Рыцарь и бродяга

Эта жаркая страна была полна удивительных и необъяснимых чудес. Чего стоит одно только палящее, раскаленное Солнце, обжигающее жителей этих краёв и дающее обитателям здешних мест уникальный бронзовый оттенок кожи. Такой, как у вон того молодого человека. Лиам Юн Кара удивлённо уставился на незнакомца в лохмотьях, играющего на флейте. Молодой человек извлекал чарующие звуки из незамысловатого деревянного инструмента, и Лиам невольно заслушался. Красиво. Лиам никогда раньше не встречал ничего подобного, и мелодий таких не слышал. Там, откуда он родом, музыкальные инструменты были совсем другими, да и люди, что уж говорить, выглядели иначе. По крайней мере Лиам был твёрдо уверен в том, что не встречал таких тёмных, практически чёрных глаз, в то время как голубые или серые глаза, как у самого Лиама, были у каждого второго. Стоило Лиаму подумать об этом, как таинственный музыкант поднял на него взгляд и на мгновение закрыл один глаз. Лиам удивился. Он не был знаком с этим жестом, но чувствовал, что за ним не скрывается никакой угрозы. Возможно всему виной был приподнятый следом краешек губ и лукавый прищур, но Лиам не был уверен. Он продолжал слушать. Что-то в незнакомце определённо заинтересовало его, но что? Его музыка? Бронзовый оттенок кожи и чёрные глаза? А может его прищур и хитрая улыбка? Или всё вместе? Понять было чрезвычайно сложно. Даже подумать об этом у Лиама не выходило — стоит отвлечься, и мысли словно обретали вязкость и текли в голове неприлично медленно, так, словно Лиам находился в полусне. Впрочем, возможно, так оно на самом деле и было. Лиам Юн Кара оказался в здешних краях впервые. Однажды посвятив себя служению своему сюзерену, Лиам обязал себя всюду следовать за ним вместе со своими людьми, защищая господина от всяческих напастей. И вот судьба завела их сюда, в это Богом забытое место, полное варваров, не обременённых законами чести, но таких... свободных... Кто-то бросил музыканту монетку. Взгляд Лиама прояснился. Ну конечно, свобода. Вот, что завлекало Лиама, пожалуй, даже сильнее, чем необычайного цвета глаза незнакомца. Эта свобода, сквозившая в каждом его движении, в каждом взгляде, казалась скованному службой Лиаму столь пленительной, что он не мог перестать смотреть на бродягу и слушать льющуюся из его флейты мелодию. Свобода была неведома Лиаму, и оттого представлялась чем-то непостижимым. Высшим благом, которое даруется человеку Богом на том Свете. Разумеется, если человек при жизни усердно работал и исправно служил своему господину. Лиам часто рассуждал об этом и не раз приходил к выводу о том, что все люди непременно чему-то или кому-то служат. Деятели церкви служат Богу, вассалы служат сеньорам. Те, в свою очередь, исправно выплачивают часть своих доходов в казну, которую королевские чиновники с умом направляют в нужные русла, на благо развития страны, и всё это происходит под чутким надзором короля — главного слуги народа. Вот поэтому-то поведение уличного музыканта и удивляло Лиама. Ведь если даже король занят бесконечной службой своему народу... Отчего этот бродяга так свободен? Отчего в его взгляде столько силы и непокорности, а его музыка полна жизни — бурной, текущей, словно извилистая горная река, жизни? Неожиданное озарение пришло юноше в голову, стоило мешочку в ногах у незнакомца зашевелиться. Ну разумеется... Куда ему до обычных человеческих ценностей. Он не человек вовсе! Лиам изумлённо наблюдал за тем, как заволновалась плотная мешочная ткань, и как из-под неё медленно высунулась сначала крошечная голова кобры, а затем и её длинное тело. Чешуйчатый капюшон раскрылся вокруг змеиной головы, словно воротник, ослепляя прохожих отражениями солнечного света. Кобра извивалась от звучания волнующей мелодии. Она выпрямлялась и скручивалась на потеху толпе, и в мешок музыканту