не жертва. Наверное, это и хорошо, — это как раз спасло вам жизнь. Вы ведь знаете, что культура борисинцев диктует уважение к силе, и это не обязательно грубая сила мускулов? Линша вальяжно погладила круглый бок хрюкнувшего у нее на руках клыкопира. — Вы достаточно поправились, чтобы спорить со мной и обманывать меня взбитой пустой постелью. Так что нет, я не думаю, что могу вас травмировать. Однако, я хочу вас уберечь от вашей же горячности. Хулэй давно отжил свое время. Неважно, насколько правильным или неправильным вы считаете такой исход, он единственный. Отпустите свою личную обиду на Хулэя, и вам станет легче. — Вы считаете, что я… обижен? Обижен на своего похитителя? На военного преступника, тирана моих собратьев? Линша невозмутимо кивнула. — Именно так. Вы обижены на Хулэя, потому что ваши представления о нем из детских сказочек и домыслов не совпали с реальностью. Вам хочется, чтобы он вел себя иначе, чтобы вас не мучила совесть. И вы все еще пытаетесь себя в этом убедить, — она подняла бровь. — Я не осуждаю ваш эгоизм, но это опасно, Цзяоцю. Ваше нежелание увидеть его таким, какой он есть, и дальше будет толкать вас на рискованные поступки. — Например? — Цзяоцю все так же смотрел мимо нее на гребни волн, но внутри весь напрягся. Стиснутый кулак уперся в перекладину ограждения. — Например, вы захотите повторить свою вчерашнюю вылазку. — Я выходил подышать воздухом. Не понимаю, к чему вы клоните. — И так подавились кислородом, что когда вернулись, еще долго не могли отдышаться. Нет нужды скрываться. Я слышала, как вы потом стонали и плакали за дверью. — А это уже вторжение в мою частную жизнь, госпожа Линша, — он нахмурился и скрестил руки на груди в защитном движении. — И нарушение врачебной тайны. — Генерал Цзин Юань назначил меня новым мастером котла в Комиссии совсем не для того, чтобы я была образцом профессиональной этики. Клыкопир заворочался у нее на руках, и она отвлеклась, баюкая зверька и почесывая за короткими трепещущими крылышками. Цзяоцю прикусил губу, не отрывая глаз от синего горизонта. — Однако я не пытаюсь вас пристыдить или затравить, не поймите меня неправильно, — добавила она из-за его плеча. — Как я уже сказала, вы не жертва, а потому и меня тоже не испугаетесь. Всего лишь прошу вас не поступать слишком уж безрассудно. — И что это должно значить? Он наконец повернулся к ней лицом, но Линша только ускользающе улыбнулась, стреляя змеиными зрачками из-под челки. — Я верю, что Хулэй понесет свое наказание в срок, и что вы не станете этому препятствовать. И да, доктор Цзяоцю! Воспользуйтесь, пожалуйста, дверью, как соберетесь уходить. Мне жалко цветы на клумбе. Аромат курительных благовоний и сонное похрюкивание растворились во взъерошившем шерсть ветерке. Цзяоцю, помедлив, разжал кулак. Свадебный оберег Уянги хрустнул потрескавшимися бусинами. Безотчетливо, он вновь повторил пальцем узор шнурков, там, где они завязывались в имя борисинского мужа. «Хулэй-хан» У пристани, где он стоял, покачивалось несколько челноков, принадлежавших членам Комиссии и перевозивших аптечные грузы между куполами. Цзяоцю подтянул один из них поближе, опустился на колени, открывая дверцу кораблика, и бережно завязал плетеный ремешок на одном из рычажков приборной панели. Затем он нажал на кнопку, включая двигатель, и, сняв предохранитель с автоматического навигатора, ввел новые координаты. Обычно погребальные кораблики церемониально запускали с верхних портов, но для этого пришлось бы заполнять слишком много официальных разрешений и попадаться на глаза слишком большому количеству робоптах. Здесь же вряд ли бы кто-то хватился одной маленькой лодочки, да и мало ли подобных яликов давали сбой и покидали свои маршруты, случайно перехватив какое-то вирусное уравнение. Получив смену направления, челнок послушно задраил люк и разогнал хвостовое кольцо, устремляясь вверх в синеющую вышину. Он быстро исчез за облаками, покидая пределы Лофу и отправляясь дрейфовать в тихий бескрайний космос, но Цзяоцю еще долго смотрел ввысь, в компании мерного шума прибоя и изредка долетающего по воде далекого воя недремлющих Мерзостей. Хулэй… Я больше не могу скрывать, что со мной что-то не так, Хулэй. Слишком много глаз, слишком много слов. Я свободен, но как будто все больше решеток опускается со всех сторон, и я мечусь, словно это я — загнанный зверь, на которого идет охота. И в этом твоя вина, Хулэй. Твоя вина, что я теперь предатель еще и всего Сяньчжоу. Да простят меня Фэйсяо и Моцзэ..!

