Я не Карлсон!

      Две недели спустя. Комната… Макото.       Сознание вернулось не вспышкой, а медленным, тягучим просачиванием сквозь толщу непроглядного смоляного вара. Первым пришло ощущение тяжести. Невыносимой, вселенской тяжести, пригвоздившей её к ложу. Каждая клеточка тела казалась налитой свинцом. Двинуть пальцем было подвигом, равным поднятию горы.       Потом пришло гудение. Не звук, а вибрация, заполнившая череп изнутри. Монотонное, низкое, навязчивое, словно свистит в ушах. Но в разы громче. Оно заглушало все мысли, превращая их в жалкие пузырьки, лопающиеся на поверхности этого густого шума. Голова была не раскалывающейся от боли, а тупая, давящая боль где-то глубоко внутри черепа давала о себе знать с момента пробуждения. Мыслительный процесс напоминал попытку бежать по дну бассейна, заполненного патокой — медленно, с огромным сопротивлением, каждое усилие давалось с трудом.       А туман. Он был повсюду. Не перед глазами — глаза были закрыты, и открыть их потребовалось невероятное усилие воли, на которое ушли минуты. Нет, туман был внутри. В сознании. Мысли не текли, а булькали и расплывались, как чернила в мутной воде. — «Где я?..» — первый вопрос.       Ответа не было. Только серый, непроглядный сумрак. Попытка вспомнить кто я? вызвала слабую искру: — «Ай… рис? Айрис. Да. Моё имя… Айрис.»       Это было маленькой победой в океане беспамятства.       Открыть глаза было следующим подвигом. Веки казались словно забетонированы в цементе. Свет, проникающий сквозь полупрозрачные ширмы окна, ударил по сетчатке, заставив зажмуриться с тихим стоном. Голова загудела громче. Постепенно, очень постепенно, она смогла разомкнуть ресницы. Мир был размытым, лишенным резкости. Словно у неё зрение -7. Потолок с незнакомыми размытыми узорами из кажется темного дерева. Высокий. Богатый. Подумала она. — «Не моя комната… Где?..» — Туман сгущался, не давая ответа.       Само понимание о боли пришло позже ощущений, но когда она пришла, то заполнила всё. Это не была острая, режущая боль первых мгновений после удара. Это была глухая, всепроникающая, ноющая агония, разлитая по всему телу. Словно пульсация.       Левая нога, которая сломалась при падении, существовала как будто отдельная, чудовищно тяжелая и пылающая изнутри сущность. Гипс? Первое, ч о пришло в голову. Но откуда в Тейвате гипс? По крайней мере там было что-то твёрдое и негнущееся. Боль в ней пульсировала тупыми, мощными ударами, отдаваясь эхом во всем теле.       И в тот самый момент она слишком сильно вдохнула. Ребра заныли, как и грудь… нет. Лёгкие. Каждый вдох давался с трудом и был окрашен болью. Глубоко вдохнуть? Немыслимо. Боль сжимала грудную клетку стальным обручем, прихватывая спину. Мгновенно появилась огромная площадь ноющей, жгучей боли. Каждое микроскопическое движение отзывалось прострелом. В тот самый миг появилась мысль. — «Смогу ли я ходить?»       Продолжающаяся тупая головная, давящая боль за глазами и в висках, усиливающаяся от света и любых попыток мыслить, делало только хуже. Мышцы, суставы, кожа — все болело, ныло, горело. Тело чувствовалось как одна сплошная мозоль, которую лопнули, а затем покрыли сеткой мелких жгучих царапин под повязками. Внутри что-то тоже болело — тупая, глубокая боль, источник которой она не могла локализовать.       Тогда жажда не заставила себя долго ждать. Сухость во рту была невероятной. Язык казался куском наждачной бумаги, прилипшим к нёбу. Горло пересохшее, саднящее. Попытка сглотнуть вызвала новый приступ боли в горле и груди, и слабый хриплый звук сорвался с губ.       Страх и Беспомощность появились позже, когда пришло осознание. Она не могла пошевелиться. Не могла четко мыслить. Не понимала, где находится. Боль была постоянным, ужасающим спутником. Паника начала подниматься, холодными волнами, сквозь боль и туман. — «Что со мной?.. Что случилось?.. Я умираю?..»       Мысли путались, наворачивались друг на друга, усиливая гул в голове и сжимая горло. Слёзы жгли глаза, но плакать не было сил.       Сквозь туман и боль начали пробиваться вспышки памяти. Не последовательность, а хаотичные кадры: Искаженное лицо Итэра, кричащего что-то перед вспышкой света, когда они хотели воспользоваться телепортом. Как он и Паймон держали её руку ради безопасности, но… Всё пошло не так, как хотелось бы…       Мгновенно она ощутила то, что падает. Они разъединились. Даже дальше, чем было раньше до этого. Потом. Беспомощность. Ветер, свистящий в ушах и черепица на крыше Тэншукаку. Звук разбивающейся керамики. Острые уколы по спине. Холод. Одиночество. Хриплый собственный голос: — «Блядь… ёбаные… телепорты…»       Но перед самым концом… появилась фиолетовый свет. Ослепительный, резкий. И… лицо. Идеальное, но искаженное не гневом, а чем-то другим. Ужасом? Паникой?.. Эи. Да, это была она. Глаза Эи, широко открытые, полные… чего? Неужели страха? — «За меня?»       Затем голос Эи сквозь пелену сознания. Не холодный приказ Сёгуна, а… крик? Надрывный, полный незнакомой силы. — «АЙРИС!»       И потом другой голос, тот же, но уже как гром, сотрясающий стены: — «ТАКЕШИ! НЕМЕДЛЕННО!..»       На этом всё… Дальше темнота.       Эти обрывки не складывались в картину, но имя «Эи» стало якорем. — «Эи… Теншукаку… Я… упала? Пробила крышу…»       Мысль двигалась чудовищно медленно, с трудом преодолевая гудение и боль. Осознание места пришло: — «Комната… Чья комната?.. Этот дизайн… Я в Теншукаку…»       Она лежала, прикованная на футоне болью и слабостью, дыша короткими, болезненными вздохами, смотря в потолок сквозь пелену слёз и ментального тумана. Сознание снова начало уплывать, утягиваемое тяжестью и гудением обратно в бездну, но теперь там был слабый луч — понимание, что она жива, что Эи была здесь, и что ад только начался. И главное ощущение, помимо боли и тумана — абсолютная, всепоглощающая слабость и страх перед тем, что ждет дальше. — «Может стоило погибнуть сразу? Меньше проблем… Меня всё равно никто не понимает в этом мире кроме тех двоих и Архонтов…»

