Оголенный нерв.

Соня совсем смешно прикрывает обнажённую грудь, на которой расцветают ярко-алые следы от губ Нечаевой. Она сидит на постели спиной к разгоряченной, довольной Ксении. На деле - Соне несмешно, ей больно, потому что сейчас предстоит снова собрать себя по частям, залатать и склеить, принять душ и уйти. Как девочка по вызову прям. Соня знает, с самого начала ведь ещё понимала: это все - ловушка. это все - нихуя не про любовь. но она добровольно на все подписалась. сама. сдалась. Нечаева пальчиком поманит, что-нибудь ласковое ей скажет и она прибежит, зайчонком пресловутым прискачет и будет дрожать под суровым, злым волком в Ксюшином обличии. Вот только, то ли Стокгольмский синдром в ней взыграл, то ли чувства слишком яркие, слишком болезненные - она уйти уже не может, хотя, вроде как, и не держит её никто. Она под ней дрожит не в страхе, а в предвкушении адском и ловит поцелуи своими губами, кусается ответно, стукается зубами. И слышит довольный низкий рык Нечаевой: - Зайчонок, ты и так умеешь? Скворцова в ответ что-то невразумительное шипит, уже не нежная совсем - по её правилам ведь играет. Да вот только в голове больной проскальзывает глупая мысль, а потом накрывает ее в душе ледяной водой после всех этих танцев рук бешеных: "Я-то по-всякому умею. Да вот только по-человечески бы хотелось. Хотелось бы по-любви." А Ксюша по-человечески, наверное, и не умеет. Не научена попросту. Она наотмашь умеет, чтобы страстно, до синяков цвета рябины на шее, чтобы вкусно и чувственно, а так, чтобы с работы встречать, чтобы завтраки там всякие готовить, платье на спине застегивать и целовать куда-то в холку - нет. Но, может быть, и хотелось бы так. Хоть с кем-то не хочется, а вот, с Соней, например, конкретно Скворцовой, ей так точно бы хотелось - чтобы на кончиках пальцев, чтобы забыто-робко, осторожно настолько, насколько сможет, как сумеет. Она ведь и умела когда-то нежной быть, ласковой, покорной, да забыла со временем и за ненадобностью закинула этот "навык" на самую дальнюю полку и дело с концом. Теперь Ксюша - это про эмоцию, про оголенный нерв и раскаленные пальцы, горящие и желающие. Так, как целуется она - не целуется никто, и Соня это знает. И предел ее - это хрипеть в губы умелым Нечаевскими поцелуям, получать ответный рык, выгибаться в пояснице и бёдрами к её рукам тянуться - к рукам таким знающим, что сделать, как провести, как потрогать, к таким нужным ей рукам. А после, все, что остается: курить и пить крепкий, давно остывший кофе, курить так долго, взатяг и прям в спальне, несмотря на недобрый взгляд Ксюши, которая запах сигарет не то, чтобы любит. Потом смотреть бездумно, безжизненно совсем в стену, в пол, в потолок - куда угодно, просто теряясь в пространстве ловить хоть что-то целостное, неразрушенное ураганом чувств. Затем слегка улыбаться вымученно, натянуто Ксюше, лежащей сейчас с выражением лица каким-то чересчур серьёзным - в глазах уже не босонята прыгают, а мысль бежит, успевай только ловить, думать об этом Соне не хочется - у гениев, вроде Нечаевой, свои причуды. И под конец босыми ступнями неловко шлепать в ванную, чтобы снова под душ холодный засесть, смывая с себя все отпечатки, все следы Ксюшины. Она её касается всегда хорошо, умело, приятно. Вот только, ошибку делает, когда под ребра залезает, сердца Сониного голыми руками касаясь. И Соня кожу трет мочалкой, дерет ногтями и тихо, сдавленно плачет себе в ладонь, понимая: нельзя так больше, не сможет моторчик, остановится и напоследок в ударах предсмертных имя пробьет: "Ксю-ша. Ксю-ша. Ксю-ша." И сразу трепыхаться агонично внутри завершит: констатация смерти, причину врач скорой помощи озвучит: "сердце не выдержало". Соня выходит из ванной и, стараясь глаза свои спрятать красные от слез, наскоро натягивает белье, дрожащими руками застегивая, рубашечку надевает, пытается как можно быстрее с джинсами расправиться. Уже в дверях спальни тихонько, с надеждой какой-то глупой во взгляде спрашивает: - Я пойду тогда, Ксения Борисовна? Собственное имя бьёт больно по ушам. Ксюша смотрит глазами, деланно равнодушными, и плечами пожимает: - Да делай, что хочешь. - Выходит, сука, почему-то ни черта не спокойно, а с горечью, явственно на языке осядающей. А в груди ещё и щемить начинает. Сука. Слыша, как