Репетиция

Ло Бинхэ репетирует все возможные варианты их встречи с шицзунем. Иметь план — значит быть вооруженным, подготовленным, готовым к победе — а ему ужасно необходима победа. Ему нужна практика и еще раз практика, чтобы быть уверенным, что он не наделает ошибок снова. Что не наговорит глупых, импульсивных вещей. Каждое слово, каждый жест должны быть выверены заранее, чтобы не потерять над собой контроль. Прошли годы с последнего раза, когда он терял над собой контроль, но он ведь себя знает. Он хочет этого так сильно, как не хотел ничего всю свою жизнь. Он хочет этого так сильно, что ухватится за это слишком быстро, слишком грубо, слишком отчаянно. Так сильно, что попросту раздавит в своей хватке. Он жаждет этого, голодный, как зверь, настолько, что это пугает даже его. Итак, он репетирует. Первой он представляет красоту. Длинные волосы шицзуня, стекающие по плечам черной рекой. Нефритовую кожу, безупречную и незапятнанную. Прямую, ровную, как побег бамбука, спину. Длинные, музыкальные пальцы на веере. Темные озера глаз, глубокие, молчаливые, смотрящие насквозь. Идеальные линии рта, носа, скул, его шею. Прежде всего Ло Бинхэ должен быть готов к его красоте. Он не позволял себе забыть ни миллиметра лика шицзуня, но одно дело — вспоминать, совсем другое — встретиться с ней лично, видеть его так близко, на расстоянии руки. Он должен быть готов. Дальше — удивление. Шицзунь не будет готов увидеть его. Он думает, что Ло Бинхэ давно мертв, погребен в Бесконечной Бездне. Шицзунь всегда собран, но, может быть, его глаза распахнутся. Может быть, побледнеет его лицо. Может быть, он замрет в молчании, на мгновение застанный врасплох присутствием Ло Бинхэ, тем, что он выжил. Ло Бинхэ позволит ему смотреть, сколько потребуется. Это будет прекрасной возможностью заговорить первым, задать тон. Он поприветствует шицзуня тепло и вежливо, спокойно и с улыбкой. Он сцепит руки за спиной и выдержит дистанцию между ними. Он не бросится на него. Он не потребует ничего от него. Он не заплачет и не разозлится. Он не вцепится в шицзуня в отчаянии и не станет умолять сказать, что ему нужно сделать, чтобы вернуть его расположение. Шицзунь не хочет, чтобы Ло Бинхэ вернул его расположение, и, конечно, не станет помогать ему в этом. Ло Бинхэ — уже взрослый, совершенствующийся в становлении. Он справится и сам. И последнее, третье, — холод. Он будет куда хуже красоты. Ло Бинхэ должен подготовить себя к тому, как глаза шицзуня оледенеют, стоит пропасть удивлению из них. Он должен быть готов к любому количеству отвращения и презрения. Он должен. Он не имеет права скатываться в состояние плачущего ничтожества опять, как если бы он снова был маленьким ребенком на обрыве Бесконечной Бездны, из груди которого только что вырвали сердце. Он должен принять это, перетерпеть — со всем спокойствием и собранностью, как достойный адепт Цинцзина. Если он хочет растопить этот лед в сердце шицзуня, то сначала нужно научиться с ним справляться. Ло Бинхэ думает, что он справится. Это будет больно, но он справится. Он множество раз повторял во снах тот роковой день Собрания Союза Бессмертных, пронзаемый суровым взглядом шицзуня, смотревшим сквозь него, будто он был ничем. Если он сможет пережить это — даже если что-то внутри окончательно сломается, раздавится и рухнет — он сможет пережить что угодно. Дальше пути расходятся. Ло Бинхэ прекрасно представляет красоту, удивление, холод — первую реакцию шицзуня. После этого есть много вариантов развития их встречи. Он перебирает все, о которых только может подумать. — Шицзунь, — говорит Ло Бинхэ. — Этот скромный ученик так давно не виделся с Вами. Он рад видеть, что Вы в порядке. Шицзунь отворачивается, и его чернильные волосы стекают по плечу. — Ло Бинхэ умер на Собрании Союза Бессмертных годы назад, — отзывается он, и голос его невыразителен и холоден, как замерзшее озеро. — Ты не он. Я чувствовал себя так, будто я действительно умер тогда. Будто моя жизнь оборвалась, а тело почему-то продолжило жить, несмотря ни на что. Ло Бинхэ не