В ритме тарантеллы

      Порче ожидал, что Танкхун начнет неутомимо болтать и вызнавать подробности его бурной студенческой жизни с первых же минут рядом, но тот промолчал всю дорогу, отстраненно любуясь улицами Бангкока, как всегда шумными, заполненными людьми, мопедами и машинами.       Кхун и Че в сопровождении пяти молчаливых и замкнутых телохранителей выехали за город и остановились у небольшого полудикого парка со старыми, хаотично растущими деревьями. Плохо протоптанные, заросшие дорожки часто вели в никуда и останавливались в буйно растущих неостриженных кустах. Кхун невозмутимо вытащил из багажника корзину для пикников и какой-то ярко-зеленый туго свернутый рулон, сгрузил их на Арма и махнул рукой на пригорок неподалеку. Мужчины в уютном молчании последовали по заданному направлению — Танкхун выглядел безмятежным и довольным прогулкой, Арм и Джей, третий телохранитель, взятый вместо Пита, тихо и молча выполняли свою работу, а Порче было все равно куда идти, лишь бы подальше от Кима и болезненных воспоминаний.       Взобравшись по крутой тропинке на самую вершину холма, Кхун забрал у Арма огромный каремат, расстелил в тени нескольких плотно переплетенных между собой кривых и извилистых старых кассий и уселся, франтоватым взмахом холеной ладони отсылая телохранителей подальше. Те послушно отошли, но из поля зрения подопечных не выпустили, оставаясь чуть ниже на тропинке, чтобы предоставить начальнику и его спутнику желанное уединение.       — Садись, малыш Че, — Кхун приглашающе похлопал по каремату слева, и парень устало опустился на предложенное место, зябко обнимая себя за колени и рассеянно глядя на переливающийся, блестящий вдали вечно праздничный быстрый Бангкок, виднеющийся справа и снизу. — У нас тут есть апельсиновый, банановый и манговый сок, бутерброды с ветчиной, зеленью и сыром и какие-то сладкие снеки. Угощайся, ни в чем себе не отказывай.       — Спасибо.        Порче поблагодарил только потому, что был воспитанным мальчиком и не хотел хамить человеку, который искренне пытался о нем позаботиться. Редкое событие в последнее время. Еда уже давно не лезла, от чего-то больше плошки риса и пары кусочков пресного мяса начинало подташнивать, хотя раньше он без проблем ел даже самую острую и пряную еду.       Парень не отводил замершего, стеклянного взгляда от далеких улиц родного города. Людей с такого расстояния видно не было, а машины и дома казались совсем игрушечными и ненастоящими. Танкхун молчал, тоже любуясь столицей и думая о чем-то своем. Постепенно и Порче смог чуть-чуть расслабиться, опустил напряженные плечи, ощутил на лице и руках прикосновения сильного, теплого ветра, ярко пахнущего нагретой на солнце травой.       — Я вчера был на дне открытых дверей, нас попросили помочь со стульями и подготовкой оборудования. Я должен был догадаться, что это все снова для него, — заговорил Че глухим, низким голосом, когда узел в животе немного развязался, а горло перестала сдавливать невидимая удавка.       — Оу. Он что-то тебе сделал? — насторожился Танкхун, сходу понимая, о ком идет речь.       — Нет. Только смотрел, не отрываясь, будто запомнить пытался. И когда петь начал… я сбежал. Это была совсем не та песня, тоже что-то про несчастную любовь и разрушенные чувства, я не особо вслушивался. Он смотрел на меня, будто только со мной разговаривал, для меня пел, а мне вдруг так противно, мерзко, так горько и обидно стало… в общем, я развернулся и ушел у него на глазах. Трусливо поджал хвост и сбежал, хиа’ мне бы за такое точно по шее прописал и был бы прав.       — Малыш, ты не обязан бороться с такими сложными вещами один. И Порш, несмотря на его порывистость, импульсивность и легкий флер придурковатости, тебя бы понял и не осудил, — заметил Танкхун, кладя теплую узкую ладонь на плечо Че.       Тяжесть руки оказалась неожиданно приятной и утешительной. Необходимой. Заземляющей.       — Почему так глупо все, пи’Кхун? Зачем он продолжает меня мучать? Неужели ему мало было моих слез?       — Не думаю, что он хочет тебя мучать, Порче, — с непоказной, внутренней грустью в голосе произнес Тирапаньякул. Его ладонь, словно действуя сама по себе, продолжала кругами гладить плечо Порче. — Скорее, он сам очень страдает из-за вашей размолвки и хочет все вернуть. Только сказать об этом словами не умеет.       — Но я больше не хочу все возвращать, — Порче помотал головой, еще крепче сжимаясь в клубок. — Я уже простил его, правда. Пусть идет на все четыре стороны, пусть будет счастлив с кем-то другим, раз со мной не смог. Возвращать это все я не хочу. Мне по-прежнему так больно, пи’Кхун, ты бы знал. Я больше не могу ему доверять. Скучаю до слез, но каждый раз, когда пытаюсь представить нас вместе, вижу только пустоту. И без него плохо, и с ним не жизнь, понимаешь?       По лицу Порче сами собой заструились горячие мутные слезы. Он в последнее время вообще плакал слишком часто, почти каждый раз, когда оставался наедине со своими мыслями, а это, из-за вечно занятого делами и любовником Порша, выходило постоянно. Другой семьи, после смерти дяди, у него просто не осталось, если не считать пугающую, равнодушную ко всему женщину-куклу, которую Порш ласково, просительно звал «мама». Одиночество окружало Че со всех сторон. В универ его редко пускали из соображений безопасности, чаще он готовился и сдавал промежуточные контрольные и проверочные дистанционно, что только усилило отчужденность и выстроило вокруг него огромную непробиваемую стену.       — Иди сюда, котенок, — Танкхун раскрыл объятия, и Порче без колебаний пересел к нему вплотную, скрывая зареванное лицо на твердом костлявом плече.       Знакомый, густой, тяжелый аромат туберозы, исходящей от одежды старшего, накрыл Че с головой, отрезая от окружающего мира надежным коконом. Сердце Танкхуна ровно билось под щекой парня, тяжелые, хоть и тонкие руки властно накрыли подрагивающие плечи, а затем, на секунду задумавшись, мужчина и вовсе уселся вплотную в переплетенным стволам, откинулся на них спиной и притиснул Порче к своему левому боку, накрывая длинной полой своего пестрого оверсайзного вязаного кардигана — на верхушке холма было довольно свежо. Ладонь с длинными узловатыми пальцами бережно зарылась в волосы на затылке Че, осторожно массируя кожу головы и перебирая пряди, теперь разделенные на ровный пробор и открывающие лоб, что делало лицо взрослее и ярче.       Порче прикрыл глаза, часто и горячо дыша куда-то в мягкую рубашку цвета индиго, стараясь успокоиться и усмирить бушующую внутри боль.       — Можешь поплакать, если нужно, малыш Че. Я здесь, чтобы тебя поддержать, так что не стесняйся, — голос Танкхуна из такого положения звучал непривычно — глубже, четче, ярче обычного. К тому же вибрация передавалась и Порче, успокаивая и утешая не только на вербальном уровне, но и на физическом. — Я знаю, что мой младший брат редкостный мудак и не умеет разговаривать как нормальный человек, но ты — его музыка, малыш Че. Наша мама очень любила музыку, имела идеальный слух и всегда говорила, что люди похожи на мелодии, нужно только уметь их расслышать. Например, пи’Чана и отца мама считала военными маршами — жесткими, четкими и резкими. Кинна называла вальсом, за строгим ритмом которого прячутся бурные чувства. А Кима — тарантеллой, активной, затейливой, с повторяющимся ритмом, вся красота которой вроде бы на виду, но попробуй без перерыва скакать козликом хотя бы три минуты. Знаешь легенду создания тарантеллы?       — Да, нам рассказывали на занятиях, — втянулся в разговор Че, припоминая лекцию с прошлого семестра. — Этот танец родом из Италии, его танцевали прямо на улицах, когда хотели избавиться от яда тарантула. Характерны быстрый, заводной ритм, повторение одного и того же мотива. Флейта, кастаньеты, бубен, иногда скрипка.       — Умница, хороший студент, — Танкхун ласково щелкнул Че по лбу и притянул поближе, продолжая рассказывать. — Ким в детстве упрямый был, как носорог, мы его так и дразнили всей семьей. И, чтобы он прекратил упрямиться, мама часто просила его сплясать тарантеллу, выпустить дурную энергию. Иногда она играла ему мелодию на фортепиано, а иногда, если не было музыкальных инструментов рядом, просто отбивала ритм ладонями и ногой. Она и сама умела танцевать тарантеллу. Легкая, красивая и яркая, ее юбки часто разлетались в танце, как у цыганки, напоминая нам с Кинном «Собор Парижской богоматери», ее любимое литературное произведение. Насколько я знаю, Ким до сих пор использует этот танец, когда хочет отключиться от реальности.       