Гой еси́

      Пышные широкие рукава, стянутые на плечах и запястьях шершавыми золотыми тесёмками, были тяжелы от богатой орнаментной вышивки. Она сплеталась строгими геометрическими фигурами — красный и чёрный, красный и чёрный — поднималась от рук, смыкалась на груди вычурным полукружьем. Любава водила по нему пальцами, Глядела на своё отражение, на снующую позади тень — сестра держала во рту ворох железных шпилек, укладывала густую косу вокруг головы Любавы. А в горле у той комок, да такой густой, что было сквозь него не вздохнуть, ни слова сказать. Любава обхватила себя за плечи и зябко вздрогнула, об пол звонко ударилась оброненная сестрой шпилька. Гнетущего молчания ей было не расколоть. Острая, шпилька последней заняла положенное ей место, оцарапала голову. — Готова. Ну… — пробормотала сестра неловко, каким-то чужим, неживым голосом. Любава деревянно кивнула, скованно шагнула – услышала шёпот подола. Вышитая рубаха, подпоясанная красным кушаком с пышными золотыми кистями, спускалась до самых щиколоток — мокрая, ткань будет тяжела — захлестнёт, повлечёт… — Спасибо, Милашенька, душенька. Любава благодарила сердечно, каждое слово своё выверяла — ведь их, вероятно, немного уже отведено ей, слов этих. Будь неладно оно всё… Может, она ещё воротится? Должна поворотиться, надежда же есть — хоть и призрачная! Милаша смотрела глазами карими, влажными, губы бледные искусала. Тяжко ей, тяжелее, чем Любаве, должно быть. Милашенька же тут остаётся. Какое ей дать напутствие, совета какого? И есть ли смысл выгадывать, мудрствовать? Материных ведь наставлений Любава не послушала в своё время, голосу разума не вняла — кинулась за сердцем. Кто ж знал, что доведёт оно, окаянное, до берега пологого, зелёного, солнцем сквозь листву окроплённого, до люда столпившегося, поглазеть жадного. Даже детей привели — стар и млад здесь. Половина — зеваки праздные, лишь малая часть пришли сюда с уважением. Любава не помнит себя саму, шагает — не чует ног. Скоро с милым свидится. Не такой их встреча судилась, ох, не такой мечталась. Вдов, как невесты одетых, здесь в ряд стоит дюжина. Есть среди них и старуха почти, и девчушка — быть может, Милаши младше. Каждая за мага пошла. Каждая ли, как Любава, по своей воле? Ни с одной из них доселе Любава знакома не была, но всех их роднила единая доля, единая потеря. Пересёкший границы враг, маги-мужья, все как один поднявшиеся, ушедшие боронить свой край, мать-Краи́ну; маги-мужья, победы не снискавшие, павшие вместо того. Враг пёр и пёр — наползал тварями-змеями, куроголовыми ящерами, кровожадными отродьями северного отрога, полчищами пёр, сметая защитников. Лишь спустя три долгих месяца — три жарких месяца удалось отбить часть земель. И павших отыскать. Чтобы маг погибал на войне — это редкость, по пальцам перечесть. Мага не так просто убить! Но этой весной их погибла целая дюжина. А ведь маг должен быть упокоен: вовремя, по правилам… Иначе следующий не родится, сила развеется — иди знай, возродится ли когда-либо. Краи́на между тем нуждалась в защитниках. Время шло. Три дня и три ночи есть у живых, чтобы совершить все необходимые таинства, отделив магию от мёртвого носителя, выпустив его суть, позволив ей вознестись на перерождение. Три дня. А минуло три месяца. И вот они здесь — дюжина вдов, одетых в свадебные рубахи. У каждого мага должна быть жена. Даже если предыдущая умирала родами или в какой иной хвори, новые узы следовало заключить в течении двух лун. Маг без жены, как боец без щита — только теперь Любава узнала и осознала смысл этой древней пословицы. Если маг умирает, если таинства не соблюдены в срок… Остаётся шанс замкнуть кольцо. Высокой ценой. Ритуал этот древний, как мир, как Краи́на, как все боги и как сама магия. Возможно, он был выписан на скрижалях вместе с первыми заклинаниями, с законами первыми? В нём так давно не возникало нужды. И девушки перестали бояться связывать жизни с магами. Совсем молодые и вовсе не знали, чем это может для них обернуться. Вот и Любава не слушала материных заветов. И теперь ни сбежать ей, ни отказаться — только надеяться. На чудо, на свои силы... Если Любава переживёт ритуал, одним магом-защитником в стране станет меньше. Какая из потерь более оправдана? На одной чаше весов жизнь её, Любавы. А на другой… Крупные бусы — это настоящие ягоды. Их срывают, нанизывают на нить, окунают в особый раствор… Почти как живые они — твёрдые, глянцевитые, алые. В серёдке у каждой косточка-сердечко скрывается. Свадебные наряды дюжины вдов только бусами и разнятся. Потому что бусы дарили мужья. Теперь это не имеет значения. Для тех, кто печётся о сохранении магии, нет ничего ценнее неё. И совершенно безразлично, что погибнет двенадцать женщин — мужчины умирают на границе сотнями. В сравнении, дюжина — не настолько ужасающая потеря. Так ведь?   