***

В сердце противно ныло. Это было похоже на больной зуб, воспалившийся среди ночи, — он не давал покоя, заставлял ходить взад и вперед по комнате, хлестая себя хвостом по бедрам, как ярмарочный лев, стискивать челюсти и раздраженно ворчать. Но если зуб можно было вылечить или просто вырвать, на крайний случай, то что делать с поселившимися внутри него чувствами Цзяоцю совершенно не знал. Он притормозил у окна своей палаты. Снаружи стемнело, но он был полностью одет, а смятая кровать уже успела остыть. Сначала он решил, что назло Линше не станет оправдывать ее странных предсказаний, а самым обыденным образом ляжет спать, заснет здоровым сном и наутро сам над собой посмеется, каким он был нежным, что снова повелся на бредни Хулэя. Если он догадывался, что его осудят на казнь, он бы попытался всеми способами этого избежать. А значит, все, что он наговорил Цзяоцю, было лишь жалкой попыткой разжалобить его и заставить его помочь ему сбежать! И Цзяоцю и так уже сделал ему последнее одолжение, сдержав свое обещание о погребальном обряде для Уянги. Он подбадривал себя этим весь вечер, и все же так и не смог сомкнуть глаз. Преувеличенная бравада осыпалась, как желтые листья мары, стоило ему мысленно вернуться в тот момент, когда их ладони почти что соприкоснулись через железную решетку. Хулэй не убеждал его ни взломать замок, ни послать какой-либо сигнал, ни даже просто заступиться за него в суде. «Я принял поражение», — единственное, что он ему сказал. «Нет нужды волноваться обо мне». — Вот же подонок! Цзяоцю взвыл и вскочил с места. — Чертов пес! Он сделал шаг к окну, но все же потом открыл дверь, проскальзывая мимо пустых других палат. — Ты не можешь играть в благородство сейчас! Повторный путь до Сада Безмятежности не занял много времени. Сморенная чрезвычайным напряжением и свалившейся ответственностью, Хохо задремала прямо за столом на боевом посту у Башни подавления, подложив под щеку свою тканевую шапочку. Этот огражденный ширмами павильон на вершине холма Цзяоцю уже успел изучить вплоть до последнего иероглифа на обережных талисманах, пока прошлой ночью ждал возвращения стражниц-ауруматонов, чтобы сдать им самоназначенные полномочия охранника. Прячась между ширмами, он подошел ближе к спящей судье. Ее хвост, свернутый калачиком на краешке стула, на удивление был обычного зеленого цвета: то ли заключенный в нем хелиоби тоже завалился в спячку, то ли она сама временно переместила своего подопечного куда-то еще, чтобы он не мешал. Цзяоцю не смог удержаться от профессиональной галочки: Хохо настолько уютно устроилась, что гигантские мешки под ее глазами немного рассосались, уступая место легкому живому румянцу на скулах. Что ж, это было ему на руку. Судья мирно спала, и ее дружка с ней рядом не было. Он не был уверен, что смог бы водить за нос астральное существо, подобное господину Хвосту. «Мне очень жаль», — мысленно извинился он перед дважды подло обманутой им крошкой, пусть она об этом и не догадывалась. «Я ужасный человек» Он задержал дыхание и двумя пальцами дернул замок ее сумочки, валявшейся на столе рядом. Оттуда, как и в прошлый раз, с шуршанием посыпались бумаги и ключи, — Цзяоцю ловко выхватил тот, что Хохо прежде чуть не оставила на земле, и так же воровато вернул все на место. Судья не проснулась, только шмыгнула носом, сдувая с глаз свесившиеся кудряшки. Он спрятался обратно в тень и сделал шаг к Башне. Ауруматоны все так же неподвижно охраняли вход. Пути назад уже не было, так что он достал из-за пояса складной веер и вздохнул. Выдранное из веера перышко легло в ладонь и затем вспыхнуло огнем, вспархивая, как живое, и улетая прочь от Башни в кусты. Там оно замерцало ярче, привлекая внимание стражниц, то затухая, то разгораясь вновь, имитируя дрожание беглого призрака. Ауруматоны вскоре заметили наживку. Они промаршировали мимо его укрытия прямо к завлекающему огоньку. Цзяоцю, воспользовавшись моментом, шмыгнул в противоположную сторону и удачно проник внутрь Башни, прежде чем машины вернулись на свое место, распознав в опасном рыжем хелиоби всего лишь воспламенившееся перо. Лязг шестеренок у входа окончательно отрезал ему дорогу к отступлению. Цзяоцю поправил на плечах новое багровое чанпао, скромно подаренное друзьями взамен того, что с него сорвали в плену, и уже знакомым образом зажег все те же настенные факелы. — Что ты здесь делаешь? — Нет, это что ты здесь делаешь? — эхом отозвался Цзяоцю. Свернувшийся в углу клетки Хулэй поднял голову. — Я не могу поверить, что ты сдался! Неужели у тебя и правда нет другого плана, кроме как спокойно ждать, пока тебя казнят?! — Цзяоцю, — борисинец кашлянул, как будто подавился неверящим смешком. — Ты сделал все, чтобы меня поймали, — а теперь ты не хочешь, чтобы я сидел в клетке? — Да! Потому что я больше не вижу в тебе того вожака и безжалостного воителя, от одного имени которого мы, лисий народ, замирали в страхе! Поражение это одно, но они просто убьют тебя, — а ты даже не пытаешься сбежать! Разве это не позор для воина — такая бесславная смерть? — А ты, значит, заботишься о моей чести? Хулэй подошел к решетке с другой стороны. — Ты готов помочь мне умереть достойно, Цзяоцю? Волчий вожак насмешливо гаркнул, — а потом его лапа резко протиснулась сквозь прутья и схватила Цзяоцю за запястье. Он пискнул. Хулэй ударился лбом о решетку, прижимая его руку к своей груди так, что в ослабевшие пальцы гулко и упруго забилось мясистое борисинское сердце. — Тогда сломай мои кости, маленький отважный доктор, и достань мое сердце этой самой рукой. Разорви мою грудь и вырви оттуда Алую Луну, освободи ее мощь, — и так