Танкхун помолчал, вспоминая счастливое прошлое. По тонким губам скользнула призрачная улыбка, будто прямо здесь и сейчас из глубин его памяти выплыл призрак стройной светлоглазой женщины с крупными, пропорциональными чертами лица и длинными волнистыми каштановыми волосами, плещущимися по плечам от любого движения. Че видел ее фото на рабочем столе в кабинете Кинна. Именно средний сын в полной мере унаследовал аристократичную бледность и светлую улыбку матери. А вот характер унаследовал Кхун.       — Мама была скерцо. Быстрая, ловкая, хитрая, она горела жизнью и любовью. И только иногда, когда накатывала тоска по родине или грусть из-за семьи, так и не принявшей ее брак и нас, она превращалась в серенады Шуберта. Ее смерть была случайностью, шальная пуля, она истекла кровью у отца на руках. Уход мамы очень подкосил всех нас. Я плакал часами, Кинн замкнулся в себе, а Ким не мог ни танцевать, ни петь еще год и начал чудить. Ладно, не будем о грустном, малыш. Ты, кстати, тоже мелодия. При первом знакомстве я бы сказал, что ты блюз, переменчивый, сладкий, манящий. Искренний и открытый. Но сейчас, узнав тебя получше, я понимаю, что блюз — это Порш, а ты куда более тонкий и глубокий, ускользающий, как песок из пальцев, способный быть как хищным и неукротимым, так и спокойным и терпеливым. Твоя музыка — рок. Временами ты роковая баллада, исполненная горечи, понимания и страдания. А временами — заводная мелодия с четкими басами, под которую нельзя не подпевать. Ты настоящий, Че, тебе хочется сопереживать. Именно это так привлекло в тебе Кима и продолжает привлекать всех остальных. Твоих одногруппников, учителей, друзей, телохранителей и прислугу дома.       Порче затих, слушая Кхуна с гулко бьющимся сердцем. Узнать о себе столько приятных вещей за раз было здорово, но в тоне мужчины присутствовала легкая грусть, похожая на ажурную паутинку, не дающая расслабиться и сполна насладиться хорошим обществом, необычными образами и интересным разговором.       — Я знаю Кима как облупленного, я видел, как он рос и какие примеры имел перед глазами. И как бы глупо это ни прозвучало, я его понимаю. Он хочет защитить тебя от себя, от той крови и грязи, в которой мы росли и воспитывались. Он — часть мафии, как бы сильно ни старался отсюда сбежать. Кимхан любит тебя, малыш Че, глубоко и беззаветно, но всерьез считает, что вдали от него тебе будет спокойнее и безопаснее.       — А ты, пи’Кхун? — тихо спросил Порче, слабо потираясь щекой о чужую рубашку.       — А что я? Здесь решаете только вы двое, котенок Че.       — Ты бы хотел, чтобы я к нему вернулся? — настоял Порче, приподнимая голову, чтобы говорить в глаза и как можно быстрее считать реакцию.       Танкхун не отрывал взгляда от города внизу, и его лицо, обычно подвижное и живое, сейчас больше напоминало застывшую восковую маску.       — Вы оба мне очень дороги, я хочу, чтобы вы были счастливы, — сказал он ровным голосом, но Порче откуда-то точно знал, что это далеко не вся правда. Что мужчина снова замыкается в себе, убирая подальше от чужих глаз бездну душевной боли и одиночества, царящую внутри.       Порче прикрыл глаза, позволяя слезам свободно впитываться в зелено-синюю ткань рубашки Кхуна. Шмыгнул покрасневшим носом, воспользовался бумажной салфеткой, предложенной ласково фыркнувшим мужчиной, и снова вернулся в свое уютное теплое гнездо к нему под бок.       