тимьян и шалфей

Леса воют отчаяньем волчьим и ветрами северными, леса шумят ночами звёздными, в кронах густых запутавшимися и преют болотами торфяными, брусникой краснеют, морожкой горят по мшистым полянам, леса зовут за собой, туманом пути прокладывают и тёрном дома вьюркам дарят. Щебетом птиц, шуршаньем лисьих хвостов, гомоном лисьим манят, манят, манят, песни поют, а ветра их напевы во все стороны разносят, и за горы, и за далёкие поля, моря солёные, с волнами делятся, а они глупышек-рыб теми колыбельными баючат. В лесах озёра лунные блестят, туманом укрытые и сонные, водой проточной мурлычат на ухо, к себе зовут и отдыхом манят. И магией напоенные, взрощенные, вскормленные, ведьмы, колдуны и ведуньи зову откликаются, в папоротники кутьаются и во мхе головы беспокойные устраивают. Магией струится всё мироздание, и деревья, корни размашистые, земля сыростью пропахшая – колыбель её, колыбель всего сущего, от чего рождено и к чему убудет. Дилан тропами лисьими уже давно ходит, и оленьи лежбища наизусть знает, магией следы заметает – чтобы волки не ходили и гнёзда не ворошили. Он костры жжёт, дымом оплетает витые стволы и идолы колдовские в них пламени предаёт – славит своих покровителей невидимых, неощутимых и бесплотных. Они – в тенях, в свете худой луны, в переливах соловьих и перекликах звериных. Дилан взор поднимает вслед дыму сизому, на траву усаживается и колени к груди тянет – жмётся от холода ночного. Он приходит только ночами, звенит элексирами в подсумке и дышит росистой свежестью, ночами только готов своим господам открываться и должное отдавать. Колдун слышит перешёптывание трав, тихую мелодию мяты звёздной и костяной лещины безмолвные недовольства. Он шаги узнаёт, звон серебра и напевы иномирные, но головы не поворачивает, позволяя траву примять рядом, к костру двинуться и плечом к плечу усесться. И смотрит, как дух копытца оленьи к огню холодному тянет, греет, и не волнует совсем, что костры во имя его праотцов горят. Хвоя пахнет холодом и могильным камнем, тимьяном душистым и сладким шалфеем. Дилан бесшумно носом ведёт, запахами, ставшими родными, пропитывается и насквозь прогорает, словно бы пучком вьюнка сумеречного в высоком кострище ведьминском. Он ритулы не водит, он травы собирает и венки вяжет, чтобы дети от чумы не полегли все, в землю мёрзлую магию сеет и варева пахучие по домам относит. Он простой травник, но всё ещё колдун, и магия его дорого стоит. Тим это за версту чует и каждый раз к нему возвращается. Костёр тлеет алыми угольками, довольно мурлыча от даров и сытости, греет теперь жаром золы и власть отдаёт ночной тьме, оплетающей ласковыми руками стоянку колдуна и его духа рогатого, на коленях уютно устроившегося. – Мы с тобой по самый гроб жизни связаны? – тихо Дилан усмехается, длинными пальцами зарываясь в светлые волосы, гладя саму смерть, само полотно мироздания, вплетает в него колдовские звёзды. Он судьбы их вяжет в единое. – Твой гроб ещё шумит в лесу. Он дерево – он нянчит гнёзда, – ворчит куда-то складки колдовских одеяний ласкучий дух, холодом мшиным овевает, но так отчаянно жмётся ближе, отчаянно ищет лунный проблеск в тёмной чаще. – Ты видел его? – Он голову клонит к плечу и взгляда морского, льдистого, мёртвого – колдовского не сводит с духа на его коленях. – Я видел каждый, – Тим и голову на коленях поворачивает, смотрит хмуро из-за тонкого горного хрусталя в оправе из ивовых ветвей, тихо сопит – как недовольный олень, и такими же оленьими рожками встряхивает, отчего на завитках звенят капли янтарной смолы – лесные слёзы. Его руки когтистые касаются щёк, ладонями обхватывают и сжимают, тянут на себя, клонят ближе, словно бы в прошеньи богу-лесу. Но на деле Тим лишь сам мордочкой приближается, носом потянув колдовские варева и сладкий ладан, вновь фырчит в ухмылку диланову и отпускает рывком, на колени возвращаясь. Дилан только шире усмехается, взор в небо поднимет, лапистыми елями скрытое. Сквозь горькую хвою дымчатым кварцем звёзды блестят, плетут созвездия, рождают под собой вновь души и небесные тела за руку водят. Звёзды колдунам не благоволят – но Дилан в звёзды верит. Звёзды никогда не врут. Звёзды ему путь проложили осколками опала, перламутра и топаза, он по ним босыми ногами шёл – и не ранился. Звёзды в ту ночь его за руку – впервые в жизни – вели за собой, хвостами созвездий манили и обещали скорую встречу. Звёзды в ту ночь ему про духа рассказали, с белыми копытцами, носящего за собой в оленьих