О чем говорит гром

Небо разливалось волшбой, напитывалось ей, скручиваясь тугими узлами облаков с прожилками молний и рокотом грома. Его тут же разносил ветер и с силой бросал в уцелевшую линию хрущевок короткими глухими вскриками. — Сонм, — бахнул гром за окном так, что задребезжали окна на балконе против кухни, и Антон вздрогнул, пальцем снял пот над губой. На гром нельзя было смотреть, но можно было пользоваться тем, что он дает. Занимался дождь, стучащий и продирающий до костей, даже когда остаешься в квартире. Антон полез в шкафчик под раковиной и вытащил несколько пластмассовых бутылок с отрезанными горлышками. На месте, где неаккуратно когда-то прошлись портновские ножницы его матери, образовалась черная накипь. Она не отмывалась водой, содой, не отмывалась даже уксусом. Склонив голову, Антон неслышно, в тапочках, на цыпочках дошел до балконной двери, дернул ручку и выставил бутылки на самодельный подоконник у приоткрытого окна, подвязанного к раме на веревку, чтобы не раскололось стекло. Дождь застрекотал по дну бутылок. Там принялась скапливаться дождевая вода, отражая удары грома: ‭«Сонм, сонм». — Взмах, — пророкотал гром. Ветер ударил его о бок соседней хрущевки через детскую площадку, обтянутую оградительными лентами в красно-белую сгнившую шахматку. «Взмах», — повторила вода в пластмассовых бутылках Антона. Он попятился, не поднимая головы. Кто-то все еще вел записи слов грома в попытках разгадать странный грохочущий шифр. Сам Антон давно забросил мятые тетрадки, где по часам выписывал все, что гром называет, стараясь найти в столбцах слов какое-то объяснение. «Дрожь». Они не значили ничего и все одновременно. Антон чуял и взмах, и сонм, и дрожь каждой частью своего тела, и до того это было обыденно, что звуки, проходящие сквозь него, уже не озадачивали как раньше, когда все только началось. В дверь робко постучали, будто за ней скреблась мышь. Антон плотнее запахнул халат, чтобы не волочился по линолеуму, и пошел открывать. На пороге стояла старуха из семьдесят шестой квартиры. Толстые линзы ее очков в большой округлой оправе делали ее похожей на стрекозу, оттого ее сухое тело делалось еще более маленьким и чахлым на вид. Однако это было обманчивое впечатление. Старуха была крепкой и выносливой. Когда-то она помогла Антону с матерью, а позже взяла к себе мальчишку с первого этажа, когда у него никого не осталось, и подселила к себе на восьмой, где было как будто безопаснее. Антон сразу же отказался, а старуха приняла мальчика и слова не сказала. Теперь он жил у нее, кажется, ему шел четырнадцатый год, Антон плохо помнил. Во всяком случае, мальчишка уже записывался на обходы, в которых Антон не видел никакого смысла. Но он ходил, и старуха любила его не меньше своего дряхлого кота с высохшими глазами. — У меня домашняя пицца, — старуха показала Антону пакет, который сжимала в кулаке с бугрящимися венами. Внутри пакета лежали куски промасленного теста с нарезанной на мелкие кубики докторской колбасой и чем-то желтым, сыром, наверное, или майонезом. Антон был ей рад. Он кивнул на прихожую и посторонился. Старуха положила пиццу на столешницу кухонного гарнитура, а сама присела за стол. Антон открыл шкафчик, где хранились приправы, миски, а вдалеке стояла мамина турка. Он давно ей не пользовался. — Циферки? — спросил Антон. — Циферки, — кивнула старуха, и кольца морщин в бесцветном пушке на ее шее мягко затрепетали. С верхней полки Антон достал пакет из-под муки и рассыпал на стол перед старухой пластмассовые кости. Кубики были разного цвета и размера, какие-то из монополии, а какие-то он докупил в ларьке у дома в период, когда ларек еще не подъели дочиста. На месте него не осталось даже коробки, только неглубокий кратер со смесью песка, влажного в любую погоду, и мелкого гравия. — Я сейчас, вы пока располагайтесь, — сказал Антон и, снова опуская голову, прошлепал на балкон, чтобы взять одну из бутылок. В ней собралось воды пальца на два, а то и на три. Антон бережно занес бутылку на кухню. На поверхности воды плавали бензиновые разводы, которые в