что для тебя существование, Юта?

[ 4:03AM ]. пробирающий сентябрьский ночной воздух ощущается лёгким покалыванием на кончике носа. ещё недостаточно холодно, но уже не жарко: приятная погода, если не стоять в одних шортах на открытом воздухе, уткнувшись лбом в сложенные перед собой руки. окна распахнуты настеж, позволяя тонким листьям своеобразной траекторией залетать на балкон, опадая прямо перед человеком, стоящем на нем. чуть заметно поёжившись, Юта перемялся с ноги на ногу и сменил позицию, прислоняясь оголенной спиной к железным прутьям. несмотря на ржавый холод и неприятную боль от скольжения, он опустился по ним вниз, усаживаясь в позу взъерошенного сонного котенка, где бледноватые пальцы забираются в эбонитовые пряди, перебирая их между собой, а глаза устало жмурятся. затылок опущен к низу. голова ощущается замкнутой каторгой тревожных и навязчивых мыслей, однако это всяко лучше, чем очередной кошмар, сменяющий на протяжении ночи другой, как по чётко отработанным сменам. с тех пор, как Оккоцу в квартире часто остаётся не один, их стало меньше, но все же каждое новое возвращение реальнее предыдущего. может быть, молодой человек просто повзрослел, потому и сны стали намного более жуткими. а, может быть, потому что с каждым пробуждением смысла вставать все меньше. непонятно. замёрзшие кончики пальцев тянутся к челке, нервно ее взъерошивая. вот бы можно было этими же руками самостоятельно, как физические проклятые предметы, вытаскивать из головы кошмары и мысли. хотя бы наполовину. новый поток ветра холодными мурашками пробегает от затылка к рёбрам, заставляя маленького человечка обнять самого себя за плечи и сжаться. за окнами — прекрасные, но такие голые и безжизненные пейзажи старых домов, неспящих людей или таких же как он: страдающих от груза собственного серого вещества. может быть, кто-то из них искренне счастлив, находясь в промозглом, тёмном городе, который освещается алыми лепестками очередного нового дня? хотелось бы верить. — Ю...та..? — еле слышимый сонный шёпот сопровождался скрипом открывающейся балконной двери. босыми ногами к уже успевшему поднять голову в удивлении Юте приблизился человек, аккуратно раскрывающий объятия из-под теплого пледа на плечах. в ту же секунду стало так невообразимо всё равно на то, что в голове тяжёлые кандалы собственного "я", всё равно на ветер, всё равно на людей и завтрашний день. тепло, окутывающее своими ветвями оказало мгновенное действие, подобно заклятию. всё же, в жизни Оккоцу существовало исключение из серых стен и правил, которое одним присутствием меняло системы, окрашивая их в бурно лиловый. имя ему было: — Инумаки? прости, кажется, я всё-таки разбудил тебя, — неловкая улыбка, сопровождающаяся теплым приветствием. в один миг пространство балконных стен из человеческого холодильника превратилось в обжигающую ванную комнату. — думаю, я проснулся сам, потому всё хорошо, — Тоге продолжал шептать, хотя и неясно почему, — снова кошмары? — угу. — эх... балконный купол наполнило сонное молчание. оно не доставляло дискомфорта, скорее наоборот — своим магическим действием освобождало мысли и наполняло приятной истомой. существуют люди, в обществе которых хочется молчать. Юте повезло: он отыскал такого. или... наоборот, отыскали его? — хочешь поговорить? — нарушил беззвучие Инумаки. — не против, — коротко ответил Оккоцу, закидывая голову назад, выставляя на ветер остро очерченную шею. такой красивый. веки давно не открывали взор смольным как ночь зрачкам, позволяя полностью проникнуться в атмосферу наступившего спокойствия. — часто так за ночь выходишь? — бывает и один. иногда два-три раза. позволяет мыслям проветриться, сплю спокойнее, — по неясной причине после этих слов захотелось улыбнуться. устало улыбнуться. — не знал... — понуро опустил светлую голову Инумаки, продолжая рассматривать собственные ладони. — ничего. ты бы тут не сидел, простудишься ещё. я скоро вернусь, не переживай за меня. никто не сдвинулся с места. снова наступила тишина, окрашенная на этот раз чем-то синим. тяжёлый цвет. — что для тебя существование, Юта? ресницы еле заметно дрогнули. — почему...ты спрашиваешь? — оглянувшись на непозволительно серьезного Тоге, кадык содрогнулся. вверх-вниз. — ты часто выходишь сюда ночью и долго не возвращаешься. я сомневаюсь, что среди вопросов в голове нет высокостоящего, похожего на этот, потому спросил. логично. острым ножом к сонной артерии логично. — я не тороплю. думай, сколько захочется, ночь длинная, — устроившись щекой на собственных поалевших коленках, Инумаки прикрыл глаза, выжидая. глупо было предполагать, что с таким человеком Оккоцу не будет разговаривать на темы смысла жизни, ведь они оба — как две стороны лабиринта — осмысленно переходят к его глубине, просто с разных входов. трудно просто. по-человечески. — наверное, это нечто обладающее смыслом и не имеющее его одновременно. что-то, что я пытаюсь обуздать уже много лет и проваливаюсь. в нем безусловно есть места счастью, чувствам, но иногда кажется, что вся серо-чёрная масса их смещает. вроде всё до ужаса просто, а вроде — отвратительно непонятно. с каждым годом процентное количество грустных людей растёт с непомерной скоростью, — недолго думая, ответил Юта. голос, звучащий тихо, срывался на некоторых словах, придавая им горький окрас. — ты продолжаешь двигаться, даже несмотря на то препятствие в виде процентов, в которые входишь и сам? — глаза цвета нежной сливы снова устремились на человека рядом с собой. — думаю, мне всё же есть ради чего. ради проблесков, но всё же счастья, ради людей, которых я люблю...