Осознание, что он не хочет никуда уходить, ударило обухом по голове и заставило на пару секунд задержать дыхание. Че почувствовал спокойствие и тепло впервые за много дней и недель. На душу больше не давил неподъемный камень сожаления и злости на очевидное предательство близкого человека, на свою доверчивость и глупость. Чужие пальцы в волосах ощущались до дрожи правильно, и вылезать из безопасного убежища и снова сталкиваться взглядом с исполненным благородного молчаливого страдания совершенным лицом Кима Че отнюдь не горел желанием. Вообще Тирапаньякулы все как один умели красиво и возвышенно страдать, в их чувства верилось безоговорочно, с первого взгляда. Вполне возможно, эта черта передалась им от матери, жаль, что Че не смог познакомиться с ней лично.       Посмаковав новое ощущение в приятной, легкой тишине, парень поймал себя на мысли, что ему куда больше хочется прогнать тоску из проницательных глаз старшего и утешить его, чем успокаивать Кима и делать вид, что он снова может существовать рядом без боли, обиды и опасения повторного предательства.       — Ты сказал про музыку пи’Кинна, хиа’, пи’Кима, пи’Чана и отца, но не сказал про себя. Какая ты мелодия?       Вообще-то, Порче знал ответ и сам, но хотел на всякий случай убедиться.       — Джаз, — невесело хмыкнул Танкхун, неосознанно подгребая несопротивляющегося парня поближе к себе. — Надрывный, искренний, громкий, местами резкий и бурный, местами тихий и плавный. Манящий одновременным ощущением праздника и надвигающейся беды. В одном забавном американском сериале я слышал фразу о том, что джаз — это музыка о конце мира.       И столько уверенности и безнадежного смирения слышалось в голосе, что Порче не выдержал, выпрямился, поймал лицо удивленного Танкхуна в ладони и заговорил, четко печатая слова и ни на миг не прерывая зрительного контакта.       — Но это далеко не вся правда, пи’Кхун. Чтобы построить что-то новое, нужно разрушить старое. Джаз именно об этом. О неизменном обновлении, о хаотичности вещей, об их переменчивости и естественности. Он не о смерти, он о новой жизни.       — Остановись! — в голосе Танкхуна ощутимо звякнул металл. Крупные ладони решительно накрыли руки Порче, пытаясь остановить.       — Нет! Не хочу и не буду! Я не хочу слушать тарантеллу, мне больше по душе джаз и блюз. Я не хочу делать вид, что все в порядке, когда это не так, и я не хочу видеть, как то же самое пытаешься делать ты. Я всю жизнь прожил взаймы, пи’Кхун, мне и без того слишком больно, чтобы добавлять себе новых страданий. Я не хочу прощать его и начинать все сначала, зная, что он в любой момент может поступить так снова. Я хочу забыть. Оставить прошлое в черновиках и сыграть свою первую джазовую мелодию.       — Порче!       — Нет! Дослушай меня хотя бы ты! Всем всегда было плевать на мои чувства. Хиа’ надрывался на трех работах, постоянно терпел побои на ринге, делал вид, что у него ничего не болит и все хорошо, только чтобы оплатить мою учебу, содержание дома и дядины долги. Но он никогда не спрашивал, а нужно ли мне все это такой ценой. Ким не спрашивал меня, когда играл моим сердцем и за меня решал, как мне правильно и хорошо. Хотя бы ты меня послушай! У меня же больше никого нет…       Танкхун молча обвил истерящего Че руками, крепко притискивая к груди и затаскивая на свои колени. Тот вжался в ответ всем собой, пропадая в густом, тяжелом запахе туберозы и неповторимом сладковатом аромате кожи мужчины. Растворяясь в тепле и нежности, осторожности и выверенности касаний, чужом чуть сбившемся дыхании и крепости хватки на талии.       — Я слушаю. Я всегда тебя выслушаю, котенок Че. Обещаю. Просто скажи, что гнетет — и станет немного легче.       Порче прорвало. Давясь словами, всхлипами и слезами, он говорил и говорил, даже не пытаясь фильтровать выражения, срывающиеся с дрожащих губ. Вываливал на крашенную в рыжий цвет голову тонны боли и нытья о том, как он ужасно скучает по своей старой жизни без мафии и постоянного страха за близких. О том, как жутко смотреть на то, как счастливый и радостный Порш суетится вокруг красивой женщины-куклы с пустыми глазами и стеклянной, словно приклеенной улыбкой, и как нутро скручивает спазмом, когда брат называет ее мамой. Как Че хочется сжаться и сбежать, едва хищный взгляд кхуна Корна останавливается на нем. Как страшно за жизни брата и Кима, рискующих собой каждую секунду. Как хочется выть от одиночества, скрыться, забиться куда-нибудь подальше в сырую и темную нору и никого не видеть и не слышать. И как рвут сердце старые песни Кима и его тоскливый взгляд, направленный на Порче. Как душат обида и ревность по ночам. Как страшно и холодно спать одному. Как Че устал от всего этого мафиозного и не очень дерьма. Как все чаще ложится спать и думает о том, что больше не хочет просыпаться.       