тепле спаивались в жирные и гладкие, как отполированные пуговицы, капли. Антон взял пинцет, подцепил одну каплю за лоснящийся край и обернулся к старухе: — Готовы? Она молча уставилась на него, вправду, как стрекоза, и в стеклянных глазах ее не было и тени сомнения. Антон кивнул, ловко закрутил пинцет, поднимая каплю, и отправил ее в рот, сомкнув губы на отлитых из стали лапках. На языке разошелся вкус химии. Он покалывал вкусовые рецепторы зудящим и прохладным отзвуком грома. Капля скользко провалилась в желудок. Внутри Антона разлилось тепло, похожее на тепло от стопок водки, которые он опрокидывал, как факир, салютуя фотографии на комоде в спальне. Фотография все еще была там. А водки Антон больше не пил, и не пил бы, даже если бы ее можно было еще купить в ларьке, от которого остался один кратер. — Бей, — сказал гром за окном и взревел пуще прежнего. ​— Бей. ‭«Бей», — сказала капля волшбы внутри Антона. Они со старухой опасливо повернулись к окнам, скашивая взгляд. На соседний дом легла поглощающая остатки красок мгла и принялась разрастаться, ширясь и надуваясь парусом от порывов ветра. — Опять, ты погляди, — с неудовольствием сказала старуха. ‭«В ближайшие один-два часа с сохранением до утра в Одинцовском районе ожидаются исподние тени. МЧС рекомендует: соблюдайте меры безопасности, не выходите на открытую местность»‬, — прошипела радиоточка над холодильником. — Нехорошая неделька. — Антон подсел к старухе, собрал на ладони кубики и принялся встряхивать. — Еще и рядом с нами. За его спиной черный парус плясал на доме, перебивая гром скрипом бетона и крошащегося стекла. — Съезжать-то пока не планируешь? — У меня тут мама, я останусь. А вы? — Платошу пора перевозить, — сказала старуха, и стало совершенно ясно, что за ‭«циферками» она пришла ради мальчишки. ‬— Да котика жалко. Волшбой его подкармливаю, а она местная. Вот жаль, что ты мамочку в свое время так же не… — Не надо, — предупредил Антон, не размыкая глаз. В коте едва держалась душа, когда она придумала скармливать ему капли. Теперь он был не лучше чучела, которое по нелепой случайности еще двигается, скрипя иссушенными конечностями, и скалит в небытие свою беззубую серую морду. — А вот и морокун объявился, — сказала старуха. Антону не нужно было оборачиваться, чтобы слышать, как скрипит, набирая волшбу, полоска света у первых этажей соседней хрущевки. Как точка в гладком лоснящемся саване проваливается в исподнюю тень, чтобы кромсать и резать ее поглощенным громом. Как тень в ответ желает разорвать гладкий саван и живое мясо под ним, сладкое и наполненное силой. Это вкуснее ларька, вкуснее любой хрущевки с немногочисленными жителями, которые только и могут, что из капли сделать маленькую бытовую волшбу, не чета людям без имени и лица, облаченным в саваны, которых выбрал гром. А, может, они сами его выбрали. Тень ломала, освежевывала и уродовала их, а люди без лиц и имен все не выводились. Появлялись откуда-то, как бессмертные тараканы, зачем-то веря, что могут с исподней тенью побороться на равных. Наконец, капля внутри Антона подсказала ему кидать кубики. Они с треском покатились по столу, вторя взрывам всполохов на улице. Кухня осветилась светом. Вроде бы совсем слабым, но все же заметным в склизкой темноте. Это исподняя тень сошла с хрущевки и просочилась под землю. Как опасный вредитель, ушла зализывать раны, чтобы позже возникнуть без объявления и снова испытать материю на прочность. На месте тени лопнула, охнув, земля, раскрывая нутро под редкой подгнившей травой. Антон оглядел кости на столе и без раздумий ткнул в несколько кубиков: — Четырнадцать. И шесть. Вы понимаете, о чем это? Старуха закивала, и кольца на ее шее вытянулись в тонкие белые полосы, до того она задирала подбородок: — Прекрасно понимаю. Спасибо, сынок. Пиццу разогрей, вкуснее будет. Она поднялась со стула, сжав в худых руках полу домашнего ситцевого платья в мелкий цветочек, кое-где подштопанного. Антон проводил ее, кивнув на прощание, и принялся за угощение. Когда он доедал последнюю корку, запивая маргариновый привкус