Один мой друг подбирает бездомных кошек

Через форточку в окошко

К нам пришла чужая кошка.

Форточка открытая,

Кошка вся немытая.

Мы сказали:

– Здравствуй, кошка,

Поживи у нас немножко.

***

Сырой воздух проникал во все щели, наполнял комнату едва уловимым осенним запахом сухой листвы, колким сквозняком холодил босые ноги. Тот самый мерзкий период, когда похолодание наступает раньше обещанного, а отопление ещё не успели включить. Источником тепла в такие дни служил старый обогреватель, который моментально присваивала себе недовольная раскладом кошка. Иногда, когда от сквозняков становилось совсем невыносимо, Владимир перебирался на второй этаж своей студии, где когти мороза не могли его достать. В последнее время его планы и рутина поменялись кардинально, ведь место повыше, единственное его спасение в заморозки, было оккупировано, а вторженец в привычную жизнь злобно зыркал из-под старого шерстяного пледа. Казалось, одно лишнее движение, лишний взгляд в его сторону, и эта творческая личность зашипит и начнёт кидаться подушками из своего убежища. Никаких подробностей выяснить не удалось, только краткие сведения о том, что чердак, дом или, скорее уж, убежище стихоплета пытались поджечь, и Поэту нужно временно залечь на дно. Вот так просто, казалось, сто лет спустя, зеленоглазый библиотекарь сам оказался на его пороге. Может, это гордость отступила, хотя это маловероятно, или Огонёк постарался, понимая, что без его вмешательства друг скорее на улице помрёт от обморожения в гордом одиночестве, чем сам обратится за помощью. Какая бы мистика не была замешана в этом поступке, во всём остальном Поэт никак не изменился, и это успокаивало. Не было ощущения, что это очередная насланная на Кризалиса галлюцинация. Но как бы спокойно от реальности происходящего Владимир себя не чувствовал, эта самая зеленоглазая «реальность» пару раз била его наотмашь по щеке за случайно произнесённое вслух имя из «прошлой жизни», а после, чуть ли не рыча от злобы, уползала под потолок. К некоторым вещам приходилось привыкать. Например, к тому, что второй этаж теперь принадлежит не ему и даже не его кошке, и то, что залезать туда без предупреждения было опасно для жизни. От его родного человека не осталось ничего. Ни поцелуев в висок по утрам, ни прогулок по крышам, ни разговоров о прохожих, о планах, о литературе, мире, работе, будущем. Не было больше той тактильности, редких мимолетных улыбок и приятной слуху тишины, той тишины, которая витает в воздухе лёгким кофейным ароматом, пылью в лучах раннего солнца и звуком перелистывания страниц, когда ничего не хочется говорить, ни о чём не хочется думать. Сейчас же тишина шелестела крыльями бьющихся в конвульсиях бабочек, гулом мигающих люминесцентных подвальных ламп, белым шумом давила на разум, давила на виски, давила на нервы. За колким взглядом холодных глаз была злоба, искренняя, но только Поэт уже не понимал к кому. Но ещё глубже за зелёной радужкой, за чёрными как смоль зрачками была усталость, обычная простая усталость и детская обида. Володя наблюдал, он видел обкусанные губы и как часто нервно бегают глаза напротив, видел как от громких звуков начинают трястись чужие пальцы, и знал, что под подушкой чужой кровати лежит нож. Знал, что сон чужой был очень чуток. Он не препятствовал, когда гость тащил еду к себе наверх, предпочитая одиночество, просто ждал, ждал подходящего момента, когда «бродячий кот» перестанет убегать. Володе было не так важно, какие события привели библиотекаря сюда, но это был шанс, шанс исправить прошлые ошибки. Они говорили. Говорили не часто и по делу. Они жили. Когда Поэт тихо слезал на предложение Володи посмотреть какую-нибудь документалку. Когда Володин список советуемой литературы заканчивался, Поэт пробегал взглядом по его содержимому и красивым подчерком добавлял ещё пару названий. Они любили. Заново. Заправляя вьющиеся пряди за ухо, принося печенье на второй этаж, робкими поцелуями на острых скулах, не более. Любовь с запахом новых книг и зелёного чая. «Все это временно, пока всё не уляжется». Поэт повторял это сколько раз. Только кому? Себе или Владимиру? Было страшно привыкать. Нельзя было привыкать.

