Если завтра меня не станет

      «Если завтра меня не станет, кто будет обо мне горевать?»       Вероятно, в жизни каждого человека наступает момент, когда этот вопрос зарождается в голове. Сам по себе, без какого-то осознанного импульса. О собственной смерти осознанно думать всегда тяжело.       Иногда, правда, приходится. Чаще всего, когда теряешь кого-то близкого. Когда стоишь возле гроба, глядишь на неузнаваемое лицо когда-то любимого человека, твой мозг вдруг пакостливо выдаёт тебе странные мысли. И вот, в этом же самом гробу ты видишь уже себя.       Екатерине Пушкарёвой в этом смысле повезло — она в последний путь никого не провожала в сознательном возрасте. Да, когда ей было четыре годика, она была на похоронах бабушки со стороны мамы. Но четыре года — это не тот возраст, когда экзистенциальные вопросы могут тронуть хоть как-то.       Её и не подпускали близко к покойнице — чтобы не испугалась, чтобы маленькой Катюше не снились потом кошмары. Отец, всегда такой собранный и строгий, свою Катюшу оберегал от всего на свете. В присущей ему манере, конечно. Бабушка Люба была последней, других уже давно не стало. Катерина была поздним, выстраданным ребёнком.       Но Екатерине Пушкарёвой не повезло во многом другом. Ей поздновато дали жизнь родители — теперь слишком сильно опекали, задушив хрупкие ростки характера. Но маму и папу она всё равно любила всем сердцем. Оттого становилось ещё больнее при мысли…       Она не проводит своих родителей в их последние путешествия. Это они похоронят её.

***

       Неловкой она была всегда, поэтому не сразу обратила внимание. Это от волнения она теряет иногда равновесие, валяет Воропаева в коридорах Zimaletto, а папки падают из дрожащих рук. Просто она торопливая, неуклюжая клуша, как в сердцах сказала однажды Кира Юрьевна. Бывает, что поделать.       Зато Андрей полюбил её именно такой, со всеми её недостатками и отсутствием природной грации. Это окрыляло, кружило голову в буквальном смысле, тело становилось лёгким, как пёрышко, шаг увереннее. Значит, что-то в ней было такое, за что её можно было любить! Без притворства, не на спор! Просто её саму, просто Катю…       Так она думала. Потом был мерзкий розовый пакет. Инструкция и реквизит к ней.       «Мой дорогой друг и президент!»       Не на спор. Ещё хуже.       Потом был обморок и нашедшая её на полу Алина Кабаева. Какой позор! Едва удалось уговорить её не вызывать скорую, отговориться какими-то глупыми фразами про внутричерепное давление — это с детства, это бывает, ничего страшного, конечно-конечно, запишусь на приём к своему невропатологу, давно не была!       Внутри всё замерло, сковало льдом. Ей бы плакать, в истерике биться, пакет разорвать к чертям собачьим на мелкие кусочки и мерзкому Малиновскому в лицо их бросить. И Жданову тоже. О, ему особенно.       Плакать не получалось, всё тело оцепенело. Руки дрожали, правда, сильно. Автоматически выполняли команды мозга — снять фотокопию с «Мой дорогой друг и президент!», собрать пакет аккуратно, так, чтобы и подозрения не возникло, что его открывал ещё кто-то, кроме адресата, вернуть всё на свои места.       Потом её выворачивало в туалете, долго и мучительно. «Это от нервов» уговаривала она себя, но в душе поселился всепоглощающий ужас — в последний раз они не предохранялись. Но, здесь не было вариантов, кроме одного. Даже если так, срок позволял всё провернуть без лишних мучений.       Девочки из женсовета заметили её состояние. После долгих уговоров и ещё двух приступов рвоты, с разрывающей голову мигренью, она пошла отпрашиваться у Урядова. Жданова всё не было на месте, а Георгий Юрьевич едва взглянув на неё, отправил на все четыре стороны на ближайшие три дня. На пороге его кабинета будто стоял оживший труп, даже его проняло.       «Чем-то отравилась» — растянула синие губы в вымученной улыбке. Девочки смотрели в замешательстве, провожая к лифтам. Хотелось бы избежать слухов.       — Коля, мне очень плохо, забери меня отсюда, — жалостливое и тихое в телефон.       Коля, милый и верный друг, приехал на такси. Бросил один взгляд, нахмурился, взял под локоток и усадил на заднее сиденье. Повёз к себе домой — мама как раз уехала к родственникам за город. Дома у Кати не поговоришь, а поговорить было о чём, он видел.       По пути она уснула. Видимо, слишком крепко уснула, разбудили её парой лёгких ударов по щекам и вылитой на лицо бутылкой воды, под встревоженный взгляд водителя.       — Может её в больницу лучше? Краше в гроб кладут.       — Разберёмся, — сухо отвечает Коля, так строго, так ему несвойственно.       В квартире у Коли всё почти также, как у неё дома — та же старая мебель, хорошая, ГДР-овская стенка и хрусталь в ней тоже хороший, праздничный. Почему-то в груди щемит от этого вида, хотя она здесь была сотни раз.       Папа будет в ней разочарован. Как же, принесла в подоле.       — Купи тесты на беременность, — хрипло говорит она, глядя в окно немигающим, мёртвым взглядом. — Штук пять, разных. Деньги возьми в моей сумке.       Коля долго молчит, сверлит её строгим братским взглядом. Он хочет объяснений.       — Мы обязательно поговорим. Потом. — Голос надламывается, а в глазах становится мутно от слёз. Наконец-то.       — Тебе лучше объясниться, Пушкарёва. Тётя Таня меня знает с детства, она мигом доложит маман, что именно я купил, — тихо говорит он, не осуждающе. Просто друг волнуется, искренне. Без притворства, инструкций и не на спор.       Нервный смешок рвётся наружу, игнорируя приказы мозга. По щекам побежали первые мокрые дорожки.       — Пойди в другую аптеку, подальше, — пожимает она плечами. — Я всё расскажу потом, обещаю.       Зорькин действительно пошёл искать аптеки подальше от дома, ситуация была щекотливая, мягко говоря. Она осталась одна и от всей души себя пожалела. Истерика всё же догнала, как цунами — быстро и беспощадно. С воем в подушку и ещё одним приступом рвоты. Правда, на этот раз мучили только сухие болезненные спазмы — всё остальное, даже желчь, она оставила на работе.       Все пять тестов дружно показали одну полоску. Такого облегчения она в жизни не испытывала. Это были просто нервы!       Коля выслушал молча, хмуря брови и вертя в руках чашку с остывшим чаем. Он не смотрел на неё, снял очки и сжал губы в тонкую линию. Такой серьёзный, будто резко повзрослевший. Но он не презирал её, нет, она это видела.       — Дура ты, Пушкарёва, — искренне, с тяжелым вздохом. — Но, не осуждаю. Профессионально сработали.       У неё задрожал подбородок от нового приступа надвигающейся истерики.       — К врачу тебя всё же отвезти не помешает. Нервы полечить надо, а дальше подумаем, как действовать.