посыпались монетки. Колдовство! Этот человек — колдун! И ему ещё хватает наглости демонстрировать свои дьявольские умения толпе, на глазах у детей! Лиам сердито огляделся. Десятки зевак наблюдали за этой чертовщиной, и никому даже в голову не приходило остановить это! Все только смеются и рукоплещут, а ещё бросают и бросают негодяю монеты! Как же так!? — Немедленно прекрати это! — воскликнул Лиам, и все вокруг него замерли. Рыцарь подошёл и пнул холщовый мешок в сторону. Испуганная кобра, шипя, отползла за спину бродяги. Монеты со звоном посыпались из мешка, и пара проворных дворовых мальчишек похватали их и исчезли в толпе. Остальные, замерев, глядели на Лиама. Незнакомец тоже смотрел на него. Щурился и улыбался. — Тебе не нравится? — лукаво поинтересовался бродяга, и Лиам понял, что колдун говорит на другом языке. И всё же... Отчего-то смысл сказанного дошёл до него без помех. — Нет! Это колдовство! Дьявольское искусство! Такое... С таким публично не выступают! — Правда? А с чем выступают? — С песнями и... Танцами... Мало ли с чем?! Мне почём знать! — Хм... — бродяга задумался. Он коснулся указательным пальцем своих ярких, красиво очерчённых губ. — Танцы это весело. Может, ты станцуешь нам? — Ещё чего удумал! А ну живо убирайся отсюда! И деньги раздай тем, кому они нужнее! — Нет, — бродяга хмыкнул, томно прикрыл глаза и коснулся губами флейты. Лиам возмутился и хотел было вытолкать негодяя с насиженного места, как вдруг его тело против его воли наклонилось в бок. Рыцарь сделал пару неуклюжих шагов, подхватил упавший мешок одной рукой и повернулся лицом к публике. Всё это он проделал не сам, а словно подчиняясь чьей-то воле. Будто у тела Лиама появился новый хозяин, лучше знавший, что ему следует делать, и потому самому Лиаму оставалось лишь удивлённо наблюдать за тем, что вытворяет собственное тело. Сзади послышался смешок бродяги. В гуле шепчущейся толпы он прозвучал отчётливо, как стук кубков на пиру. Лиам не мог пошевелиться. Флейта рассыпалась озорными трелями. Толпа радостно загудела, и Лиам с ужасом обнаружил, что перескакивает из стороны в сторону, по-шутовски задирая ноги. В вытянутой вперёд руке болтался звенящий монетами мешок, и люди один за другим принялись забрасывать в него медяки. От страха у Лиама в горле застрял ком, а когда получилось закричать, наружу вырвалось совершенно иное: — Я чванливая английская свинья! — произнесли уста юноши на языке, которого он не знал. Лиам от ужаса распахнул глаза. Кажется, теперь он был способен лишь на это. Толпа безобразно расхохоталась. В мешок градом посыпались монеты. Иногда зрители промахивались и попадали по самому юноше. Медяки приземлялись на предплечье, отскакивали от живота, одна монетка даже больно стукнула по зубам. Не сдержавшись, Лиам вскрикнул: — Я чванливая английская свинья! — вновь раздалось на потеху толпе, и юноша почувствовал, как глаза застелила влажная пелена. Лиам был заперт в собственном теле и не мог ни сбежать, ни даже позвать на помощь. Проклятый колдун превращал любой произнесённый им звук в эту глупую фразу и заставлял танцевать на потеху толпе. Лиама с малых лет учили вести себя достойно, но в этот момент он поддался панике. — Спасите! — закричал Лиам, но произнёс в итоге. — Я чванливая английская свинья! Люди смеялись, а у Лиама на глаза наворачивались слёзы. Им постепенно овладевало отчаяние, и шутовские подскоки становились диковатыми от дрожи в ногах. Рыцарь чувствовал, как его тело устало, но это никак не влияло на бодрость прыжков. Переливистая мелодия всё не прекращалась, и находившийся в её власти Лиам продолжал махать ногами. — Помогите! — взмолился Лиам, и толпа обрадовалась хриплому: — Я чванливая английская свинья! — Мама, он плачет, — произнёс мальчишка в лохмотьях, потрёпывая полы длинных одежд рядом стоящей женщины. Та самодовольно