колеблется, потому что это просто репетиция. Сон, который он может контролировать, сценарий к которому он расписал от и до. Это просто тренировка. Это не по-настоящему. Он вытерпит. — Нельзя сказать, что я все тот же, что и раньше, — соглашается Ло Бинхэ. — Но я всегда был и буду Ло Бинхэ. Я выжил. — Тогда того, кого я звал этим именем, я совсем не знал, — шицзунь по-прежнему не смотрит на него. Это больно, и Ло Бинхэ ничего не хочет сейчас больше, чем чтобы он повернул голову к нему. Но это тренировка. Он должен быть готов к тому, что шицзунь не захочет даже смотреть на него. — Ученик, которого я знал, состоял из лжи. И нас ничего не связывает. Внутренности перекручивает и сжимает в тугой канат. Он предпочел бы, чтобы шицзунь кричал на него, ругался, говорил, что ненавидит. Прохладная отстраненность куда хуже. Полное отрицание всего того, что было между ними, — больше, чем он может выдержать. Именно поэтому Ло Бинхэ должен подготовиться к этому. — Я мог бы сказать то же о шицзуне, — говорит Ло Бинхэ и, стоит словам соскользнуть с его языка, знает, что они неверные. Слишком хриплые, слишком правдивые, слишком эмоциональные. — Когда я был совсем юным учеником, мне бы и в голову не пришло, что… — Кто кого предал первым? — обрубает шицзунь на полуслове. — Кто солгал первым? Ло Бинхэ пробует заново. Красота, удивление, холод. — Шицзунь, — зовет он нежно, аккуратно, спокойно. — Какая удача, что мы встретились снова. Шицзунь смотрит на него не больше мяо, отворачивается и уходит прочь, не сказав ничего. Ло Бинхэ следует за ним. Он не бежит. Не гонится. Идет. — У Вас не найдется и слова для своего ученика? — спрашивает он как можно легче. — Даже когда его не было так долго? Шицзунь молчит. Он все так же движется в неизвестность. — Вы не взглянете на меня? Ничего. — Посмотри на меня, — срывается он, рыча, и его рука уже на плече шицзуня, он резко разворачивает его на себя… Нет, это неправильно. Ло Бинхэ не должен хватать его, не должен рычать. Так поступают монстры. Он начинает снова. — Шицзунь, — Ло Бинхэ улыбается. — Как неожиданно встретить Вас здесь. Как Вы? — Как я? — переспрашивает шицзунь. — Как я? Ты смеешь спрашивать это после того, как обманом заставил меня довериться демону? — Я не знал о своем демоническом наследии с самого начала, — возражает Ло Бинхэ. — Я никогда не хотел обманывать Вас. Лицо шицзуня выражает студеное презрение. Оно наполняет каждую черточку его безупречного лица, и это напоминает о слишком многом, о слишком больном. — Тогда что ты делал, скрывая правду от меня годами, как не обманывал? Что бы было со мной, если бы кто-то узнал, что я пригрел демона в своем доме, ты не думал? Никто бы не поверил, что я не знал. О, или, может, поверили бы — и я потерял бы лицо еще больше. Из-за тебя моя жизнь под постоянной угрозой. — Мне очень жаль, шицзунь. Я не сказал только потому, что боялся. Я никогда не желал зла. — Боялся? — цедит сквозь зубы шицзунь. — Чего ты там боялся? Меня? Я бы не ошибся, если бы боялся Вас. Ло Бинхэ знает, что это совсем не те слова, что можно сказать вслух, и ему удается проглотить их. Обвинения шицзуня в лицемерии делу не помогут. — Нет, — отвечает он, и это правда. — Тогда нет, шицзунь. Я… Я боялся потерять… Вас. Ваше расположение, Вашу заботу, Вашу любовь. В конце концов, он только-только успел к ним привыкнуть. Они были так новы и ценны ему, так непривычны. Больше всего на свете он не хотел рисковать вернуться к тому, что было до. Ло Бинхэ не знает, как сказать об этом правильно, и потому пробует снова. — Шицзунь, — говорит он. — Я скучал. Слишком честно, слишком. Он не станет говорить этого взаправду, когда дело до того дойдет. — Ты, — отвечает шицзунь, и ненависть горит в его глазах, в выражении лица, во всем естестве. — Это… — начинает Ло Бинхэ. — Ты смеешь вновь показываться мне на глаза? — Я бы никогда не проявил неуважение… — Ты посмел вылезти из той дыры? Куда я бросил тебя? — Я не… — Ты не должен был выжить, — шипит шицзунь. — Я не должен был видеть твое лицо еще хоть раз своей