***

Яркая вспышка осветила студию сквозь закрытые полупрозрачные шторы, тени деревьев заплясали по комнате в жутком танце и через мгновенье снова растворились в ночи. Раскатистый гром прошёлся по Питеру канонадой, после чего был заглушён ливнем, с новой силой обрушившимся на город. Поэт не любил дожди. Урождённый петербуржец, казалось, должен был за тридцать с лишним лет привыкнуть, но детство в приюте, где о ремонте не заикались, и вытекающая из этого простуда, да и полуразвалившаяся крыша родного чердака не давали свыкнуться с капризами природы. Грозу Поэт не любил ещё больше, потому что шаги врага невозможно было услышать в этом гуле. Тогда жизнь научила бояться каждого громкого звука и просыпаться от скрипа старых половиц, притворяться спящим, когда надзиратели делали обход. Сейчас жизнь научила просыпаться от любого шороха, ведь это может быть кто угодно, врагов себе Поэт нажил немало. И то, что его убежище на казённом чердаке обнаружат, было лишь вопросом времени. Пока оставалось только ждать и думать, куда можно податься. Мужчина перевернулся на другой бок. Лучше сверлить взглядом стену, чем видеть в каждой пробегающей по комнате тени убийцу, пришедшего по его душу. По телу пробежал озноб или это был осенний ветер. Библиотекарь закутался в одеяло посильнее, пытаясь выгнать из головы все мысли, как надоевших мотыльков, бьющихся внутри черепной коробки. Бессонные ночи сказывались на нервах, от любого подозрительного движения в тёмных углах хотелось схватиться за нож. Матрас слегка прогнулся под чьим-то весом. Рука не дрогнула. Острым лезвием испуганный мужчина рассёк воздух там, где по его предположению могла находиться шея вторженца. Оружие оказалось в руке на автомате, быстрее, чем заспанный мозг что-либо сообразил. Но ни шеи, ни вторженца там не было. Лезвие разрезало пустоту, а около чужих ног на мятом одеяле, гораздо ниже, чем целился Поэт, сидела кошка. Он знал о кошке, видел её ежедневно, но никогда не подходил к животному, отнекиваясь тем, что шерсти много оставляет, как будто она не оставляет её по всему дому. Всех трёх цветов, между прочим. Нужно признать, кошка тоже была не сильно заинтересована новым жителем в её стенах. Животное, лениво моргнув, встало и, урча, потопало ближе к уже убравшему оружие библиотекарю. Поэт присел, облокачиваясь спиной о холодную стену. Даже сквозь серую футболку и зелёный узорчатый кардиган липкий холод пробрал до мурашек всю спину, начиная с выпирающих лопаток. Кошка потёрлась щекой о чужой острый локоть, потом, всё не прекращая урчать, перебралась на колени и принялась перебирать одеяло, впиваясь стриженными когтями то одной лапы, то другой. Было несколько некомфортно от такого количества внимания со стороны животного, которое мужчина так старательно и долго игнорировал. А после, по мнению Поэта, начал твориться вообще какой-то беспредел. Закончив мять несчастное одеяло, кошка посмотрела на чужака и, встав на задние лапы, потянулась через плечо к чужим отросшим на затылке локонам. Поэт видел такое, когда кошка играла со шнурками на кроссах Володи, переключателями на торшерах, но чтобы с волосами, да ещё и его волосами! Подхватив животное под передние лапы, мужчина поднял её перед собой, что вообще не мешало кошке продолжать теребить пряди уже около чужого носа. Сначала Поэт хотел выкинуть нахалку с кровати, а лучше вообще вниз спустить, но почему-то не получилось. Он и сам не знал почему. Последнее время Поэт стал слишком неуверен в том, что делает и чего хочет. Руки медленно опустили трехцветное создание на одеяло рядом, а сам мужчина снова перевернулся на другой бок в надежде, что кошка потеряет интерес и уйдёт. Но игра с чёрными, как смоль, прядями продолжилась. Где-то минуту Поэт чувствовал копошение на подушке и то, что его обслюнявленные кудри утром придётся снова мыть. К великому счастью, кошка, кажется, наигралась. Теперь-то она точно уйдет. Ага, конечно. Поэт снова открыл глаза. Прямо перед его носом, буквально в считаных сантиметрах, нависла пушистая морда и, кажется, поняв, что на неё обратили внимание, довольно облизала свой нос, а затем и чужой. Это был уже верх наглости. Но тут кошка легла. Упрямо по-хозяйски ткнулась лбом в чужую руку, мол «подвинься», и свернулась в клубок, прижимаясь к чужой груди. Она была ещё меньше, чем Поэту казалось. Не то чтобы он встречал много в жизни кошек, но все из них были достаточно крупными. Эта же была чуть больше его холодной подрагивающей ладони. Где Володя её вообще нашёл? Как бы не хотелось брюнету это признавать, но под тихое урчание рядом засыпать было легче. Оно напоминало сопение и горячее дыхание в шею, которое он давно не ощущал. По которому скучал, но которое не позволял себе ощутить вновь, ведь было страшно подпускать к себе. Страшно давать себе надежду.