кипятком с чайным пакетиком, который теперь не отдавал даже цвета, в квартиру опять постучали. Антон промыл руки и обтер их об халат. За дверью стоял высокий, почти с Антона ростом, мужик. Он заходил к нему исправно, представившись первый раз по фамилии — Попов. Называть его так было неловко, поэтому сперва Антон обращался к нему просто на ‭«вы», а после перешел на ‭«ты» и никогда не задавал лишних вопросов. Мужик выделялся на фоне других завсегдатаев, в глазах которых Антон неизменно замечал неозвученные метания, смешанные с беспокойством. В поведении Попова большей частью была не отрешенность, нет, но тихое умиротворение. А еще Попову, похоже, нравилась сама идея предсказаний. Он засиживался подолгу, хотя порой забегал и всего на несколько минут, тут же исчезая в этом своем заношенном песочном плаще с обмахрившимися рукавами. Антон молча рассматривал его кривоватый нос, разбитый у кончика надвое, как надломившийся хвост молнии, пока Попов не прочистил горло и не сказал: — Если можно, карточки. — Конечно, — отмер Антон и пропустил его на кухню. — Какой-то конкретный вопрос? — Нет, просто интересно, что выпадет. Вот, это тебе. Попов показал увесистый баул, обернутый в газеты, и сам же водрузил его на стол рядом с Антоном. Он всегда приносил что-то хорошее, и после сеансов Антон с удовольствием раскладывал гостинцы по местам, растягивая их на подольше. — Там кусковое мыло, полкило ‭макарон и пара шоколадных батончиков. Невскрытые, я проверял. — Чаю? — отчего-то Антону захотелось предложить ему хоть что-то, хотя особой хлебосольностью перед клиентами он не славился. — Вторь, — рыкнул гром за окном, и небо осветилось россыпью коротких ломких вспышек. — Чаю, — легко согласился Попов. Антон слил во вторую кружку с выщербленным краем остатки кипятка из чайника. Воровато повернувшись к гостю спиной, переложил пакетик с заваркой из своей кружки в ту, что с щербинкой. Крутой кипяток остался совершенно прозрачным. Следом Антон достал колоду и отправил в рот еще одну жирную каплю иссиня-черного цвета. — Начнем, — объявил он и принялся тасовать колоду с цветастыми рисунками. На стол легла первая карточка. На ней был изображен розовощекий еж посреди лесной полянки. Антон ткнул в острый нос ежа пальцем и объявил: — Ежик яблоки несет. Ну, в будущем то есть. Тебе это о чем-то говорит? Попов улыбнулся краешком рта, но как-то по-доброму, без издевки: — Конечно. Следующую? Антон занялся перетасовкой. На спинках колоды мелькала надпись: «Дидактические карточки для развития речи “Малышок”».‬ Попов видел их, наверное, раз тридцать, но не дал себе труда даже хмыкнуть вполголоса. Антон протянул ему колоду и попросил: — Сдвинь верхний ряд, пожалуйста. Попов смутился: — Нет-нет, ты положи. Я так не могу. — Точно, — хлопнул себя по лбу Антон. Никак не получалось запомнить, что Попов был мужиком, странным не только в своей серьезности к волшбе Антона, но и в незаметных на первый взгляд деталях. Вероятно, Попов избегал микробов или чего еще — как не играло сознание с людьми, охваченными внутренними и внешними страхами. Антон выкидывал карту за картой. Снегирь сквозь бурю летел над крышами домов. Лев со вздыбленной, словно от электричества, гривой рычал во все стороны. Ухмыляющийся червяк высовывался из земли, проев выход наружу. Попов хмуро смотрел на последние карточки, уложив подбородок на ладонь: — А про ежика там больше ничего нет? — У меня на букву ‭«Е» только одна карточка, — пожал плечами Антон. — Ты за ежа переживаешь? И — прикусил язык. Попов был не из тех, кто разливался о себе соловьем, а Антон не привык тянуть из клиентов подробности. По большей части ему были безразличны собственные предсказания. Антон их не понимал, а оттого не придавал им большого значения. — Да, — Попов кивнул, и брови его сдвинулись к переносице. Необычное беспокойство для того, кто с принятием кивал карточкам и костям, какие бы диковинные сочетания ни выпадали. — Это особенный для меня еж, и я за ним приглядываю. Мы как бы всегда на связи, но не совсем. Попов поджал губы и провел ладонью по лбу, на который