я найду свою достойную смерть. Как тебе такой вариант? Хватит у тебя смелости, чтобы поглотить Луну? Выдержит ли твое хрупкое тело? Или ты не справишься и дашь ей сеять ужас и страх среди собратьев? Цзяоцю рефлекторно зарылся пятерней в пушистую длинную шерсть, пытаясь оттолкнуть, но вместе с тем не разжимая ладони. Слова Хулэя застали его врасплох, и он не знал, что и думать, — это звучало абсолютно дико и противоестественно, но что-то такое же уродливое, как пульсирующая ядовитая опухоль под ребрами напротив, мешало открыть рот. — Н-но я не… — Ах, я вижу. Все никак не можешь перестать волноваться за своих несчастных дружков, пусть и пробрался ко мне им наперекор, — Хулэй выдохнул. — Оставь. Я не говорил с тобой всерьез. Алой Луне суждено погибнуть вместе со мной, я уже принял это решение. Другой рукой Цзяоцю сжал решетку почти что раздосадованно. — Ты хотел убедить Фэйсяо принять Алую Луну, там, в порту! В этом был твой план с самого начала, разве нет? Почему она? И почему ты передумал? — спросил он. — Ты ведь уже однажды грозился сам себя убить, лишь бы Луна поработила всех лисов? Хищный оскал пропал со звериной морды, и Хулэй, надавив на его запястье, заставил его разжать руку и обреченно сел на каменные плиты. — Так я думал, верно. Когда ты подтвердил, что твоя генеральша хочет излечиться от лунного озверения, я догадался, что она из моей стаи. Я перестал вести Поглотителей Луны по охотничьим угодьям задолго до ее рождения, но еще когда я был вожаком, по моему приказу воины зорко наблюдали за нашими боевыми рабами. Мало кто мог пережить одно или два обращения, лучшие шаманы бились тщетно — никто не наследовал благословение Хозяина Бессмертия в достаточной степени, чтобы залечивать подобные раны. — Впервые я увидел Фэйсяо на операционном столе, — проронил целитель. — Она была при смерти после того, как, по словам людей Юэюй, «потеряла рассудок» и перебила всех, кого только смогла найти живым. Ее словно разорвало изнутри. Я долго не мог понять, как с такими тяжелыми ранениями она смогла поправиться в рекордные сроки. — Борисинская кровь пробудилась в ее жилах, — согласился Хулэй. — Должно быть, шаманы стаи все же нашли способ. Я решил, что она и есть дочь Луны. — Кто? Волчий вожак вздохнул. — Среди Поглотителей Луны была легенда. Я уже говорил тебе о лорде Дуране и леди Тушань, заключивших древний союз между беженцами Вердантии. Тушань рано погибла, но те, кто остался предан Волку-отцу, пронесли сквозь космос остатки ее памяти. В том числе и ее обещание Дурану, что их священный союз однажды будет возрожден руками их наследника, кто будет одновременно хитер и изворотлив, как лиса, и силен, как борисинец. Все великие вожаки, кто владел Алой Луной после смерти Дурана, искали такого полукровку, чтобы испытать его и передать ему власть. Саран на нашем языке означает яркую луну. Таким именем по легенде должен быть наречен наследник. — Выходит, ты рассчитывал, что Фэйсяо стала бы новым вожаком борисинцев? Вместо тебя? Не думаешь, что она первым же делом перебила бы их всех, дай ты ей такую силу? — Для меня это было неважно. Вначале, — Хулэй повел плечом. — Вожак вольна поступать так, как считает нужным. Это тоже демонстрация силы. Если чтобы принять своего внутреннего волка, ей бы потребовалось убить всех остальных, то пускай. Впоследствии их заменили бы другие. Но затем я передумал. Из-за тебя. — А я-то тут причем? — удивился Цзяоцю. — Ты напомнил мне об Уянге. Я подумал о нашей стае, когда мы завоевывали бескрайние степи одной из встречных планет. Уянга была рядом со мной, и волки слушались ее так же, как если бы она говорила моим ртом. А мои сыновья оставили свои стаи на время, чтобы почтить новую мать и получить благословение на богатую охоту. Я вспомнил запахи обжитых шатров и лай малых щенков. — Ты подумал о семье? — Я вспомнил каково это, — иметь семью. Тысячи борисинцев-воинов в охотничьих стаях прославляют имена своих жен и щенков, и еще больше ждут их победных возвращений. Алая Луна не стоит таких жертв. Возможно, нынешние волки действительно изменились и уподобились хилым лисицам, но именно поэтому в Луне больше нет смысла. Если они хотят продолжить путь завоевания, им придется найти более подходящий своему времени источник силы. — У тебя было много детей? Волчата, или были другие… лисицы? — задал вопрос Цзяоцю. Спросил — и почувствовал, словно голодная пиявка присосалась где-то совсем рядом с ухнувшим мимо ритма пульсом в груди. Неужели он ревновал? Он ревновал Хулэя? Впрочем, ничего удивительного, он и без того уже опустился на самое дно по меркам любого здравого лиса. — Приносить стае новых сильных щенков — одна из обязанностей вожака, — фыркнул тот. — Это не имеет ничего общего с их матерями или выбором эхнэр. Все мои сыновья отправились на свою собственную охоту, как только выросли достаточно, чтобы вести за собой отряды. — Ты любил их? — Я помню их имена. Для Волка-отца этого достаточно. Хотя за семьсот лет все другие мои воспоминания о тех щенках почти истлели. Хулэй в раздумьях почесал подбородок и назвал несколько имен, соотнеся с ними те внешние приметы, которые еще мог различить. Судорожный выдох исказил ниточку сжатых губ, и ногти с сожалением скребнули по металлу, — с пробравшим загривок холодком Цзяоцю осознал, что почти всех этих борисинцев он видел в боевых сводках Зелената. Большинство Фэйсяо зарубила лично. — Судя по твоей реакции, ты что-то знаешь. — Я видел гибель некоторых, — признался он. — Мне жаль. — Ясно. Я так и думал. Это не твое сражение, Цзяоцю, не бери ответственность за то, чего не совершал. Для моих сыновей это были