***

       — Часто голова кружится? — бесстрастно спрашивает Никанор Борисович, что-то записывая в её карточку.       — В последнее время часто, — честно отвечает Катя.       С врачом, адвокатом и священником говорить надо только так. Нарушение в моторике? (Да). Головные боли? (Да). Нарушение речи? (Бывает иногда). Бессонница? (По три часа удаётся поспать, потом нет). Беспричинная тошнота и рвота? (В последнее время). Руки дрожат? (Теперь постоянно).       — Вот что, милочка. С внутричерепным давлением не шутят. Вот тебе направление на МРТ, это обязательно. Пожалуй, вот тебе ещё и направление на КТ. Пусть будет.       Хорошая девочка Катя выполняет все указания. Она устала существовать, хочется просто жить. А с постоянной мигренью уже и до Жданова с Малиновским с их инструкцией дела нет. У неё законный больничный, Zimaletto подождёт. Хватит, поработала сверхурочно по двадцать часов в стуки, теперь расплачивается.

***

       Никанор Борисович долго рассматривает чёрно-белые снимки, в которых Катя ничего не понимает. Он хмурит седые кустистые брови, поджимает тонкие морщинистые губы.       — Вот что, милочка. Скрывать не буду — то, что я здесь вижу, мне не нравится. Я направлю тебя к Ларисе Михайловне Шпак, боюсь, это её профиль. Валере пока ничего не скажу, и тебе не советую, у него с сердцем нехорошо. Пусть Лара посмотрит.       Лариса Михайловна Шпак — первоклассный нейрохирург-онколог.