***

      Прошли часы, а может, и дни — время в её состоянии было эластичным, тянущимся, как карамель. Боль стала… фоном. Постоянным, нытье превратилось в часть её нового, искалеченного «я». С ней смирились. Как смирились с гудением в голове, которое чуть стихло, превратившись из ревущего двигателя в навязчивый гул холодильника где-то в соседней комнате. Мысли текли медленнее прежнего, но уже не расплывались мгновенно. Она могла удерживать их, как тяжелые, мокрые камни.       Осознание пришло постепенно, сквозь туман лекарств и боли. Она лежала не где-нибудь. Она была в Теншукаку. В комнате, которая пахла дорогим деревом, лекарственными травами и… легкой, едва уловимой пылью веков. Через высокое окно, у которого она наконец смогла разглядеть очертания, лился мягкий свет Инадзумы. Шторы были полупрозрачными, защищая ее чувствительные глаза. Всё вокруг дышало непривычной роскошью и покоем, резко контрастирующим с адом внутри её тела.       И тогда, сквозь боль и туман, пробилась мысль, настолько абсурдная, что она чуть не задохнулась от попытки сдержать хриплый звук, похожий на… смех. Смех над бездной. — «Блядь… пиздец…» — пронеслось в голове, яснее прежних мыслей. — «Я… я же… пробила крышу. Крышу Теншукаку. Резиденцию и дом Сёгуна. Электро Архонта. Я, Айрис, обычная дура с кривыми телепортами… пробила крышу и ввалилась в чёрт знает какую комнату и застряла здесь…»       Это было невероятно. Абсурдно. Ужасающе. И… чертовски круто, если отбросить последствия в виде превращённого в фарш тела. Глупая, истерическая волна чего-то, отдаленно напоминающего гордость за содеянное, смешалась с новым приступом стыда и страха. Она выжила. Но какой ценой? И что теперь будет? Она даже не друг Эи. Так, знакомый, который противостоял ей в те времена в Инадзуме во время Охоты на Видения; однажды накричал на неё в Царстве Онейроса после битвы с Марионеткой из-за того, что та не смогла сразу ничего сказать Макото на прощание в последний раз. Пришлось дать пинка.       Но затем её накрыл стыд, как тяжёлое, мокрое одеяло, сразу после этой вспышки абсурдной бравады. Она не послушала Эи. Она, как идиотка, полезла в телепорт. Ну да, рядом были Итэр и Паймон. Они держали её за руки. Итог? Они разъединились. А затем. Разрушенная историческая крыша, скорее всего пробита кровля комнаты Макото или Эи. И не важно в какую комнату она попала. Эи, так или иначе, хранила их, как святыню, осквернённую её падением, кровью и обломками. И она сама — беспомощная развалина, требующая немыслимых ресурсов для лечения. И все это из-за её упрямства и сломанного дара. Как ещё можно назвать кривые телепорты, которые кроме Итэра больше никто не понимал, как использовать. Айрис, просто исключение в этом списке. Исключение в виде корявых телепортаций.       Мысль о том, чтобы встретиться взглядом с Эи, стала для неё пыткой. — «Лучше умри снова. Затем воскресни, и снова умри.» — шептал внутренний голос.       Упрямство, её верный спутник, превратилось в броню. Она решила: молчать. Не говорить ни слова. Не объяснять. Не извиняться. Просто… лежать. Быть беспомощным, но немым камнем, каким её в целом считают жители Тейвата. И это будет продолжаться до тех пор, пока она не сможет сбежать или хотя бы встать. — «Покажет лицо — закрою глаза. Спросит что-то — не отвечу. Пусть считает меня неблагодарной дурой. Так и есть. Лучше так, чем видеть в ее глазах… что? Разочарование? Гнев? Жалость?..»       Последнее было хуже всего.