достойные последние битвы. Против слов Хулэя, Цзяоцю горестно отвернулся. Хулэй мог сколько угодно говорить о боевой чести, но он видел, что трагическая весть о смерти детей отразилась в позе большого волка: морда опустилась ниже, когтистая лапа дрогнула, а белые уши заметно поникли. — У меня тоже, — глухо пробормотал Цзяоцю, крепче вцепляясь в решетку. Хулэй вопросительно посмотрел на него. — Я тоже… потерял кое-кого в бою, — с трудом выдавил он. — Он был Облачным рыцарем на службе у Фэйсяо. Отзвуки дождя, в серой утренней мгле хлеставшего по отсыревшим стенкам палаток и потускневшим серебряным доспехам, будто бы просочились сквозь толстый каменный потолок подвала Башни. Эта картина до сих пор преследовала его в самые одинокие ночи: полевой лагерь, уезжающий рыцарь на белом коне, трубные завывания военных рожков, утонувшие в сырой грязи сапоги, судорожно стиснутый в руке целительский монокль и конская уздечка — в другой, в слабой безумной попытке удержать, остановить, не дать оставить после себя одно лишь лживое обещание вернуться. Он ждал своего возлюбленного несколько дней, вскидываясь на любой звук снаружи и то и дело выбегая из лекарской палатки на мороз, чтобы с облегчением наконец рассмотреть на горизонте торжественно горящие на солнце остроконечные шлемы. Но на пятый день в опустевший лагерь вернулась одна-единственная пошатывающаяся от усталости и кровоточащих ран Фэйсяо, угрюмо посмотревшая мимо подхватившего ее целителя. Без всяких отчетов Цзяоцю понял, что больше в той битве не выжил никто. — И ты впредь решил заботиться только о ней? Хулэй обратил на него долгий взгляд, в котором Цзяоцю показалось, что он увидел тень понимания. Борисинец разделял его боль потери, пусть и не хотел этого показывать. — Не совсем. Я и правда стал ее персональным лекарем и пообещал найти ей лекарство от лунного озверения, но это не так благородно, как кажется. На самом деле я просто сбежал, поджав хвост. Дезертировал из армии, если угодно. Лис устало уселся с другой стороны решетки, прислоняясь спиной к стене. — Цель целителя — лечить раны и спасать жизни. Однако будучи военным доктором, ты вырываешь умирающих из лап смерти, чтобы они вновь вернулись к ней через пару дней, а то и меньше! — Таков ваш путь Охоты. Охота преследует и приносит жертвы. — Я понимаю. И я мог вылечить одного, двоих, троих, но спасти несколько жизней — ничто, когда весь мир вокруг в агонии. И я постоянно думал, стоит ли мне продолжать бороться? Или лучше позаботиться о себе? — Ты же доктор. Исцелить самого себя не должно быть проблемой. — Нет. Это и было корнем всех моих сомнений. Это совсем не просто, — Цзяоцю прижал уши к голове. — Так что ты решил? — Я хотел исцелить весь мир. Я думал, что зря увлекаюсь такими идеалистическими мечтами, ведь вражда Охоты и Изобилия продолжается столько, сколько живут сами Эоны. И все же Эоны, как и что угодно другое в этой вселенной, не вечны. И я понял, что каждая спасенная жизнь все равно помогает спасению мира. — И правда идеалистично, — хохотнул пленный волк. — Но любопытно. Ты очень любопытный экземпляр, Цзяоцю. Может ли быть, что и лисицы тоже изменились, вслед за борисинцами… — Все меняются. И я вижу это своими глазами. Ты сам изменился, Хулэй. Разве ты этого не заметил? — Хмпф. Мок Ток уже убедился, что я услышал об этом громко и четко. Как и ты тоже. Но не думай, что я воспринимаю это как комплимент. — Для меня это еще какой комплимент, — впервые за вечер, Цзяоцю слабо улыбнулся. Хулэй встал и сделал движение, как если бы хотел со всей силы налечь на решетку плечом, чтобы припугнуть осмелевшего лиса. Однако не доходя до нее вплотную, он вдруг добродушно залаял и его звериные губы растянулись в нестрашном оскале, — и для Цзяоцю, успевшего подобраться к борисинскому вожаку куда ближе, чем, он был уверен, это делал кто-либо еще, этот оскал был очень похож на ответную улыбку. — Твоим генералам не понравится, что ты… — завел было Хулэй свою привычную песню. — Да плевать! Плевать, смертная казнь — это убийство, а не наказание! Они ничего не знают! «Они не видели тебя таким,— крутилось на языке. — Люди меняются. Нельзя, чтобы изменившегося человека судили по его прошлым грехам!» «Я не хочу снова тщетно смотреть за горизонт» Охваченный возбуждением, он вскочил на ноги и подлетел к клетке, в решительном порыве выхватывая из рукава ключ-карту, уголок которой он до этого незаметно теребил в кулаке. Система покорно пискнула, и металлическая решетка отъехала в сторону. Содрогаясь с головы до кончика хвоста, Цзяоцю переступил ту линию, что раньше разделяла их несгибаемыми холодными прутьями. Хулэй не двинулся с места, но из-под его намордника горячее дыхание вырывалось маленькими облачками и растворялось почти вровень с лицом лиса. — Я-я украл ключ у судьи, — признался Цзяоцю, неловко усмехнувшись и отведя глаза. Хулэй промолчал. — Я помогу тебе добраться до порта! Я разведал дорогу! — поспешно добавил он. — Если ты обещаешь улететь, я помогу тебе! Ты можешь вернуться на Вердантию, или на другую планету, где у тебя была семья, или можешь найти еще какое-нибудь укромное место, — только пообещай, что больше не нападешь на флот Сяньчжоу! Но я знаю, что ты не станешь этого делать. Я знаю это, я ведь видел тебя! Ты пообещаешь, я верю! Хулэй все еще не торопился ему ответить, и не сделал ни шага ближе. Цзяоцю кашлянул, чувствуя резь в сухом горле, и заговорил еще более сбивчиво. — Н-не волнуйся, я нашел способ обойти стражу! Я взял у Линши остатки, вот, смотри, — он сунул руку в карман, доставая непримечательный шарик лекарства в прозрачной колбе, и предложил его на раскрытой