жизни. — Шицзунь… — Одно твое существование оскорбляет меня. — Позволь… — Не разговаривай со мной. Ему не дают и слова вставить; это тоже один из сценариев, к которым он должен быть готов. Но с каждым разом, когда его прерывают, дышать становится тяжелее. Глаза горят сильнее, сердце скручивает сильнее, и тяжелое, мрачное, горькое сожаление, и горе, и гнев — все поднимается в горле комом. — Нельзя сначала отвергнуть меня как ученика, а потом приказывать, что делать! — срывается он сгоряча. Что еще хуже, его голос ломается на середине. В глазах мокро и жарко. — Определитесь уже, шицзунь! Выберете что-то одно! Просто примите меня обратно, и сможете приказывать мне сколько угодно! Просто… Так не должно быть. Он возвращается к началу. — Шицзунь, — говорит он, выдавливая улыбку. Она ощущается неестественной гримасой, но он знает, что на самом деле она идеальна: он вышколил ее перед зеркалом до безобразия, как сложную комбинацию ударов меча. — Это я. Я вернулся. Шицзунь обнажает Сюя. Его взгляд уверенный, твердый, жестокий, он смотрит прямо в душу. — Демон, — отвечает он. — Вы сказали, что не хотите моей смерти, — Ло Бинхэ встает в защитную стойку, но не достает Синьмо — нет, это сделает только хуже. — В тот день, на Собрании. — Я был слаб. Я только узнал, что ты такое, и мое размякшее сердце не дало мне убить тебя тогда. Он делает шаг навстречу. Ло Бинхэ стоило бы отступить на тот же шаг, сохранить расстояние между ними — но он не отступает. Отойти от шицзуня, когда тот подходит ближе, кажется неправильным, противоестественным. — Шицзунь не обязан убивать этого ученика, — настаивает Ло Бинхэ. — Я не причиню вреда. Я неопасен. — Я позволил чувствам остановить меня, — говорит шицзунь, подняв Сюя, — остановить от того, чтобы устранить угрозу Цанцюн — миру цзянху — человечеству. То, что ты Небесный Демон, — само по себе опасно. — Я не хочу вреда никому, пока Вы не хотите обратного, шицзунь. Это звучит как мольба, а он уже решил, что умолять точно не будет. В прошлый раз это не сработало, не остановило руку шицзуня. Он уже знает, что это ни к чему хорошему не приведет. Он должен оставаться сильным, спокойным. Он не чувствует себя сильным. — Что ты хочешь или не хочешь, ничего не значит, Ло Бинхэ, — лицо шицзуня будто покрыто корочкой льда. — Ты не можешь ничего поделать со своей природой. Это не прощение, не смирение — это все то же презрение. Он не может ничего поделать со своей природой, и, что бы он ни пообещал, что бы ни сказал, что бы ни сделал, это не имеет значения. Имеет значение только то, что он демон. — Дайте мне шанс, — выдавливает Ло Бинхэ. — Всего один. Сюя пронзает плоть. Он начинает заново. — Шицзунь, — говорит Ло Бинхэ — и внезапно понимает, что больше не может сказать ничего. Не может подобрать слов. Он все пытался найти правильные, и все продолжало идти не так. Как бы он ни старался, у него не выходит. Все заканчивается одним и тем же. Каждый раз. Каждый раз Ло Бинхэ раскрывается, ломается и вываливает наружу свое склизкое нутро, и шицзуню отвратительно, и он не останется. Если он не может даже представить, чтобы все прошло хорошо, как он сможет по-настоящему сделать это? — Бинхэ, — отзывается шицзунь. Его голос теплый, как первый день весны, распускающий цветы и журчащий золотистыми ручьями. На его губах играет нежная улыбка. Именно так он приветствовал его до того, как все пошло не так. — Я… — пробует Ло Бинхэ и тут же давится, запинается. Глаза шицзуня загораются тревогой, осматривают Ло Бинхэ с головы до ног. — Что случилось, Бинхэ? — и в его голосе определенно беспокойство, которое не спутать ни с чем. — Неужели эти варвары с Байчжаня опять доставали тебя? — Это неправильно, — шепчет Ло Бинхэ. — Все неправильно, Вы никогда бы не… Это не имеет смысла. Шицзунь оказывается достаточно близко, чтобы коснуться, и он касается. Мягко, осторожно. Он заправляет прядь волос за ухо Ло Бинхэ, кладет ладонь на его плечо. Его брови сведены к переносице. — Что так расстроило моего ученика? — спрашивает он. — Нельзя вести себя так, будто ничего