упали отросшие темные пряди. Антон хотел бы заправить их Попову за ухо, но рассудил, что ни один борец с микробами такое не оценит. Обшарпанный плащ на Попове был отмечен свежими подпалинами, а лицо казалось усталым и каким-то слезшим. Попов продолжал рассматривать карточки, будто в надежде на спасительную соломинку. — Я подумал: а вдруг сегодня получится? — тихо признался Попов. — Еж отличный, он мне понравился сразу. Я так себе и сказал: этот еж что надо. Меня к нему тянуло страшнейше. Говорю, и даже звучит смешно. А еж — он же свою жизнь живет. Ему, может, и не надо таких проблем. У меня работа еще — она не каждому ежу подойдет. И я это принимаю, но в последнее время надеялся знак какой-то получить, что все будет в порядке, знаешь. Что можно. Потому что уже сил никаких нет. Их настолько нет, что я, наверное, скоро рассыплюсь на кусочки. Хорошо хоть, что ежа моего не заденет. У Антона сперло дыхание. Попов никогда так много за раз не говорил. Обычно они обсуждали погоду (гром), волшбу (капли в пластмассовой бутылке) и вместе потешались над дидактическими карточками (у всех животных были нарисованы румяные щеки, как у младенцев на этикетке детского питания). И он был очень легким, Попов. Ни одного дурного слова, лишь временами он с тревогой прислушивался, ловя слова грома, и сам же от них мрачнел. — Да что это за еж такой? — возмутился Антон. Попов только руками развел, а взгляд его снова провалился внутрь себя, и по лицу забродила тихая улыбка. Антону захотелось чем-то его удивить, как чаем, чтобы Попов немного приободрился. — А знаешь, — сказал Антон. — Давай ты у меня побудешь? Могу кино на видике включить. ‭«Терминатора» любишь? Посидим, фильм посмотрим. Что-то на работе ты, похоже, совсем перегорел. — Перегорел, — согласился Попов. — Очень правильное слово. ‬— Прочь, — рухнула на их головы молния, разродившись громовым словом. Улицу снова заливал дождь, обрывая ленту на детской площадке. Где-то завыла собака, и хозяин тут же подозвал ее, чтобы скорее бежать в укрытие. Антон встряхнул плечами и настойчивей предложил Попову: — Ну так что? Включаю фильм? — Не нужно. Мне пора. — Он вскочил из-за стола и помотал головой. — Спасибо за предложение. Работа не ждет. — Сейчас исподние тени опять полезут! — возмутился Антон. — На какую работу тебе пора? Вокруг Одинцово сплошные разломы, ларек вон уже съели. Куда ты собрался, в разрушенный банк или на снесенный рынок? Я-то думал, ты нормальный мужик, Попов. Нет же, заладил: ‭«Знаки, знаки». Слушай: все это гнусный волшбяной морок. Нету никаких знаков, а будущего ‬я не предсказываю, потому что его нет! Если не хочешь кино, давай я тебе спать постелю, только не смотри на меня таким скорбным взглядом. Антон от беспокойства, наплевав на чужие опасения, вытянул руку, чтобы взять Попова за предплечье и сжать, потому что невозможно было совсем не прикасаться. Мужик этот дурной, красивый, впрочем, тоже должен был свыкнуться с мыслью, что ждать знаков давно не приходится. Попов каким-то хитрым движением от него ускользнул. Мелькнул быстрый белый всполох на лацкане его плаща. — Я просто предлагаю тебе отоспаться по-человечески. — Антон вздохнул. — Для этого ведь не нужен знак? А чтобы ты со мной остался, что-нибудь нужно? Попов потрясенно уставился на него, схватившись за край столешницы. — Тронь, — пророкотали раскаты грома, заставляя дребезжать балконное остекление, да так хлестко и сильно, что Антон подскочил на месте. — Вот это удар. Хорошо, что стекла не повылетали. — Он нервно рассмеялся и потер шею. — Большая удача, — согласился Попов и оглянулся на раскаты грома, не пряча лица. Антон не мог даже мысленно дать этому объяснение. — Знаешь, а я, пожалуй, останусь. Ты правда не против? — Что, опять знаки? — насмешливо спросил Антон и смягчился. — Оставайся. Я буду очень рад. Попов заморгал и склонил голову, изучая будто впервые. С волнением и надеждой. — А поцеловать тебя теперь можно? — спросил Антон. Их ладони соприкоснулись. Кончиком мизинца Попов дотронулся до выступающего сустава на его запястье. Ласково, с опаской. В