***

       — Всё хорошо, мамочка, — улыбается Катя, прижимая телефон к уху. По щекам бегут солёные дорожки. — Давление шалит, надо укрепляющий курс капельниц пройти. Никанор Борисович говорит, от переутомления бывает. Ничего, я заодно отдохну.       В вену вставлена игла, вот только это вовсе не укрепляющие витамины. По её венам течёт яд, призванный убить спрута в её голове. Рядом на табурете сидит бледный Коля, сжимающий её пальцы. Он в последнее время молчит, под глазами залегли тёмные круги. Дома он теперь почти не появляется — боится попасться Валерию Сергеевичу. Знает, что не удержит лицо, разрыдается как трёхлетка и выдаст правду — Катя умирает. Медленно и мучительно.       Екатерина сжимает в руке телефон и долго молчит. Она о себе давно не плачет, только о маме и папе. Никто, кроме Коли, правду не знает. Никанор Борисович подсуетился — все процедуры проводят в его отделении, в обычной городской больнице. Так нельзя, но за старого друга Валеру он очень переживает.       Больничный теперь продлён ещё на месяц. К ней пытались прорваться девочки из женсовета, но она попросила пока их не пускать. Жданов периодически брал штурмом стены больницы, но бастион выстоял, а в трубке телефона слышалось вежливое Катино «Всё хорошо, Андрей Павлович, я скоро выйду на работу».       — Пригласи наших адвокатов, — после длительного молчания говорит Катерина. — И нотариуса. И… Воропаева тоже пригласи. Надо передавать НикаМоду.       Коля вскидывает на неё тяжёлый, обречённый взгляд.       — Пушкарёва… — начинает хрипло он.       — Я решила, — жёстко чеканит она. — Пригласи Воропаева.       Зорькин молчит, отводит взгляд. Он хотел бы сказать, что она торопится. Вот только это уже второй курс химии, а Катя продолжает таять на глазах. Она похудела на десятку, а возможно, и больше, её взвешивали три дня назад. У неё начали клочьями выпадать волосы, на впалых щеках всё чаще остаются реснички. Коля каждый раз загадывает за неё желание, всегда одно — выздоравливай, пожалуйста, выздоравливай!

