Откровения мертвеца.

Это был холод, изнывающий и содрогающий его до коленок. Постепенно руки с ногами коченеют со временем, столько же, сколько Эндрю лежит на земле, истекая кровью. На белом одеяле крупными гроздями граната остывала кровь и собиралась ожерельем вокруг шеи выжившего. Жаркий пар - робкий знак его жизни, он кажется и не был рад этому, уставившись рыбьими глазами на фигуру напротив. Кресс не общался с Антонио, он же в свою очередь сдался быстро, оказавшись проницательнее. Взял измором. У Антонио была злая шутка - никто не был более коварен и затейлив в проказах, как этот игрок, любивший устраивать Эндрю однотипное испытание: оставлял лежать без возможности сдаться из-за еще одного живого товарища. Либо его друг согласиться принять полное поражение, либо это будет измывающее испытание за данж, где немец окажется беспомощным зрителем двух доходяг. Возможно, Антонио так его наказывал. Будучи спасателем, всегда была ожидаемая участь умереть на стуле, вместо сидевшего или потерпев неудачу, остаться, как сейчас, истекать кровью вместо другого. С Антонио всегда был последний вариант и порой ему даже не было дело до выжившего и данжа, он занимался музыкой, нарочито кидая проклятые ноты в лежавшего. Тело лишь отдалось хриплым эхом неподалеку, упав так же бесшумно, как иней на его уставшие глаза. Могильщик лишь молча ждал, порой замечая как кисло улыбался демон напротив него и наблюдал, игнорируя его протяжные песни. Они были с иронией посвящённые Эндрю, подобно похоронному маршу провожая в смертельный сон, растягивая мучительную боль и слабость, прибавив к тому охватывающее как огонь обморожение. Ощущения от постепенно стискивающего мороза незабываемы, подобно лихорадке, тело постепенно переставало ощущать до тех пор, пока не становилось невыносимо жарко в чертов двадцати градусный минус. Тогда мозг медленно умирал, трясло от жары, заставляя онемевшими пальцами беспомощно стягивать с себя одежду, цепенея в немом ужасе. Слез уже нет, они покрыли щеки льдом, треща на измученном лице в отвратительных морщинах боли, сжимающихся в напряженные царапины. Эндрю беспомощно содрогался будучи скрученным как животное в полукруг, с открытой покрасневшей костлявой грудью, где прилип к сердцу уродливый крестик. - Ты на удивление напрасно упрямишься, Эндрю, - ласковый голос его хватал из сумбурного и цикличного сна, разбудив нежным и теплым касанием рук мертвеца. С ресниц альбиноса судорожно спадают сугробы, разбиваясь о красные щеки, он тянется неосознанно к теплу, открывая застывшие губы на смех Антонио, - но мне нравится, как ты борешься за жизнь, несмотря на то что стараешься казаться безразличным. Каждый раз я вижу ужас на твоём лице перед секундой смерти и восторгаюсь. Эндрю разбирал чужие слова под слоем снега, будто замурованный, но шевелился в последних муках невольно, обнимая любезно поданную руку и прижимая к ледяной груди, шее и щекам, целуя с уколом. Каждое прикосновение, как глоток теплой воды и он лип к нему навязчиво под ехидной ухмылкой демона, позволяющего заползать на собственные колени и молить. Эндрю отчаянно хватался за жизнь цепкими дубовыми пальцами. - Никто так не желает жизни, как ты Эндрю, но ради чего ты так борешься? Это мы знаем с тобой вместе... Ты слишком труслив и слаб, что бы принять смерть, как товарищи - за смелость, любовь, надежду и прочее. - Прекрати вести к этому... - Издал скупой скулеж мужчина, содрогнувшись быстро от кошмара во мгновение, всполошившись и задрожал до вставших иголок волос, беспомощно лежа подбородком на его руках. Они холоднее трупа, но кажутся настолько теплыми, что хочется утонуть, жадно обтираясь зажмуренными глазами. Антонио милостливо улыбался столь беспристрастному телесному голоду, стискивая нежную человеческую плоть. Он говорил мягко и постепенно, укладывая на коленях едва живого мальчика. Он покорно обнял его, стуча подобно щелкунчику зубами в такт. - Ты уже давно сам это принял внутри себя, Эндрю. Когда в последний раз на тбя смотрели как на человека, когда ты проявлял хоть каплю тех черт, что есть у всех, кроме тебя? Человеческое отродье, но видимое всеми как бездушный монстр. Тебе не привыкать к этому. Эндрю всхлипнул отчаянно, вжимаясь в ласкового Антонио, что успокаивал его предсмертные судроги, внимательно вслушиваясь в шепот: - Ты мне мстишь за те слова? За то что я назвал тогда тебя монстром. - Нет, Эндрю. Я напротив, благодарю. Ведь я теперь не одинок.