ладони. — Ваши пилюли, которыми вы обращались в лисов! Это ведь видьядхарское снадобье, так что они передали несколько Линше на анализ, чтобы она выяснила, были ли старейшины видьядхар Лофу в сговоре с Мок Током. А я заметил их на ее столе и захватил одну, на всякий случай! — Цзяоцю. — Выпей его, и готово! Ты замаскируешься, я выведу тебя порт Звездочета Навалия, а там можно будет нанять ялик или даже сесть на какой-нибудь пассажирский корабль, так даже лучше, чтобы замести следы. Надо будет только посмотреть маршруты- — Цзяоцю, — громче повторил Хулэй. — А? — Зачем тебе это? — К-как зачем? Я же сказал, я считаю приговор маршала несправедливым… Белая лапа медленно протянулась навстречу, обнимая маленькую затрясшуюся ладонь. — И ты мне не безразличен, ладно?! — набрав в легкие побольше воздуха, выпалил он вдогонку. — Я не хочу, чтобы тебя казнили! У меня тоже есть чувства! «К тебе», — закончил он совсем беззвучно. — Цзяоцю, слушай меня. Хулэй взял его пальцы в свои и заставил закрыть ладонь. Вместо того, чтобы принять пилюлю, он опустил морду и нежно прижал его руку к своей челюсти. — Ты очень храбрый волчонок. Ты действительно постарался и все продумал. Но я не пойду с тобой. — Ты… справишься один? Тебе не нужна моя помощь? — Нет. Не в этом смысле. Тебе не нужно спасать меня, Цзяоцю. Я остаюсь. — Ч-что? Лису показалось, что он ослышался. — Спаси себя в первую очередь. Поверь в то, что я скажу. Ты действительно особенный лис. Встреться ты мне в других обстоятельствах, и я бы с удовольствием сделал тебя своим эхнэр. Я бы научил тебя жизни стаи, и ты бы тоже носил упряжь мехазверя, повязанную на твоем плаще. Прости, Цзяоцю. В другой жизни, в другом времени, я бы не стал ждать и лишней минуты. Борисинский коготь ласково скользнул вдоль шеи и остановился напротив груди, уперевшись кончиком в самое сердце. — Помогать мне уже поздно. Сейчас этот волчонок в тебе должен умереть.

***

— Цзяоцю, Цзяоцю. Что ты делаешь? Твоя реакция… неразумна. Ты расстроен, что я не поменял решения? Расскажи ему кто-нибудь хотя бы месяц-другой назад, что он будет изо всех сил сдерживать поток совершенно несчастных жалких рыданий, уткнувшись щекой в теплый мех ужасающего борисинского лорда, — и он бы предупредил шутника, чтобы тот с большой опаской брал следующую порцию хого. Иначе вдруг там окажется что-нибудь ядреное из кулинарной аптечки школы Жаньчжи. А сейчас он бы с удовольствием сам съел ведро острого перца, лишь бы как-то еще оправдать навернувшиеся на глаза слезы и сумасшедше колошматящее под смятым чанпао сердце. — Неразумно с твоей стороны ждать от меня другой реакции, — насупился он, решив, что отрицать бесполезно. — Ты прав, — Хулэй положил лапу на его плечо, осторожно, стараясь не задеть кольцом наручников, и несколько растерянно. — Хмпф. Я забыл, что жены иногда ведут себя так. У Цзяоцю не нашлось никаких сил, чтобы возразить ему. — Скоро рассвет, — между тем отметил борисинец. — Как ты планируешь выбраться отсюда? Ты не можешь знать, как долго твоя судья будет спать. Ты продумал это? — Да. Моцзэ одолжил мне облачный гимн. Я уйду незамеченным, а потом верну Хохо ключ, как будто она его снова обронила на дороге. — Хитрости тебе не занимать. Твой друг явно давал тебе заклинание для другого дела. — Что с того? То, что Моцзэ не узнает, ему не повредит. — Все равно. Будь осмотрительней по пути обратно, Цзяоцю. Лис кивнул. Хулэй опустился в угол клетки, и он свернулся в клубочек рядом, прижимаясь к широкому боку и сжимая зубы с каждым вдохом и выдохом под своей щекой, — неумолимым напоминанием, что это только иллюзия спокойствия, а между тем остатки драгоценного времени неумолимо утекали прямо сквозь пальцы. — Расскажи мне больше о стае, о ваших обычаях, — тихо попросил он. — Расскажи, какой была жизнь там. Хулэй покладисто заворчал, не убирая крепкой лапы с его плеча. Он описал многое, постепенно воскрешая в памяти потускневшие образы: просторные поля, полноводные реки и скалистые отроги, в которых кочевала стая. Он вспомнил мехазверей, главную гордость борисинцев, — полумеханических и полуорганических созданий на четырех крепких лапах, чьи тела были выносливы в климате любой планеты, а броня достаточно твердой, чтобы выдерживать не один удар мечом. Юные борисинцы по традиции должны были самостоятельно оседлать такого мехазверя, чтобы считаться сорья, то есть новобранцами в охотничьи отряды. Мехазвери на арене имели заточенные клыки и когти и дрались со всей жестокостью, в отличие от прирученных к выпаске стад, а потому выживали далеко не все щенки. Зато сильнейшие могли в полной мере почувствовать значимость своего успеха. К тому же, упряжь их первого мехазверя становилась памятником их подвигов, поскольку потом они могли украшать ее трофеями будущих сражений. Он также вспомнил особые, прозрачные купольные шатры, — немногое из того наследия, что борисинцы забрали с собой в космос после того, как покинули Вердантию. Огромные круглые павильоны с прозрачными стенами строились посреди самых крупных лагерей и служили обсерваториями. Стратеги, шаманы и вожди стай обсуждали там дальнейшие планы их кочевья, и какие ресурсы с далеких планет помогут стае остаться сильной и процветать дальше. А еще там собиралась молодежь, и старшие воины обучали нетерпеливых сорья искусству навигации вдоль межзвездных трактов. Он вернулся мыслями и к своим подругам. Безымянные борисинки были все похожи между собой, поскольку их целью было лишь укрепить стаю, родив на свет потомство вожака. Они считали это заведенным укладом и своим долгом, а затем Хулэй позволял другим волкам забирать их себе, если