fall (into dreaming)

***

      День. Яркое солнце разливается светом, блестит в глазах, рентгеном проходит сквозь листву, рассеивается тёплым жёлтым, в последний раз греет сентябрьский воздух. Они сидят на шершавом каменном ограждении, наслаждаются погодой и поедают булки — тёплые и мягкие, слегка мнущиеся в их руках, как сдобная вата, растекаются сладостью на языке. Моно откусывает ещё раз, умыкая частичку гастрономической эйфории. Рёко сидит рядом уже с наполовину съеденной булкой и тихо бурчит на людей. Их много, и они шумные, и пейзаж захламляют — ничего не порисуешь, и Господи, почему сегодня так жарко? Сентябрь же.        Моно смотрит на мелькающие силуэты перед ними: обычные люди ходят на обычную работу в самый обычный будний день. Они с ними больше никогда и не пересекутся, так зачем же на них бухтеть? Они тоже обогреваются солнцем и мечтают о тёплой тёмной постели. И жизнь у них идёт своим чередом, как и у них обоих. Всё хорошо.       Да. Всё хорошо. Ещё один кусок отправляется в желудок.

***

      Сегодня пасмурно. Тучи огромной вспененной массой налегают на небосвод, поглощают свет, оставляют сырой мрак и прохладу, от которых хочется только скрыться в нескончаемых слоях одежды. Моно стоит, сжимает лямку портфеля, закрывая нос шарфом, и недовольно урчит на порывы ветра.       Он ненавидит такую погоду. Каждый раз какое-то склизкое, морозное чувство страха пробегает мурашками по позвоночнику, ворочается в недрах души, что надо выбираться отсюда. Желательно, в домашнее тепло. В безопасность. Ветер снова щекочет ледяными пальцами лицо.       Вот бы Рёко поскорее вышла. Тогда они пойдут домой к кому-нибудь из них обоих, перед этим обязательно дослонявшись до их излюбленной пекарни, где купят что-нибудь свежее и, ради Господа, тёплое, заварят две больших кружки чая и сядут читать, или делать уроки, или маяться бездельем, или их не хватит ни на что более, чем свалиться в тухлом бессилии на диван...       Дверь скрипит, и наконец-то она выходит, неся сумку в руках. Ветер ворошит её волосы, словно отцовская рука, размашисто, резкими движениями, и у неё мгновенно морщится нос. С тихим шипящим «Проклятье» она натягивает глубокий жёлтый капюшон. Им обоим не нравится осень.

***

      Моно лежит на спине. Сидеть не хочется — он может потерять контакт с нагретым матрасом. Усталость неприятно давит на мозги, призывает вернуться ко сну, но ему страшно смыкать глаза. Страшно думать, что выкинет мозг в следующий раз. Страшно, что он проснётся не сразу, а только когда просмотрит всю жуть с полным погружением в происходящее от первого лица.       Да. Ему приснился кошмар. Даже как-то стыдно, что из-за такой детской мелочи он не спит и изводит себя. Взрослые люди не боятся кошмаров — они либо их пресекают, либо сами их создают, либо слишком устают за день, чтобы как-то существенно реагировать на них. Но всё же, сейчас он пялится в потолок, и ощущение, что если он потеряет бдительность, то его сожрут во сне, колится своей несуразностью... Но он не может не видеть длинные изуродованные конечности. Не может не прокручивать оглушительный выстрел, похожий на взрыв бомбы. Не может забыть поблёскивающий острый фарфор и странные визги, крики, хрустящий над ухом шёпот, завывания, статичный шум и сизый туман, окутывающий всё слепой пеленой. Будто он автостопом пролетел сквозь Преисподнюю на одном дыхании, и теперь это всё пытается втиснуться в его голову, прокручивается, словно заевшая плёнка в кинопроекторе.       Со вздохом он отворачивается от потолка, нащупывая холодную сторону подушки. Усталость в нём горит и отравляет угарным газом, а мозг наполняется тугой беспросветной ватой, когда он погружается в сон.

***

      Дома у Рёко тепло и пахнет старым деревом. Моно сидит на диване, держа худыми пальцами кружку, наблюдает за ней, вновь бухтящей за столом. Слышно, как стремительно грифель расчерчивает бумагу, тихо шурша, и как скрипит ластик, возвращая исходное ничего, после того, как Рёко критично осмотрит результат. По звучанию это похоже на причудливый стишок: шорох, шорох, скрип. Снова шорох, шорох, скри-и-ип. Изредка она тянется к творожному печенью, стоящему на столике, пробует сладкую глазурную шапочку на язык и надкусывает.       Он пару секунд колеблется, но поднимается. Ноги в носках мягко шелестят по полу. — А тебе никогда кошмары не напоминали твою прошлую, неизвестную жизнь? Моно стоит за её спиной с печеньем в руке, с любопытством разглядывая истрепещённый кривыми лист. Рёко хмыкает, стряхивая шелуху из точилки на салфетку. — Прям таких... реалистичных не было. А так — я и сны-то свои не очень хорошо помню.       По бумаге пластами бежали змееподобные отрывки конечностей, глаза и пережёванные люди.       Такие же, как на киноплёнке. — Понятно...

А у меня были.                                    

***

      Мёрзлая пора ноября заглушает свет солнца окончательно, из-за чего небо выцветает, оставляя серую-серую дымку, которая кажется намного ближе, чем на самом деле. Вот руку протянуть — и уже щупаешь нечто перистое, мягкое и зыбучее, слегка давящее на плечи и открывающее неизмеримый простор одновременно, из-за чего создаётся диссонанс. Ты на земле, на маленьком её клочке, но тебе так кажется только из-за твоего сокращённого обзора. Пространство огромно. Огромно в своей нематериальной сущности. И ужасает своей непропорциональностью. Что-то это всё ему напоминает... Напоминает-       Моно почти спотыкается, выныривая из тёмной глубины мыслей. Рёко пищит «прости» и оттягивает его от края тротуара.       На улице неуютно, дьявольски неуютно и зябко — будто из их общих кошмаров атмосфера, ей-богу, — и сейчас они, сбежавшие с последних двух уроков, направляются домой. В тепло. «В настоящее» — мелькает скоростным экспрессом у него в голове, но главное, что экспрессом. Ему не очень хочется сейчас думать — особенно о странных снах и отречении от реальности. Хочется просто... Идти и дышать. Медитировать в движении, слушать слаженный стук собственного сердца, свободную тишину в голове и тепло чужой руки.             В пекарне — в этот раз — они взяли пакет шоколадных булочек.