***

       Воропаев и команда юристов пришли только через день. Кате бы злиться, но сил нет — химиотерапия «догоняет» именно к третьему дню. В такие моменты ей особенно хочется, чтобы это всё поскорее закончилось.       Александр смотрит на неё долго, пристально и серьёзно. Ни следа сарказма, никакой иронии — его не обманули стены обычной городской больницы — надо было быть кретином, чтобы не догадаться, что происходит. На Пушкарёву без слёз теперь не взглянешь, и он вдруг понял, что горло перехватило спазмом, хоть он и постарался сохранить бесстрастное выражение лица.       Она и Зорькин передают ему все документы, отражающие реальное положение дел в Zimaletto. Он не удивлён, сам тоже без дела не сидел, и кое-что успел нарыть. Но Воропаев смолчал, не стал добивать. Она достаточно наказана.       Доверенность на НикаМоду оформляется на его имя. И завещание тоже.       — Пока у меня ещё ясный рассудок, — пожимает она худыми плечами.       — Нам надо поговорить, — после долгого неловкого молчания вдруг заявляет Александр. — Наедине.       Взгляд тёмных глаз красноречиво указывает на дверь всем лишним, в первую очередь Зорькину. Дождавшись согласного кивка от Кати, Коля выводит всех в коридор и уходит сам.       Молчание затягивается.       — О чём вы хотели поговорить, Александр Юрьевич?       Вежливо, чуждо и бесстрастно. Без привычного накала, который между ними был. Горло перехватывает снова, отчего приходится несколько раз сглотнуть и освободить узел галстука. Он подрывается с табурета и начинает метаться по крошечной палате. На неё не смотрит.       — Это был комплимент, — само вырывается, необдуманно.       — Что? — вскидывает бледные брови Екатерина.       — Тогда, в каморке, — уточняет он, чувствуя себя идиотом.       Она снова пожимает плечами, но ничего не говорит в ответ. Александр сжимает челюсти, вскипая от бессильного гнева. Резко отворачивается к окну, прячет руки в карманы брюк.       — Почему я? Почему не Жданов?       Катерина не издаёт ни звука ещё с минуту, а он малодушно продолжает сверлить взглядом хилое дерево перед её окном. Затем за его спиной раздаётся шелест бумаги и жёсткое «Ознакомьтесь». Он растерян, но принимает из её костлявых пальцев два листа формата А4, садится на покинутый ранее табурет.       «Андрею Жданову. Инструкция по совращению Пушкарёвой»       Руки начинают дрожать на пассаже про «железную пасть». Под конец он сминает листы и кидает куда-то в угол. Руки хочется помыть. Екатерина лишь вежливо склоняет голову к правому плечу, слегка улыбается одними губами. Как будто ей не больно, не противно. Уже всё равно.       — Отчего же вы так? — сарказмом в её голосе можно резать металл как масло. — Я была уверена, что вы оцените слог, экспрессию. А сюжет какой, просто загляденье!       Александр вскидывает на неё тяжёлый взгляд.       — Это не смешно! — рявкает он в порыве гнева и снова начинает мерить шагами палату.       — Я знаю, поверьте, — также жёстко отвечает она. Ни следа напускного юмора. — Теперь вы поняли, почему я приняла решение в вашу пользу?       Понял, как тут не понять. Не от большой симпатии, из желания мести. Хоть какой-то.       — Вот вам моя последняя воля, — заговаривает она после очередной тяжёлой паузы.       — Нет! — замирает он на месте.       Она смотрит куда-то сквозь него, игнорирует его патетический возглас.       — Передайте Кире Юрьевне мои извинения и моё раскаянье. Я виновата перед ней, и своё наказание уже получила. Дайте ей почитать произведение Романа Дмитриевича. Это меня никак не оправдывает, но я хочу, чтобы она поняла всю глубину порочности Жданова. Чтобы она одумалась, пока у неё есть такая возможность.       Его начинает потряхивать от бессилия, от гнева, от тупой боли в груди, от её обречённого, спокойного голоса.       — Вы сами скажете ей это, — шипит он сквозь стиснутые зубы. — Сами, слышите меня, Екатерина? Когда излечитесь, вы поговорите с ней сами!       Она смотрит на него в ответ насмешливо, с вызовом. «У тебя нет выбора» говорит её взгляд. Химиотерапия оказалась менее эффективна, чем ожидали врачи, операция невозможна. Попробуют ещё лучевую, но шансов мало — она читала это во взгляде Ларисы Михайловны, как бы та ни старалась это скрыть.       — Ещё одна просьба, на этот раз действительно последняя, — Екатерина отводит взгляд к окну, подбородок слегка дрожит. — Позаботьтесь о моих родителях. Дайте им достойную старость.       Он вылетает из её палаты, как пробка из взболтанной бутылки шампанского.

***

      Добиться визы в Нидерланды весьма непросто, обычно не менее трёх месяцев, а то и больше. Воропаев справляется за неделю — подкупом, шантажом и местами даже угрозами.       Он убеждён — в России работают одни коновалы и ретрограды с деревянной сапой вместо нормального оборудования. Здесь у Катерины шансов нет.       Специальным рейсом они вылетают в Амстердам ещё через три дня. Всю фатальность своей ошибки он осознает слишком поздно.       В Нидерландах вот уже почти пять лет как узаконили эвтаназию.

***

      После ложного просветления её состояние ухудшилось буквально через ночь. Он орал на врачей так, как никогда в своей жизни ни на кого. В ответ лишь сочувствующие взгляды и тихое «Es tut mir leid». Его провели в кабинет, прикрепили к белому световому экрану серые снимки контрастного МРТ и указкой показывают — метастазы.       — Ваша жена страшно мучается, это немилосердно. Последнее решение будет за ней, ведь она вменяема.       Ему впервые хочется влепить пощёчину женщине так сильно, что он хватается за стол, чтобы удержать этот порыв. Никакая Катя ему не жена, и они это знают. Но на это плевать. Страшнее их «милосердие» — они предложили Кате укол. И она согласилась.       Александр стоял на коленях перед её койкой, хватал исхудавшие руки и умолял одуматься, дать шанс другому препарату. Она в ответ тихо выла в подушку от боли, умоляла не издеваться над ней больше, она искупила свою вину перед Кирой…       И поставила подпись в соглашении дрожащей рукой, но твёрдо убеждённая в правильности своего решения.

***

      — Möchten Sie die Prozedur weiterhin fortsetzen?       — Ja, ich möchte die Prozedur fortsetzen.       — Haben Sie letzte Wünsche oder Fragen?       — Nein.       — Verstehen Sie was während der Injektion und danach passieren wird?       — Ja, ich bin mir dessen bewusst.