***

      Приход Эи не был громким. Не было вспышки молний или грохота шагов. Просто… изменилось качество тишины в комнате. Воздух стал плотнее, насыщеннее, зазвенел еле слышным статическим напряжением. Даже сквозь прикрытые веки Айрис почувствовала присутствие. Мощное, неотвратимое, как гроза на горизонте.       Айрис замерла. Дыхание, и так поверхностное и болезненное, стало ещё тише. Она изо всех сил старалась казаться спящей или без сознания. С родителями всегда срабатывало, но здесь не родители, а бог… Сердце бешено колотилось где-то в районе горла, предательски выдавая её.       Шаги. Тихие, но уверенные. Подошли к футону. Айрис почувствовала на себе взгляд. Тяжелый, пронизывающий, изучающий. Он скользнул по её лицу, загипсованной ноге, повязкам на руках и туловище. Казалось, этот взгляд взвешивал каждую рану, каждую каплю пролитой крови, каждую потраченную на её спасение минуту божественной силы.       Молчание длилось вечность. Напряжение росло, сжимая Айрис изнутри сильнее боли в рёбрах. Она ждала. Ждала ледяного голоса, полного укора. Ждала грозного:

«Ну что, довольна?»

      Ждала даже обвинения в осквернении одной из комнат близнецов Райдэн. Ей почему-то казалось, что попала она именно в комнату Макото. И ждала… Хоть что-нибудь. Пусть её отругают или превратят в пепел, но не молчат.       Но тишина не прерывалась. Только этот взгляд, который, казалось, прожигал её насквозь.       Айрис не выдержала. Её веки дрогнули, потом медленно, с невероятным усилием, приподнялись. Она не хотела, но встретила взгляд Эи.       Мгновение.       Фиолетовые глаза Сёгуна были… не читаемы. Ни гнева. Ни ледяной отстранённости. Ни даже привычной властности. В них была глубина. Океан чего-то сложного, незнакомого. Усталость? Огромная, накопленная за века? Озабоченность? И… что-то ещё. Что-то, что заставило Айрис внутренне сжаться. Было ли это отражением её собственного стыда? Или… страхом, тщательно скрываемым под маской невозмутимости? Страхом, что эта хрупкая, упрямая человеческая жизнь, едва теплящаяся в изувеченном теле, может погаснуть, несмотря на все усилия? Страхом новой потери, которая прикоснется к едва затянувшейся ране Макото?       Этот взгляд, полный немой, невероятной для Бога сложности, был хуже любых слов. Он обнажал всё: и её глупость, и чудовищность ситуации, и ту немыслимую цену, которую Эи, возможно, заплатила за её спасение. Не только ресурсами, но и вторжением в своё святилище, использованием силы для чего-то столь… бренного и личного.       Айрис не смогла это выдержать. Её броня упрямства дала трещину. Не произнеся ни звука, не изменив выражения лица, которое так и оставалось застывшей маской боли и слабости, просто… закрыла глаза. Резко. Окончательно. Отрезав этот мучительный визуальный контакт. Она погрузилась обратно в полумрак своих век, в знакомый туман сознания, в гул в голове и боль. Её ответ был краток и ясен: Молчание.       Она услышала, как Эи чуть громче вдохнула. Не вздох. Скорее… сдавленный звук, похожий на то, как ломается тонкая льдинка. Потом — почти неслышный шорох одежды. Шаги, отдаляющиеся к двери. Не гневные. Тяжёлые. Усталые.       Дверь открылась и закрылась с тихим щелчком.       Айрис осталась одна. С болью. Со стыдом. С гудением. И с новым, гнетущим чувством — осознанием той тихой бури, что бушевала за невозмутимой маской Сёгуна. Бури, в которой, возможно, смешались гнев, беспомощность, ответственность и тот самый древний страх потери, о котором она знала из истории Эи в игре.       Она сжалась под одеялом, стараясь не шевелиться, чтобы не раскрыть раны и не выпустить наружу ком, подступивший к горлу. Упрямство всё ещё держало её в тисках молчания, но где-то глубоко внутри, сквозь боль и туман, пробивалось крошечное, жгучее сожаление. Не о том, что попыталась телепортироваться. А о том, что не смогла выдержать взгляд той, кто, вопреки всему, дала ей шанс выжить в этом падении с небес прямо в самое сердце власти Инадзумы.