чем-то убедившись, он кивнул: — Поцеловать можно. Антон подошел к Попову ближе и заправил ему за ухо длинную темную прядь, упавшую на лоб. Антон хотел сделать это сегодня, позавчера, на протяжении долгих месяцев. Каждый раз, когда Попов приходил с просьбой рассказать о будущем по дидактическим карточкам с животными. И, вспомнив, — поцеловал. Сперва это было легкое прикосновение к кожа к коже, не поцелуй, а отдаленное его эхо, теплое и нежное, как дыхание во сне. Антон разомкнул губы. Попов всхлипнул и дернулся, будто от выстрела. Будто его задели изнутри, прошили дальше нервных окончаний и неоконченных слов. Антон обхватил его за талию, завел руки под плащ, чувствуя кожу и крепкие бока под рубашкой. Попов был понятным и очень хорошим. Антон улыбнулся от одного только ощущения — слишком редкого, слишком расслабляющего. Попов разнял поцелуй, неохотно и с трудом приоткрыл глаза: — Я не смогу назвать тебе своего имени. — Я понял, — сказал Антон. — Я буду делать странные вещи. Иногда я буду уходить и не смогу рассказать, куда. — Попов был неубедительно строг. — Для меня это навсегда останется неразрешимой тайной, — согласился Антон и поцеловал Попова в мягкий угол подбородка, где осталась пара недобритых волосков. — Вот именно, — подтвердил Попов. — У тебя даже догадок нет. А теперь иди сюда, пожалуйста. Я так сильно тебя хочу, что у меня сейчас голова взорвется. Вокруг Попова и правда появилось потрескивающее сияние. Пальто его будто удлинилось. Ладони с узловатыми пальцами высветлились до молочно-белого, стали интенсивнее ощущаться на коже. Попов усадил Антона на стол, стал между колен и положил ладонь ему на поясницу, проходясь подушечками пальцев все так же легко и бережно по спине под майкой. Антон прижался к нему, уводя в совсем другой поцелуй. Дразнящий, глубокий и властный. Язык Антона мазнул по обветренным губам Попова и встретил его язык, проехался по кромке зубов, вылизал, кажется, все нутро подчистую. Попов стонал в поцелуй тихонько на одной ноте, все еще подстреляно. А после — уложил руки Антону на колени и повел их вверх, постепенно усиливая давление. Когда он подошел к паху, Антон был ни жив не мертв. Только смотрел выжидательно, приоткрыв рот с красным блестящим языком. — Я могу?.. — спросил Попов. — Кажется, тут и правда понятно, — Антон ухмыльнулся. Под расстегнутым халатом на нем была футболка и пижамные штаны, в которых пульсировал член, наливаясь и мелко подрагивая при каждом движении. Попов положил ладонь поверх хлопковых штанов. Сделал первое осторожное движение, и Антон промычал через плотно сомкнутые губы: — Да, вот так. Пальцы Попова ушли под резинку штанов и белья, чтобы вытащить член и обхватить его ладонью, щедро сдобренной слюной. Он сходу взял быстрый ритм, и Антон зашелся в пораженном смехе, запрокидывая голову к стене и шире разводя колени. Попов, не снижая темпа, склонился к его шее и прихватил нежную кожу губами, поцеловал коротко под ухом за Антоновыми кудряшками. — Не щадишь совсем, дорогой мой человек, — пожаловался Антон. — Нет, — заглянув в глаза, серьезно подтвердил Попов и наклонился к его члену, чтобы забрать головку в рот. Антон задохнулся от неожиданности так, что нитка слюны потекла по подбородку. Зажмурившись, он только и мог, что поверхностно дышать. Язык Попова надавливал на уретру, вылизывал ствол, а после — плотно его обхватил, двигаясь сверху вниз. В Антона вселились все демоны мира. Он приподнимал бедра, которые ему крепко держал Попов, порывался вдруг то встать, то разлечься при недостатке места. Он уже не насмешничал и тихонько скулил, когда Попов, наконец, вернул на его член ладонь, размазывая естественную смазку, и задвигался чуть медленней, концентрируясь на чувствительной головке. — Ты как? — спросил Попов. Антон лишь рассеянно кивнул из-под вспотевшей челки. — Хочешь побыстрее? Или могу немного оттянуть. — П-первое, — прохрипел Антон. — Не ртом. — Хорошо, — кивнул Попов. — Мне такое тоже нравится. Еще минуту они провели в молчании, неспешно целуясь, пока Попов отрывисто двигал ладонью. Наконец, Антон подался