те того пожелают. Другое дело Уянга, — Цзяоцю заново прочувствовал особенность титула эхнэр, то есть любимой жены, в том, как Хулэй выделял в своем рассказе рыжую лисицу по сравнению со всеми другими. Цзяоцю тихо сказал в ответ, что провел погребальный обряд, как и обещал. Волчий вожак поднял морду к потолку, будто надеялся увидеть там усыпанное звездами небо, куда уплыл ее ялик, и искренне поблагодарил его. — Так почему ты не хочешь начать другую жизнь? Ты ведь не обязан повторять все точно так же. Ты можешь найти убежище у храма Колеса, например- — Забудь. Я понимаю, чего ты добиваешься, но не будь безрассудным. Храм Колеса! Представь себе, что случится, если монахи Колеса примут кого-то вроде меня. Какими бы они не были жалкими отбросами, предавшими саму суть того, что делает их борисинцами, их перебьют не глядя, только чтобы выйти на мой след. Хулэй глухо зарычал. — Предположи, что я спрячу зубы, но твой альянс не успокоится, пока я жив. Два побега злостного преступника — слишком тяжелое оскорбление для гордых Сяньчжоу. Они будут разыскивать меня по всей галактике, а это, в свою очередь, привлечет еще и целую свору всякой падали вроде наемников-головорезов. Такая жизнь меня не привлекает. И тем более я не смогу обещать, что защищу тебя. — Меня? — Я вижу тебя насквозь. Пока я буду на свободе, ты будешь думать о том, чтобы сбежать вместе со мной. Это слишком опасно. Твое место здесь. Я бы не позволил своему эхнэр постоянно находиться в бегах и рисковать быть убитым. «Своему эхнэр», хах? Хулэй и правда назвал его супругом… В памяти Цзяоцю невольно воскрес тот привидевшийся ему в спальне жаркий образ нагой лисицы, отдававшейся всем телом и душой своему борисинскому мужу. Он повел плечами, представляя тяжесть мехового плаща на них, и как звенит упряжь, увешанная клыками, костями и шестеренками. Оставить неприветливый, безразличный Яоцин и поселиться в дикой степи, в мембранных шатрах, где пахло волками и необузданной природой. Согреваться морозными ночами среди толстых шкур и в горячих объятьях вожака, а днем Хулэй бы садил его впереди себя на храпящего мехазверя, придерживая одной рукой за талию, и розовые волосы бы счастливо развевались навстречу бодрому ветру… — Ты совсем не сомневаешься, что я бы точно сбежал с тобой, как я погляжу. — Потому что ты уже об этом задумался, не так ли? Цзяоцю досадливо прикусил язык. Когда он только успел стать для Хулэя открытой книгой? Все должно было быть наоборот! — Душа вердантийца есть душа вердантийца, — Хулэй со снисходительной лаской ткнулся мордой ему в ухо. — Вот поэтому тебя и не должно быть рядом со мной. Он оставил лиса и поднялся, складывая лапы за спиной. Дойдя до приоткрытой решетки, — для его исполинских размеров, это был всего лишь один шаг, — он задвинул ее обратно, помолчал, а затем со вздохом устало взмахнул хвостом, словно пришел к какому-то внутреннему соглашению. — Подойди. Я сделаю тебе один подарок, Цзяоцю. Раз это наша последняя встреча. Он обернулся. — Дай сюда свое снадобье. — Зачем тебе? — Открой. И сохрани эту штуку. Хотя он не получил ответа, Цзяоцю сделал, как тот просил. Хулэй проглотил пилюлю и отдал ему пустую колбу. Целитель уже не раз видел за время плена, как борисинцы перевоплощались в лисиц, но он все равно не смог оторвать глаз: что-то прекрасно-ужасное было в том, как крупное шерстяное тело уменьшалось и лысело, из-под бледной гладкой кожи проступали вены и веревки мускулов, челюсть втягивалась, а позвоночник с хрустом выправлялся, принимая более человеческую форму. На каменные плиты со звоном упала нефритовая пластина, — намордник, рассчитанный под длинную волчью пасть, не удержался на изменившемся лице. Цзяоцю на секунду забыл, как дышать, когда пара преследовавших его ярких зеленых глаз, больше не скрытых прорезями-щелками смирительной маски, пригвоздила его к полу. — Ну привет, доктор. — Я-я не понимаю… — Мой подарок. Тебе. Иначе мне помешал бы этот дурацкий ограничитель. Босой ногой он брезгливо отпихнул намордник подальше. — Давай колбу. Прежде чем Цзяоцю успел осознать, что происходит, Хулэй сжал кулак и поднес руку ко рту, надрывая зубами голое предплечье. Его лицо осталось неизменным, ни единый мускул не дрогнул, и с губ не сорвалось даже вздоха, — но темная густая кровь струйкой потекла на пол из свежей раны. Хулэй подставил под нее колбу, подождал, пока та наполнилась почти до краев, и протянул ее лису. — Думаю, ты найдешь этому применение. Ты уже знаешь, на что способна кровь Волка-отца с благословением Дурана. Цзяоцю машинально забрал подарок и закупорил крышку. Колба была тяжелой и теплой, — горячая кровь внутри согревала холодные лисьи ладони. На что способна… Да, он знал, — и помнил ее вкус, одновременно тошнотворный и вызывающий невероятный адреналиновый взрыв. Липкое ощущение почти-что-человеческой плоти на зубах после того сеанса экстренной терапии по-борисински заставляло его до сих пор жевать по нескольку зубочисток после каждого обеда. Но сейчас-то он был здоров! Хотя ученые Яоцина наверняка заплатили бы даже за такую склянку целые миллионы, раз больше не получат вожака в свои подопытные. Ученые, исследовавшие бессмертие и регенерацию… Исследования, о которых он размышлял… Погодите, не может быть! Цзяоцю ахнул и прижал склянку к груди. — Это… Твоя кровь, добровольно… Ты думаешь, это правда вылечит Фэйсяо?! — Я не шаман и не ученый, так что не могу тебе этого обещать, — Хулэй качнул головой. — Мои познания нашей природы этому не противоречат, так что ты можешь попытаться. Тебе хватит этой колбы на все необходимые исследования. Возьми ее. Пусть это будет моей