***

Утро для Поэта началось с грохота упавшей, судя по звуку, к счастью, не разбившейся чашки. Заспанный разум слышал голос снизу словно сквозь толщу воды, монотонный, видимо, повторяющийся не раз монолог о том, что так делать нельзя. Кошка успела ретироваться со второго этажа и устраивала скандалы перед Володей, готовящим бутерброды, надеясь, видимо, за такое поведение получить кусочек. Шкворчащие колбасы на сковороде, тихий звук закипающего чайника - всё так знакомо, по родному, до неприятного покалывания, до горького кома в горле. Поэт приподнялся на затёкшей в неудобной позе руке и посмотрел вниз. Даже питерский климат и отсутствие солнца не смогли отобрать у Володи эти едва заметные веснушки, брызгами краски осевшие на крепких плечах. Отголоском, где-то на периферии сознания мелькало желание вновь поцеловать каждое из этих многочисленных пятнышек, почувствовать губами сухую смуглую кожу с горьковатым, но таким знакомым запахом сигарет. Нахлынувшие воспоминания заставили брови сползти к переносице, а пальцы тоскливо прижать подушку ближе к груди. Витавшая в воздухе нежность душила, Поэт чувствовал себя во всём этом окружении лишним, и это ощущение скребло под кожей, то и дело прогрызая путь наружу через раны от своих же ногтей, вытекая кровью с обкусанных губ, надрывистым воем в голове голоса кричали бежать, бежать подальше отсюда. Страшно доверять вновь. Все слишком хорошо и просто, чтобы быть настоящим.

И ты сияешь за пределом

той темноты, где я живу,

чтоб темнота похорошела

и сон увидел наяву

сиянье трезвое, густое,

сиянье бденья золотое

и помнящее про него –

как будто вся душа припала

к земле, с которой исчезало

любимейшее существо…

А тем временем, пока библиотекарь занимался самокопанием, а Владимир готовкой, как обычно недовольная, а главное голодная кошка решила, что пора бы идти на крайние меры. Не уступая в ловкости белке, пушистый комок, сильно впиваясь когтями, если судить по болезненному шипению Володи, пополз вверх по ноге. Переползая на спину, кошка победно легла на чужие тёплые плечи, но, если бы её наглость на этом заканчивалась. Трёхцветная лапа всё продолжала тянуться к бутерброду, и её обладательнице было совсем не важно, что колбаса была жаренная, а хлеб с кетчупом в рацион четвероногих вообще не входил. Наблюдая за этим «представлением Куклачёва» под аккомпанемент уговоров Владимира не есть то, что приготовлено не ей, Поэт не нашёл в себе сил не закатить глаза и не цокнуть языком, случайно привлекая чужое внимание. - Проснулся уже? Как бы не хотелось продолжать молча сверлить чужую спину взглядом, оторваться Поэту от этого занятия пришлось. Разговоры с Володей оставались на языке горьким послевкусием пересахаренного латте из дешёвых кофеен, куда оба наведывались раньше. Лучше уж просто продолжить молча смотреть, а ещё лучше залезть поглубже в недра второго этажа и не высовываться из-под вороха отданных ему одеял. Ответом же на вопрос стал лёгкий кивок куда-то в подушку, но всё было лучше, чем тотальный игнор, к которому в начале совместного жительства Поэт не раз прибегал. Владимир же по опыту знал редкость таких моментов и ценил, когда его кудрявый сожитель не язвил. Он не обижался и не злился, всё понимал и подыгрывал своевольности стихоплета. А тот, в свою очередь, не пересекал грань своей свободы в чужой квартире. Тарелка с горячими бутербродами легонько ударилась о стол с характерным звуком, как некий сигнал, что пора бы и спускаться, потому что пока у гостя есть ноги, надо их хоть иногда разминать. Растрёпанный и заспанный Поэт со взъерошенными кудрями и слипающимися глазами всегда был и будет слишком уж милой картиной для Володи. Сколько раз его подлавливали на этом, отвечая лаконичным «это глупо», и он был готов признать, что да, он дурак, лишь бы увидеть ярко-зелёные глаза ещё раз. И сейчас судьба дала ему шанс. Поэт был искусством, мраморной скульптурой с надписью «руками не трогать». Даже смотреть стоило с осторожностью. И веснушчатый не лез, без разрешения не трогал, смотрел осторожно, со всей любовью и заботой, которую мог испытать и показать. От этого взгляда по бледной коже пробежали мурашки, и брюнет укутался в кардиган сильнее, то ли пытаясь согреться, то ли пытаясь спрятаться от глубоких полночно-чёрных глаз. Продлилась эта игра в гляделки не дольше пяти секунд, иначе «творческая личность» вполне себе мог начать скандал, это было в его духе. Поэт, спустившись, жевал бутерброд, прислонившись бедром к краю стола. Володя же одной рукой пытался снять ветровку, второй держал кошку, с горящими глазами смотрящую на ещё дымящуюся колбасу. - Я в магазин, а то у кошки корма нет. Тебе твой зелёный чай купить? Не просто зелёный чай, а именно «твой». Володя знал Поэта и его любовь к Curtis лавандовый флёр, помнил, насколько тот привередлив в колбасах, только поэтому и покупал докторскую. Он знал, что кудрявый всегда забывает, где оставляет свою расчёску, и всегда возвращал её на место, знал любимую марку чужих сигарет и множество других мелочей, которые обычно не остаются в памяти надолго. Знал, что хоть Поэт и всячески сопротивляется, препирается и держит дистанцию, от тактильности избавиться он не мог. Возможно только поэтому Володя и остался жив после всех лёгких, почти невесомых поглаживаний по голове, игр с волосами и кратких поцелуев. - Ничего мне не нужно. И отвечал так Поэт даже не потому, что знал, что Володя скорее всего купит не только чай, но и что покрепче, дабы «поднять настроение», а скорее из вредности. Он любил внимание к своей персоне, и это отражалось улыбкой, играющей на самых кончиках губ. - Как знаешь. Не прошло и года, как Володе пришлось отпустить бедную кошку, дабы продеть освободившуюся руку в рукав ветровки. Четвероногое моментально рысцой побежало в сторону новой жертвы, не теряя надежду получить угощение за красивые глазки. Не только же любимому гостю должно так везти. Щелчок, поворот ключа в замке, и квартира погрузилась в гробовую тишину. Поэт сел на стул, погружаясь в раздумья. Он давно перестал считать себя человеком. «Быть монстром легче, чем быть человеком», - сказал он однажды. Он давно перестал считать себя живым, и тишина, в которую моментально после ухода Володи погрузилась студия, словно намекала, что, и правда, в квартире остался только один затаившийся монстр...