вперед, вздрагивая у него на руках. — Такой талант без дела пропадал, — пробормотал Антон, пока на лице его растягивалась потерянная улыбка. — Теперь ты. Как хочешь? Можем в спальню пойти. И почему я раньше не предложил… Попов перед ним замялся с совершенно жалким выражением лица: — Видишь ли, ты не забывай, что я маг. Я фокусник. Я маг такого могущества, что сегодня кончил без рук. Извини, Антон. Просто ты был слишком милым, и я как-то не справился. Оставим до следующего раза, хорошо? Антон прыснул: — Как скажешь. Салфетки — на холодильнике. Попов отошел приводить себя в порядок, передав пару салфеток и ему. Стоя спиной, как бы между делом, он негромко заметил: — Если захочешь, ты однажды сможешь пойти со мной, но только если сам решишься. Пути назад не будет. Выбор — исключительно добровольный. Антон нахмурился и все так же, кося взглядом, прислушался к грому и молниям. Дождь, не теряя силу, продолжал биться в окна. Вода из переполненной пластмассовой бутылки давно уже лилась на подоконник. — Разве любовь не сильнее страха? — продолжил Попов, повернувшись к Антону с салфеткой в руке. Улыбка у него была такая по-детски открытая, для Попова необыкновенная, что Антон залюбовался. — Думал, ты скажешь, что в это верят только те, кто пока по-настоящему еще не боялись, — ответил Антон. — А сам-то ты веришь? — Верю, — сказал он. — Так все серьезно? Как ты ловко про любовь заговорил. Попов кивнул, прислушиваясь к грохоту на улице, оглядывая маленькую Антонову кухоньку: колченогий стол, стулья с вафельным полотенцем на одной из спинок. Старый проржавевший тостер. Может, и турку заметил в дальнем углу сквозь дверцу навесного шкафа. — Мне правда кажется, что у нас все может получиться, Антон. — Вновь, — сказал свое слово гром. Молния вспыхнула прямо перед их лицами. Будто бы в этот раз Антон слышал слово отчетливее. И почти понимал, о чем речь. Хрущевку тряхнуло. Баул с макаронами, завернутый в газеты, соскользнул со стола и съехал на пол, врезавшись в угол холодильника. Свет замигал и погас, погружая комнату в непроглядную темноту. Балконные окна зияли черными провалами, без грозовых облаков и оголенных перед зимой крон деревьев. Исчезли все цвета и ощущения. Только посреди кухни застыл, светясь в длинном текучем саване, Попов, сам на себя непохожий. Его лицо было испещрено сеткой шрамов и морщин, светился и тот шрам на носу, что был в точности как молния. Антон смотрел на белые росчерки на любимом лице и не мог оторвать взгляд. — Мне нужно идти. Прямо сейчас идти, ладно? — пророкотал Попов, и в голосе его встречались гром и молния. Столько волшбы, что Антону никаким пинцетом не съесть, из пластмассовых бутылок залпом не выпить. — Я с тобой, — сказал Антон. — И даже не спорь. В конце концов, это моя чертова хрущевка. Старуха из семьдесят шестой и ее мальчишка все еще здесь. Они еще не уехали. Попов нахмурился, лихорадочно раздумывая. Времени было в обрез. Исподние тени уже душили их, даже не прикасаясь. Легкие слиплись: в них стремительно заканчивался кислород. — Таким я могу тебе не понравиться, Антон, — терзаясь, сказал Попов. — Разве любовь не сильнее страха? — рявкнул Антон и вцепился в его руку. Так крепко, как мог, пока его сознание плавно и незаметно ускользало, меняясь местами с промозглым черным оцепенением. — Так мы идем? — Нет, — покачал головой Попов. — Мы летим. Смотри на белую точку. Маленький светлячок обратился полотнищем белоснежного савана. Он все рос и рос, обнял Антона теплом, пряча от исподних теней. В легких снова появился воздух, наконец-то можно было дышать. А вместе с тем — и слышать, и понимать. На Антона обрушились десятки новых звуков, скручиваясь тугими узлами облаков с прожилками молний и рокотом грома. Теперь Антон знал, о чем он говорит. Антон оглянулся на Попова. Секунды, тянущиеся вечность, он рассматривал его во все глаза, а потом с досадой поморщился: — Какой ты все-таки пиздун, Арсений. Как морокун ты выглядишь даже лучше. Арсений Попов взял Антона за руку. Пути назад и вправду не было, впрочем, Антон не планировал возвращаться.