компенсацией. Кровь за кровь, как гласят законы стаи. — Спасибо, Хулэй, — прошептал лис, все еще силясь осознать, какую значимость для Фэйсяо и, в перспективе — для других спасенных боевых рабов, имела эта маленькая заветная колбочка в его руках. — Я не знаю, как благодарить… — Никак. Мне это неважно. Хулэй дернул ухом и по-собачьи лизнул рану. Она затягивалась на глазах, — пока внутри него еще жила Алая Луна, для него подобное было парой пустяков. Тем не менее Цзяоцю, не задумываясь, сделал шаг ближе, затем другой, и аккуратно коснулся его предплечья. — Все равно! У нашего народа на добрую волю других принято отвечать тем же. Волк перехватил его руку, стискивая тонкое запястье. Цзяоцю выдержал его взгляд, подняв подбородок. Он точно больше ни капли не боялся Хулэя, и если эти хищные зрачки и заставляли до сих пор мурашки бежать по коже, то совсем по другой причине. По причине того, насколько властно его удерживали, и как широко разлетались крепкие плечи напротив, как гулко вздымалась покрытая шрамами обнаженная грудь, как Хулэй возвышался над ним, но без демонстративной угрозы, — совсем нет, борисинец, судя по всему, мог чуять его внутреннее замешательство, и с интересом выжидал, что Цзяоцю сделает дальше. — Я… Он перестал пытаться выдернуть руку. Расслабившаяся ладонь мягко развернулась и легла прямо в чужую, вкрадчиво скользя вдоль сухой горячей кожи, пока пальцы не переплелись. Цзяоцю запрокинул голову еще сильнее, догадываясь, что собственные еще не просохшие глаза сейчас предвкушающе-безумно блестят в отсветах факела, и облизал губы. — Х-хулэй, ты думал о- Лохматый мужчина напротив тихо зарычал, и, обхватив лиса под спину второй рукой, резко поднял и притянул к себе, лицом к лицу. Да. Именно об этом он и думал. Лисий хвост тут же обрадованно завилял. Доминантный, мускусный запах зверя ворвался в легкие через нос и открытый рот, — прихватившие его губы чужие клыки не оставили ни клочка от самой мысли, что он делает что-то неправильное. Он не успел даже вдохнуть, но потребность в воздухе как будто перестала существовать: он дышал металлом закрытой клетки, сыростью подземелья, будоражащей свежей кровью и густой лоснящейся шерстью. Казалось, он дышал самим Хулэем. Губы Хулэя сомкнулись на его, сначала остервенело, словно волк метил свою добычу, но затем жарко, жадно, требовательно. Такой бешеной, переполняющей до дрожи в коленях страсти, Цзяоцю не испытывал ни с кем и никогда раньше. Ребристые грани наручников впились в его лопатки через ткань. Хулэй с силой вжимал его в себя, и он мог только еще больше выгнуть спину и обвить ослабевшими руками плотную мускулистую шею, пытаясь не затеряться в охватившем вихре ощущений. Это был его конец. Этот поцелуй он уже ни за что в жизни не смог бы оправдать каким-либо планом или вынужденной мерой. Это были только его личные, искренние чувства и поднявшаяся из самой запретной глубины дикая, первобытная потребность. Губы Цзяоцю надломились, когда он почувствовал, что Хулэй отстраняется, — и он поцеловал в ответ, неуверенно, но горячо, отчаянно цепляясь за эти последние мгновения. Рот переполнился соленым вкусом расставания и перчеными крошками все еще недосказанного. Большая рука молча погладила по щеке и приобняла затылок. Затем Хулэй досадливо рыкнул и оттолкнул его, показывая, что на этом их время вышло. — Тебе опасно здесь задерживаться. Уходи. Сейчас же! Чем дольше ты здесь, тем сложнее тебе будет вернуться. — Но- — Волчонок пусть умрет вместе со мной. А ты, доктор Цзяоцю, — Хулэй открыл и придержал решетку, пока Цзяоцю не оказался по другую сторону железных прутьев. — Ты ни о чем не жалей. Прощай. — Прощай, Хулэй. Цзяоцю закрыл клетку и трясущимися руками развернул облачный гимн, едва ли не спотыкаясь на выходе прямо перед вопросительно щелкнувшими между собой стражницами. Он не запомнил, сколько он сидел в беседке в тени облетающих гинкго, пытаясь хоть немного успокоиться и привести себя в порядок, и каким образом ему удалось сделать петлю по светлеющему Саду и впопыхах забраться на лестницу как раз навстречу проснувшейся зареванной Хохо и отчитывающего ее Хвоста. — Дура! Растяпа! — сердился искрящийся хелиоби. — Сколько раз повторял тебе! Все из рук валится! — П-п-прости, г-господин Хвост… Я т-такая неумеха! У-у-у-у, г-госпожа Сюэи расстроится… Н-нет, я найду, с-сейчас! М-может где-то н-н-неподалеку! — Эй, госпожа судья! — Цзяоцю сбросил пелену скрывающего гимна и махнул рукой. — Помните меня? Я Цзяоцю. Мы с вами уже встречались, я друг Безымянных! Я тут на прогулке нашел кое-что. Вы, случайно, не из-за этого плачете? Он протянул ей ключ-карту. Хохо, перестав на минуту рыдать и икнув от удивления, тут же схватила ее и снова зашлась счастливыми всхлипами. — Ох, раз нашла, то переставай ныть! Прячь быстрее, и понадежнее! Глаз больше с сумки своей не спускай! — К-конечно, к-конечно, г-господин Хвост! С-с-спасибо, г-г-господин Ц-цзяо… — А у господина Цзяоцю есть объяснение, почему эта вещица оказалась у него в лапах? — подозрительно спросил Хвост. — Подобрал на лестнице по пути сюда, — Цзяоцю постарался не выдать изменившегося голоса. — Все хорошо? Преступник не сбежал? Мне бы очень не хотелось, ну, сами понимаете, — его невольно передернуло, и он понадеялся, что для сварливого хелиоби это выглядело натурально. — Снова с ним встречаться. — С-стражницы не заметили н-н-никакого движения, — отрицательно пошевелила ушками Хохо. — Б-будьте с-спокойны, господин Ц-цзяо! Я о-обещаю, такого не п-повторится! — Не переживайте, судья Хохо. Сегодня ведь последний день, когда Х… э-этот злодей отравляет своим существованием наш альянс.