хмыкнула: — Так ему и надо. В следующий раз будет знать! — Пожалуйста, хватит! — люди смеялись, а с лица Лиама вперемешку скатывались слёзы и капли пота. Он плясал так уже несколько часов, зрители в толпе успели смениться много раз, а мешок заполнился доверха. Лиам не чувствовал ног ниже икр и всё реже произносил так полюбившуюся зрителям фразу. На крик не хватало ни сил, ни голоса. Внезапно он замер и опустил руки вниз, чувствуя, как острая боль во всём теле сменилась вязкой, ноющей и гадкой болью в мыщцах, пробывших в напряжении несколько часов кряду. Лиам рвано выдохнул, провожая взглядом сорвавшуюся с подбородка капельку пота. На людей он старался не смотреть. Сердце оглушающе билось где-то в ушах, а сухость во рту за несколько часов перебралась до горла. Лиам очень хотел пить. Когда последний заинтересованный зритель ушёл, Лиам против своей воли присел и стал собирать упавшие на землю монеты в мешок. Покончив с этим, он развернулся и протянул мешок бродяге. Несколько часов спустя они вновь встретились взглядами. Только теперь Лиам не смотрел на бродягу так надменно. Он был сломлен, и взгляд его был полон мольбы и отчаяния. Бродяга же оставался ослепительно спокойным. Чёрные глаза смотрели из-под полуприкрытых век точно так же, как смотрели несколько часов назад. Казалось, за всё это время он даже не моргнул. Заткнув проклятый свисток за пояс, он вальяжно прошёлся к рыцарю и выхватил полный монет мешок из его руки. — Танцы и правда неплохо приносят. Попробую как-нибудь, — улыбка бродяги резанула по сердцу. Юноша бы и рад ощутить хоть каплю злости, но не ощущал ничего, кроме бессилия. — Отпусти меня, прошу! — хотел сказать Лиам, но из уст вырвалось проклятое — Я чванливая английская свинья! — Знаю, знаю, ты уже говорил, — бродяга подошёл ближе и протянул руку к лицу юноши. Тот напрягся всем телом, силясь сдвинуться хоть на миллиметр назад, но ничего не вышло. Обжигающие пальцы коснулись бледной щеки. Разгорячённое от палящего солнца и долгих танцев лицо едва не приплавилось к его тёплой руке. Бродяга улыбнулся шире, и, приблизившись, поцеловал Лиама в губы. Вспотевший рот юноши прижгло горячей сухостью. Мужчина не углублял поцелуй, лишь скупо прижался к нему губами, но даже от этого закружилась голова. Казалось, бродяга питался им. Высасывал последние жизненные силы и остатки сознания. Лиам закрыл глаза. Мужчина отстранился и по-девичьи сложил руки у рыцаря на шее. Лиам поднял веки и встретился с ним взглядом. Юноша не мог не рассматривать лицо, находившееся так близко. И даже если бы захотел отвести взгляд, не стал бы этого делать. Вблизи бродяга оказался чертовски красив искушающей, дьявольской красотой, от которой у простых смертных сперает дыхание. Темнокожий и белозубый, с безднами угольных глаз, он походил на Солнце. Сиял, если смотреть издалека, но иссушал, стоило кому-то приблизиться. Кожа юноши в местах его касаний до сих пор горела, рискуя потрескаться от жара и осыпаться песком. То был не человек. Лиам понимал это даже сейчас, находясь на краю сознания. — Красивый франк. Изящный. И потому живой, — улыбка, венчавшая лицо бродяги всё это время, вдруг исчезла, и сердце Лиама упало в пятки. Должно быть, именно так выглядит погасшее Солнце. Все черты лица этого живого воплощения зноя в миг остыли. Исчез лукавый прищур — и глаза перестали греть. Лишь мутно блестели, как блестит клинок, заляпанный кровью до черноты. Мрачно. Безжизненно. Бродяга щёлкнул пальцем, и Лиам освободился из невидимого плена. А затем повалился на землю, оставшись без сил. На дрожащих руках юноша слегка приподнялся над землёй и уставился на бродягу, будто боялся, что потеряет сознание, как только разорвёт с ним зрительный контакт. — Я буду ждать тебя здесь, — ласково произнёс бродяга и снова моргнул одним глазом, как сделал это сегодня утром.