Соня пальто накидывает, Ксюша лежит на постели, сжимает в кулаках простынь и думает, что так правильно: ну не стоит ей обрекать молодую девчонку на общество перебитой жизнью женщины. Когда слышит, как дёргается молния на ботинке, Ксюша тут же встаёт, но осекается, жмурится и старается думать громче о том, что Сонечке бы - чего-то здорового, настоящего, за что не пришлось бы бороться, за что не пришлось бы горько плакать. Думает, что не такая, как она, Соне нужна, а сама уже-таки вскакивает с кровати, дрожащими руками спортивные штаны натягивает и у двери окликает хрипло и низко, исподлобья смотря: - Уходишь, Скворцова? - Опирается на косяк, нервно кусает губу. - Ухожу. - Сказано ровно - молодец, девочка, научилась. Но Нечаева все-таки слишком хорошо видит, как Сонечка напрягается и шарф наматывать начинает не так нервно и быстро. - Сонь. - Осторожно и неуверенно она двигается к ней. Как запуганный зверь какой-то, ей богу: как-то рвано, нервно, настороженно, боязливо - Скворцова это спиной даже чувствует. - Если не хочешь уходить - ты можешь остаться. Нечаева со злостью тут же бьёт кулаком по стене рядом, шипит от боли: не то ведь сказать хотела, да твою ж мать! Подходит несмело еще ближе, вплотную практически и тихо, будто вслух - страшно до одури, шепчет: - Я бы хотела, чтобы ты осталась. Останься, пожалуйста. - Сквозь зубы совсем. И сжимается все, ждёт, когда её, наконец, оттолкнут, за дверь выберут и вслед прокричат, что с такой, как она никто и никогда не останется. Удара ждёт. Но Соня отчего-то не ударяет словами, не отталкивает. И совсем того не хочет. Особенно не хочет, когда чувствует, как на плечи руки - даже сквозь пальто ощущает - горяченные кладут, как прижимаются к ней всем телом так крепко и неумело, несвойственно для обычно решительной Ксюши, как под шарф носом зарываются и целуют куда-то в волосы так трогательно, так откровенно. И как дрожат над ней, пуще, чем после всякого оргазма - тоже чувствует. И Соня сдается. Жмурится от подступающих слез, задыхается от кома в горле. В руках Нечаевских разворачивается и обнимает ответно - так жалостливо, отчаянно, почти болезненно за кожу цепляясь, потому что боится, что Ксюша отпрянет и выгонит к чертям собачьим. Но Нечаева держит крепко своими руками сильными, и Соня вдруг понимает: не выгонят. Ксюша к себе прижимает, по волосам рукой дрожащий проводит и тихо на ухо шепчет: - Ты навсегда оставайся. Если хочешь... И Соня хочет, очень хочет. Знает, что останется. *** Ксюша на утро встаёт с утра раньше, чем обычно. Непривычно не одной вставать с заранее плохим настроением, а просыпаться, окутанной ароматом чужого тела - пахнет молоком и кокосом, ощущать внутри какой-то совсем робкий трепет, видя рядом спокойно спящую Соню. Она долго смотрит на неё: на молочную тоненькую кожу на запястьях, на россыпь родинок, усыпающих плечи, на чуть подрагивающие во сне длинные, русые ресницы. Сдержать порывы нежности становится сложнее, когда Сонечка жмурится во сне - целует невесомо в кончик носа. Встаёт и тихо вышмыгивает из спальни на кухню - кофе варить и себе, и ей. Включает плиту, завтрак собираясь варганить. Готовит она не то, чтобы хорошо, но омлет с помидорами осилить сможет. Может быть, ещё бутерброды сделать? Ксюша не помнит совсем, как это - по-человечески, по-любви, но теперь ради Сони отчаянно хочет стараться вспомнить или даже чему-то научиться. Потому что Сонечка - это не про оголенные нервы, раскаленные тела и танго жарких рук. Сонечка - это про нежность, про белые простыни, пахнущие стиральным порошком и кондиционером, про кофе с молоком, про аромат кокоса на нежной коже за ухом, про едва ощутимые поцелуи на запястьях. И теперь неясно совсем, какая же, все-таки, сама Ксюша? Действительно ли у неё все наотмашь? Может быть, Ксюша и не против совсем быть с Соней такой, какой ей нужно - робкой, аккуратной, внимательной и заботливой. Может быть, Ксюша где-то в глубине души такая и есть - нежная-нежная. Кофе озорливо шипит о стенки турки, предупреждая о своем возможном побеге и прерывая заодно утренний поток мыслей. Нечаева улыбается про себя и торопливо снимает турку с плиты, убавляет огонь, думает несмело, что ей даже приятно. Понравилось. И кофе варить, и завтрак готовить. Любить понравилось.