***

Все утро он проплакал, уже не беспокоясь о том, что Линша или кто-то еще мог его подслушивать. К обеду слез не осталось, но с трудом заставив себя посмотреть в зеркало, Цзяоцю ужаснулся: он выглядел так, словно неделей интенсивной терапии не было и в помине, и даже еще хуже, чем после злосчастного плена. «И снова во всем виноваты борисинцы, подумать только!» — невесело усмехнулся он своему отражению. Исполнение приговора было назначено на середину дня. — Ты можешь остаться, если тебе все еще нездоровится, — предложил Моцзэ, но Цзяоцю упрямо отказался, закрывая лицо веером и прищуриваясь до крохотных щелочек, чтобы спрятать покрасневшие глаза. В компании Моцзэ, Фэйсяо, Яньциня с Цзин Юанем и Безымянных они прибыли на смотровую площадку на окраине Центральной гавани приюта звездных яликов. Случайные зрители из прохожих оживленно переговаривались, да и его спутники хоть и старались обходить больную тему, но тоже не скрывали видимого облегчения. Яньцин аж подпрыгивал, хватаясь за ограждение, в нетерпении увидеть конвой Облачных рыцарей и зажигающиеся двигатели звездного ялика. Цзин Юань вполголоса общался с Фэйсяо, и из их разговора Цзяоцю уловил, что маршал Хуа уже отбыла с Лофу, покинув корабль еще прошлым вечером в сопровождении генерала Чжумина и его внучки. По мнению маршала, дело было уже завершенным, и теперь ее заботили другие насущные проблемы альянса, в частности — что-то по поводу полученных признаний Цзинлю и ее сообщника на Юйцюэ. Конфетная Март 7 так увлеченно и громко щелкала затвором камеры, что даже Первопроходцу пришло в голову все же отвлечься от попытки выпить залпом целую банку содовой сои и шикнуть на нее, кивком указывая в сторону спрятавшегося в защитной тени Моцзэ лиса. Единственный из Безымянных, кто оставался задумчивым, был перерожденный Дань Хэн, — но, видимо, он был занят тем же, чем и Цзяоцю: пытался незаметно скрыться от десятков непрошенных взглядов. Что же, в этом они внезапно породнились: бывший старейшина видьядхар и переживший борисинский плен целитель оба обрели непрошенную популярность среди жителей Лофу. Холодный поручень под рукой показался ледяным. Внизу, в уже подготовленный самопилотирующийся ялик заводили закованного в цепи Хулэя. Он уже обратился назад в волка, и намордник снова наглухо закрывал всю его голову. Дополнительные путы стягивали пленника поверх смирительной рубашки, — ими казнимых потом пристегивали внутри ялика, чтобы те точно не могли как-либо взломать бортовую навигацию и отклониться от самоубийственного курса. Все то время, пока рыцари проверяли его оковы, борисинский вожак стоял твердо и глядел куда-то вдаль, но ни разу не обернулся на смотровую площадку, даже когда две алебарды ткнулись ему в спину, понуждая ступить на борт. Цзяоцю вцепился глазами в кончик белоснежного хвоста, в следующую минуту исчезнувший за задраенным люком. Видимо, Хулэй был честен в своем слове до последнего: «прощай» значило «прощай», без последних шансов и перехваченных украдкой тоскливых влюбленных взглядов. Да и вообще, имел ли он право на такой взгляд, если никакой любви между борисинцем и лисом не должно было существовать в принципе, даже самой вымученной и больной. Только извращенная привязанность, рожденная из психологического потрясения заложника и его смягчившегося похитителя. Таких случаев по галактике встречалось немало. Зрители позади загудели вместе с шумом включившегося двигателя. Если бы он мог, Цзяоцю бы закрыл уши, чтобы не слышать их ликующих голосов, — но он знал, что это невозможно. Это был торжественный момент для всего альянса Сяньчжоу, и они все по праву собрались здесь, чтобы праздновать. Это он был исключением, вынужденным все больнее кусать губу за веером, чтобы не выдать себя. — Око за око, — процедил Теневой страж, положив руку ему на плечо, — теплую, тяжелую, якорем удерживающую лиса в этом месте и в этой роли. Ощущения праздника не было. Было лишь давление чужих ожиданий и чувство, будто какая-то его часть действительно сейчас медленно уплывала вдаль от причала вместе с покачивающимся яликом. — Кровь за кровь, — эхом отозвался Цзяоцю, хотя знал, что речь шла совсем не о справедливости. Он отвернулся от Моцзэ и посмотрел вслед отчалившему кораблю. Ветер, поднявшийся в порту, задул против шерсти и растрепал розовые косы. Цзяоцю закрыл веер и, приложив его к губам, тихо прошептал на самом краю выдоха: — Хорошей охоты, Хулэй.