рогах луну и память о былом. Олени зарево встречают, солнце на ветвях рогов с горизонта поднимают и в небо отпускают, а он – их полюс второй, светом серебристым день спать укладывает. Дилан тогда сказать ничего не успел – дух, лишь завидев его, тут же в тёмных стволах чащи скрылся и только копытцами сверкнул. А колдун завороженно смотрел – его духи никогда своим присутствием не одаривали, лишь шёпотом в листве и журчании речном. Он видел духа в первый раз – и в первый же раз беспамятно пропал. И в ту ночь так и не ушёл от лунного озера, он залюбовался звёздами и ночными птичьими трелями, он в очертаниях тех самых созвездий искал оленьи рога. Он стал ночами в лес сбегать, не ради ритуалов колдовских, а только чтобы улечься в высокую осоку, гнездо свить себе на ночь одну, дождаться чуда, пускай для колдунов чудеса – запретный плод. Он ждал у берега неделями, пропах туманом и брусникой, и даже мысли не имел единой, что дух тот лесной на него, спящего, неделями любовался. Разглядывал черты, растрёпанные смолистые волосы и созвездия веснушек на шее – а говорят, что звёзды колдунам не благоволят... Оставили свои поцелуи на нежной коже, исколотой шиповником, раны залечили глубокие и шрамы белёсые скрыли. И лишь смотрел, оставляя за собой только звёздную вуаль лунного свет. И бегали друг от друга по мирам – под лунным светом и в грёзах ночи, и лунный цикл пережили друг с другом рядом, и так бы не столкнулись лицами никогда, если бы Дилан не мучился кошмарами, а Тим не был бы таким отчаянно увлечённым этим колдуном.Колдун вздрагивает ото сна, а дух лишь тянется рукой – смахнуть с уголка губ кривую гримасу страха, заправить за ухо вороную прядь, успокоить. Но никак не ждёт, что колдун откроет глаза. Он отшатывается, как ошпаренный, падает на траву и таращится испуганно, стараясь – надеясь – разглядеть в сонных глазах непонимание. Хочет сбежать, исчезнуть и не появляться больше, но может только замереть и смотреть широко распахнутыми оленьими глазками на человека опротив него. Колдун смаргивает последний страх и садится в высокой траве, взгляда не сводя с лунного духа, словно бы не верящий до конца, что он не во сне – не в кошмаре, и в самом деле видит его. – Пускай мягкий мох устилает путь пред Вашими ногами, – наконец опомнившись, привычно уважительно перед лесным духом чуть склоняется он, но, кажется, духу такое уважение не нужно. Он гордо вздёргивает нос, фырча и отворачиваясь – не нужны ему почести и восхваления, он и так духами не любим и оттого прячется в лунных сумерках, и значит таких слов не достоин. – Тим, – только и отвечает дух, всё так не не повернув головы. Маленький гордый оленёнок – боится до дрожи в крошечном хвостике, знает он все колдовские силы, знает, как когда-то его праотцов колдуны чуть ли не перебили, но всё равно гордости не уступает. И, кажется, восхищает этим лишь в разы сильнее. – Дилан, – отвечает колдун, и осторожно приподнимается на коленях – протянуть руку. Уважает желание духа рогатого на равных знакомиться – и этим только Тима сильнее восхищает. Они тогда не говорят, ни слова и ни единой мысли – ни вслух, ни в голове. Они друг на друга смотрят, взгляда не сводя, и дышат лесным туманом и пьянящей звёздной мятой, чтобы вновь разбрестись к утру. И Дилану наверняка жаль – но Тим знает каждого, кто вхож в его лес и кто в нём желанный гость. И Дилан снова смотрит на духа у себя на коленях, оторвав взгляд от хвоистого небосклона, и волосы гладит, рога едва-едва, кончиками пальцев очерчивает и нити лунные вокруг них обвивает. Малахит в голубой пучине вязнет, тонет в высоких волнах, на самое дно опускается, и Дилан теперь уже сам тянется вниз, касается губ, словно мягкого мха, целует долго, протяжно, сладко и с совсем лёгким привкусом ночных сумерек. Так, что магия течёт по кромкам, насыщает и приносит облегчение вековым тяготам, так, что, пальцы переплетя, она воедино сливается и клубится вихрами, мёдом густым в горячей воде тает и в кончиках копытц колет. Леса воют отчаяньем волчьим и ветрами северными, леса шумят ночами звёздными, в кронах густых запутавшимися и преют болотами торфяными. Леса манят и зовут, но к себе пускают лишь по особой воле, домом становятся тем, кто тянется и в себя их магию принимает. Тропы лисьи заметают, дороги звёздами путают и мхом прошлые пути устилают. Но стоит лишь оленю рогами взмахнуть – как терновник расступится, птицы в небо взмоют, а пред взором озеро лунное расстелется, холодной водой к себе зазывая.