ради мира в конце концов. кто знает, может быть я стану крутым и кого-нибудь спасу, — тихий смешок, а на ресницах почему-то стало очень влажно, — из раза в раз выбирался, выбираюсь...пока не устану, буду так делать. — думаю, что ты уже спас, просто сам не догадываешься, надевая на себя очки ненависти, — тяжёлый выдох опустился на пунцовые расслабленные губы. после всего сказанного вновь захотелось спать. но только Тоге, Юта уже давно прогнал в собственных мыслях все наводящие на сон струи. слишком важно пропускать через себя каждое сказанное предложение. — не думал, что ты бываешь настолько сильным в словах, — спустя небольшую паузу прошептал Оккоцу. — мы и не всю жизнь с тобой вместе прожили, чтобы знать друг друга хотя бы на шестьдесят процентов. беловолосый юноша привстал, раправляя острые плечи. от неудобного сидячего положения ещё и неприятно затекла поясница. так и создался картинным номер — стоит жизнь и сидит отчаяние. Юта только больше вжался в самого себя. — а для тебя...что для тебя жизнь? — с толикой надежды пробормотал Оккоцу. стоп, надежды на что? — хороший вопрос. я во многом могу согласиться с твоим мнением, добавить бы только правки. в жизни в целом есть смысл, также как и в жизни одного человека он определенно точно способен быть. не всем удаётся сразу отыскать. для меня это момент, который я называю одним словом — сейчас. а уже как его рассматривать...другой вопрос. своим взглядом я способен цеплять моменты сейчас, находя в них что-то особенное, так жизнь не кажется бессмысленной и пустой. вот, смотри например, как красиво блики отражаются в твоих глазах. разве это не особенно? влажность нешуточно из состояния на ресницах перешла пресловутыми каплями к розовеющим щекам. он был первым человеком в мире, кто в беспробудных тучных чёрных глазах нашел свет. не ощущая изменения в лице, Юта продолжил слепым взглядом смотреть на Инумаки. на того, кто способен его видеть. — все можно внимать под разным углом, даже плохое можно увидеть особенно. но если много думать наперёд или назад, то легко сойти с ума. только учителю Годжо это под силу, да и то я сомневаюсь, что он наверняка полностью справляется, — теплая, такая по-ночному освещённая улыбка Тоге ощущалась пронизанной сотней игл. эти слова не давались с лёгкостью, однако проговаривая их — убеждаешься сам. другого человеческого выхода не светит в конце жизненно темного коридора, — никто не защищён от проклятий. ресницы затрепетали. сиреневым взором Тоге очертил маршрут солёных капель напротив себя, без раздумий  приближаясь губами к мокрым дорожкам, прокладывая новую тропу от глаз и щек с сладким следом в противовес. поцелуй напоминал мирное успокоение, как шум волн или свет падающих звёзд. тонкие фарфоровые пальцы переплелись с дрожащими раскрасневшимися фалангами Юты, согревая их. Инумаки отстранился, лёгким движением соприкасаясь кончиками носа с юношей. — знаешь, для меня сейчас смысл жизни: держать тебя за руку и вдыхать холодный воздух из окна, смотреть в отражение глаз и разговаривать, рассуждать о том, что внутри мозговой тюрьмы располагается. и разве это плохо, думать, что в моменте именно это является высшей ценностью? ответа не потребовалось. Оккоцу практически рефлекторно вбился обкусанными кроваво-красными губами в губы того, кто находился рядом на расстоянии меньше двух сантиметров. отчаянный шаг, два укуса — все лабиринты тяжелых мыслей отключаются моментально. всё сказано не зря, правда, даже если этот разговор повторится вновь, но...если таять в руках друг друга в моменте сейчас не плохо, то почему нужно отказываться? обхватывая по одному верхнюю и нижнюю губы, кусая, посасывая, будто никто не планирует засыпать — всё находится в пространстве соприкосновения и попеременного отстранения. солёное мешается с сладким, нейтрализуя, притягивая. коктейль вкусов с именами двух влюблённых, понятный только им одним. [ 4:59AM ]. осенняя ночь всё также покалывает кончик носа. ещё недостаточно холодно, но и не жарко: приятная погода, ведь в одних шортах теперь не замёрзнуть. пространство балконных стен больше не человеческий холодильник. хотя бы...сейчас. пусть будет момент счастья сейчас.