Запах. Запах — это первое, что она слышит. И ропщут собравшиеся зрители, и дюжина вдов, все как одна, бледнеют. Любава не хочет видеть Его таким. Она никогда не выдерживала зрелища боевой магической ипостаси. Что уж говорить теперь, когда она… он… это… так долго пролежало на солнце? Любаве не дадут отступить. Если она дрогнет, подведёт, испортит ритуал — это ляжет тяжким бременем на всю её семью: на Милашу, на братишек маленьких... А самой Любаве тогда всё равно не жить — камнями забросают, как пить дать. — Ни времени, ни тлена, небыли, не были — забыли. Воздано, воспето, заново, как заживо… Облачённые в белые одеяния жрецы — хранители магии вместе нараспев читали древние ритуальные строки. Любава слышала через слова. Ритм — монотонный, певучий, нахлёстывающий, накатывающий, укачивал её — не как мама у себя на коленях, а как, если в лодочке — до тошноты. Колени — кульба́бий пух. А вдруг она упадёт? Ничего, кроме монотонного напева. Но вот вступают барабаны — размеренно, ровно… Первый плот спустили на воду, жрец начертил в воздухе сложную руну, и одна из дюжины вдов вскрикнула-вздрогнула — останки опознали, с кем были связаны в жизни. У девушки была коса — словно рожь золотая.. Низенькая, пухленькая слегка, жертва тянулась-шла, как на привязи. Большое озеро, красивое такое… Любава отвела взгляд, тоскливо очертила им мягкую линию гор, тот далёкий-далёкий берег. До него не доплыть — осознала ясно. Может, и пытаться не стоит? Пытаться — только мучения продлевать. Вторая руна и третья, шестая, девятая — вдовы входили в воду. Вода шептала, зрители расходились, будто только сейчас окончательно поняли: зрелище не будет приятным. Детей отворачивали, оттаскивали, спешно закрывали лица платками… Кто бы Любаву отсюда увёл — да не уведут. У неё особая роль. Для краи́ны Любава — герой. Может быть, её имя даже в летописи войдёт? Она не узнает. Руку прошило жаром. Ту руку, запястье которой у Любавы было увито клятвенной цепью знаков. Нужно идти? Прямо сейчас? Уже? Она вздрогнула, шатнулась, оглянулась затравленно. От затылка до бёдер прокатилась волна озноба. Пожалуйста, нет. Ну пожалуйста. Как ты мог? Как ты посмел там погибнуть? Как ты посмел обречь меня вот на это? Шаг. Ненавижу тебя, ненавижу тебя! И шаг. Любава задыхалась — от ужаса, от запаха… Плотик деревянный уже на воде. И там… Шаг. Шаг, шаг… Барабаны бьют, напев ускоряется… Да замолчите вы! Замолчите вы все! Тишины бы, хоть чуточку тишины! Любава только сейчас вспомнила, что не все вдовы шли молча. Некоторые кричали, бились у водной кромки, некоторые шли сами — и только стенали горестно. А сама она что? Ох, похоже, слышит собственный голос: тот задыхается и рыдает… Жрец может успокоить Любаву — она уже видела такое. Ту, самую первую девочку с косой-рожью подчинили, очаровали… Может, так было бы лучше? Не бояться, не чувствовать, не видеть… Этого тёмного, что на плоту. А плот на воде, и вода уже лижет Любаве босые ноги. Если доплыть до того берега… Если она сумеет доплыть — значит, магия жертву не приняла. Вон там, на серёдке озера, светлая головка: мелькнула — исчезла, мелькнула — исчезла… не появилась. Позволить себя подчинить — отказаться от последней надежды выжить. Идти. Как тошнит. Хорошо: ничего не ела. Ни крошки, ни капли во рту со вчерашнего вечера. Горло теперь только сухими спазмами сокращается. Какая вода ледяная… Вот, уже обхватила, погладила лодыжки, облепила мокрым подолом. Идти, покуда ещё идётся. И лишь, когда вода достигнет груди, наконец-то случится «встреча». С тем, что уже не Он, что перестало быть Им много дней назад. Страшное, чёрное… Правое крыло у него искромсано, наружу и кости, и сухожилия. И лучше не смотреть, не осознавать. И не плакать. Зачем же плакать? В озере и так воды предостаточно. Протянуть руки, сложить пальцы особым образом. Единственная магия, доступная каждому. Пламя сорвалось, затанцевало… Жар будет есть глаза. Слишком близко. Нет, так не доплыть. Любава не доплывёт. Она оттолкнулась от дна, рассекая водную толщу, толкая свою ужасающую ношу правой ладонью. Плыть и дышать — задыхаться, пока две стихии взывают к магии. Огонь должен принять останки, вода — поглотить дарованную ей жертву. А Любаве так нравилось это озеро. Какие над ним закаты, а рассветы какие… Как было здорово приходить сюда вместе с братишками и сестрёнкой, бросать кряквам хлебные крошки… В рубахе Любава неповоротливая совсем. Камень камнем. А плотик хлипенький, хрупкий… Ветер бросил в лицо пригоршню искр и капель… Стихии здесь, они слышат, внимают… Любава начала выбиваться из сил: неуклюже задёргала ногами, взмахнула рукой… Как это случилось? Липкое и горячее, твёрдое, но в то же время мягко сползающее… Она закричала, хлебнула воды, провалилась вниз, вынырнула, откашлялась… Её захлестнуло крыло — то самое, развороченное.   А ведь Он звал её полетать. Да она испугалась, забоялась она.   Любава снова хлебнула воды, на сей раз не успела откашляться. С чем она боролась? С рубахой, с тем жутким, что опрокинула на себя, ухитрившись перевернуть плот? Или с волей жрецов, загнавших её сюда, наблюдающих с берега, как Любава проваливается, проваливается…   Да пусть бы сгинула магия. Раз и навсегда. Во всём, во всём мире!   Почему вместо этого должна гибнуть женщина? Ей магия не мила. Она же человека — не магию полюбила.