МЯУ!

Снова погрузиться в самокопание помешало громкое мяуканье под ногами, намекающее, что главный монстр здесь не он, а трёхцветное голодное нечто, которое сидит и ждёт подношений. Взвесив все плюсы и минусы потенциально довольной кошки поблизости, Поэт нехотя оторвал совсем небольшой кусочек сделанной ему колбасы, тот, где поджаренной корки почти не было. Не наестся, но на время отстанет. Хотел было брюнет уже протянуть еду, как тут внезапно пушистый монстрик грациозно запрыгнул на чужие колени, менее грациозно выхватывая настрадавшуюся колбасу. Еще наглее, чем вчера. Тёплое четвероногое, дожевав, село «батоном» и принялось гулко урчать, отдавая вибрацией на чужих коленях. Поэт и сам не заметил, в какой момент начал гладить пушистый загривок. Понятно теперь, чего такого приятного находил в этом занятии Владимир, перебирая чужие смольные локоны, пахнущие старыми книгами и нотками кофейного ликёра. Может, дать себе надежду - не такое уж и плохое решение? Надежду на то, что если уже и невозможно вернуть всё на круги своя, то хотя бы *попытаться* выстроить жизнь заново. Минутное затишье прервано одним простым прыжком кошки на стол. Насколько же ей было всё равно на обалдевшего от такой наглости Поэта. Промелькнула мысль, что стихоплёт, возможно, понял, откуда у Володи столько терпения. К счастью или несчастью кошки в заветной тарелке остались только крошки да остатки кетчупа. И какой же вселенской ненавистью загорелись её глаза, каким же злым взглядом она сверлила своего новоиспечённого врага. Весь спектр существующих у четвероногих эмоций можно было рассмотреть на этой морде. Такую драму даже Поэту было не под силу разыграть, а конкуренции он не терпел, собственно, как и кошка, получившая за эту выходку щелбан по носу.

***

Один мой друг подбирает бездомных кошек,

Несёт их домой, отмывает, ласкает, кормит.

Они у него в квартире пускают корни:

Любой подходящий ящичек, коврик, ковшик,

Конечно, уже оккупирован, не осталось

Такого угла, где не жили бы эти черти.

Мой друг говорит, они спасают от смерти.

Я молча включаю скепсис, киваю, скалюсь.