не случилось. Нельзя! «Почему нет? — спрашивает глупая, сырая, грубая часть его. — Почему нельзя? Просто вернемся к тому, как все было. Было ведь хорошо, разве нет? Мы оба были счастливы.» — Ты же знаешь, что всегда можешь прийти к этому мастеру, если что-то не так, Бинхэ, — ласково упрекает он. — Только скажи мне, и я постараюсь помочь. — В том-то и дело, — голос Ло Бинхэ вновь подводит его. Горячие слезы, дурацкие и уродливые, скатываются по его щекам. — Именно к Вам я бы пришел с любой проблемой. Именно на Вас я полагался. Но Вас больше нет рядом. Вы не поможете. — Бинхэ, — мягко зовет шицзунь и притягивает его в объятия. Ло Бинхэ цепляется за его одежду и ревет в шею, громко, беспорядочно, жалко. — Я не знаю, что Вы скажете, шицзунь, — он икает, — я не знаю… Я не знаю, что Вы скажете мне делать. Я не знаю, как Вы будете вести себя со мной. — Чшш, — успокаивает его шицзунь, как успокаивал бы плачущего ребенка. — Мне страшно, — признается Ло Бинхэ, запинаясь. — Я опять… Я все сделаю неправильно, шицзунь. Я расстроюсь и стану плакать, или умолять, или кричать, или схвачу Вас, и тогда Вы никогда не примете меня обратно. Я не хочу потерять тебя. Шицзунь не говорит ничего, потому что Ло Бинхэ не знает, что бы он сказал. Если бы это был правда шицзунь, он бы нашел самые точные, правильные слова и успокоил бы его, наделил решимостью сделать возможным невозможное. Но не Ло Бинхэ. И шицзунь, обнимая его, молчит. Его длинные, изящные пальцы поддерживают его затылок и успокаивающе гладят по спине. Он пахнет именно так, как должен — так, как пах раньше. Как дом. Это бесполезно. Это плохая тренировка, да и не тренировка вообще. Ло Бинхэ не может сказать, как пройдет их встреча с шицзунем, но уж точно не так. Он должен был репетировать, подготавливать себя к худшему. Он должен перезапустить сон прямо сейчас. Прямо сейчас. Сейчас. — Бинхэ, — зовет шицзунь нежно и ласково. Это причиняет больше боли, чем лезвие Сюя. У Ло Бинхэ перехватывает дыхание, и он отчаяннее вцепляется в шицзуня. Часть сна, инструмент, созданный им самим, глупую фальшивку и ничто более. Только он сам, говорящий сам с собой. Он один. Никого нет рядом, чтобы увидеть его слабость. — Пойдем домой со мной, — предлагает шицзунь. — Я скучал. Я сожалел все эти годы. Это было огромной ошибкой, и мне очень жаль. Я рад, что ты вернулся, так что, прошу, останься. Это слишком неуважительно — использовать куклу с лицом шицзуня, чтобы заставить его говорить то, что он никогда бы не сказал, только ради того, чтобы раненое сердце Ло Бинхэ сжималось в судорогах. От боли тяжело дышать. Но Ло Бинхэ уже — грязный демон, нежеланный ученик, так что мешает ему украсть себе хотя бы это? Туда, где никто не услышит и не увидит. Где все это только для него и никому об этом знать не нужно. И, раз уж он крадет объедки, он может… Мягкий поцелуй остается на его макушке. — Этот мастер всегда будет любить тебя, Бинхэ. Он сожалеет об этом в ту же секунду, проглоченный стыдом и ненавистью к себе. Это слишком: слишком много, он слишком потакает своим низким желаниям, слишком жадный, слишком жалкий. Он делает глубокий вдох, и отпускает шицзуня, и отходит на несколько шагов. Он не может заставить шицзуня самого оттолкнуть его — это будет слишком больно. Он в последний раз смотрит на невозможно ласкового шицзуня, закрывает глаза — и начинает снова. В конце концов ему нужно репетировать. — Шицзунь, — говорит Ло Бинхэ, улыбаясь. — Приветствую. Снова и снова, столько, сколько потребуется. Сначала красота, за ней удивление, потом холод. Не имеет значения, что это делает с его разбитым сердцем. — Приветствую, — отвечает шицзунь, краткий, сдержанный, закрытый — как хранилище драгоценностей, которое никогда не захочет открыться для Ло Бинхэ. Только если он не найдет правильные слова, идеальные слова, сказанные в идеальное время и ни мяо позже. Да. Должно быть, это так. Должно быть так, потому что иначе, значит, он ничего не может изменить, и это… Просто не может быть правдой. Нет. Он не примет ее. Итак, Ло Бинхэ репетирует.