На этих словах Танкхун встряхнул его за плечи и прошипел, грозно нависая над перепугавшимся Че:       — Не смей! Что бы ни случилось, не смей, Порче! Ты должен жить, перед тобой открыто так много дорог, так много возможностей, не смей сдаваться, слышишь меня?!       — Да, дороги, пути, возможности — это все есть, я не спорю, только идти по ним я не хочу, сил у меня больше нет, — слабо усмехнулся Порче, отслеживая пальцами черные зигзаги на кардигане Танкхуна.       Голова, тяжелая и неприятно гудящая от долгого плача и прочувствованной речи, удобно упала на широкое твердое плечо. Даже в таком положении Порче легко улавливал стук сердца Танкхуна. Мужчина чуть поправил его на себе и запахнул полы одежды, чтобы не поддувало. Че бесстыдно притерся совсем близко, впитывая желанное тепло.       — Чего ты хочешь, малыш Че? Сейчас и глобально? — голос Тирапаньякула был тихим и серьезным, в отличие от его обычного выразительного фальцета.       — Лежать вот так вечность и слушать, как ты дышишь.       — Я серьезно.       — Я тоже. Мне хорошо сейчас, пи’Кхун. Мне так спокойно в последний раз лет в семь было, когда у дяди случилось временное просветление и он о нас по-настоящему заботился, а не играл на публику. Поэтому я хочу быть здесь всегда. Вдали от людей, интриг, скандалов, истерик и любовных драм. Вне времени и пространства. В твоих руках.       Танкхун крупно вздрогнул, от чего Че тоже дернулся, едва удержав равновесие на костлявом мужчине.       — Это очень, очень плохая идея, малыш Че.       — Не-а. Это чудесная идея, — улыбнулся парень, поднимая голову и ловя наконец чужой взгляд — беззащитный, открытый, почти испуганный. Танкхун отрицательно качнул головой, Порче в ответ изящно приподнял бровь и наклонил голову к правому плечу. Кхун осуждающе нахмурился, Че нежно коснулся пальцами появившейся на высоком лбу глубокой морщинки.       — Это неправильно. Ты же еще такой маленький, котенок Че… — почти прошептал Тирапаньякул разом севшим голосом. — А я слишком шумный, слишком яркий, слишком старый для тебя. Слишком нестабильный и шебутной. Ты должен быть с кем-то, кто будет хорошо заботиться, а я вдоль и поперек сломанный. Так нельзя!..       — Позволь мне самому выбирать, — улыбнулся Порче, и грусти в этой улыбке было совсем ненамного больше, чем искренней нежности.       — Ким всадит в меня всю обойму, когда узнает. И Порш тоже, — обреченно пробормотал Кхун, но даже не попытался отодвинуться или избежать столкновения с медленно приближающимся Порче.       — С хиа’ я сам разберусь, а Ким поймет. Пожалуй, только он один нас полностью и поймет, — отмахнулся Че и наконец коснулся своими губами тонких розовых манящих губ. Выпил тихий вздох, сорвавшийся с них слабым порывом весеннего ветра, прижался ближе и теснее, агрессивнее качнул головой, на пробу лизнул нижнюю губу, прося Танкхуна открыть рот и молясь про себя, чтобы тот поддался.       — Малыш Че…       — Ну же, давай. Просто возьми, это все твое, — хихикнул Че лукаво, рассыпая по симпатичному лицу мелкие, соленые от недавних слез поцелуи.       — С огнем играешь, — рыкнул Танкхун и перекатился по покрывалу, меняя их местами.       Че повертел головой, проверяя догадку — Кхун действительно подложил под его затылок свою ладонь, чтобы не ушибить из-за резкой смены позы. От земли шла прохлада, и Порче полностью расслабился, позволяя мужчине накрыть себя сверху. Задумавшись на секунду о чем-то, тот сбросил с себя кардиган и завернул в него Че. Парень от проявленной заботы таял, как мороженое на солнце, и сам раздвинул ноги, чтобы Танкхуну было удобнее нависать.       — Ты очень красивый, знал? — Порче провел мягкую, плавную линию по острой скуле, с легким смущением наблюдая за тем, как кожа в местах касания стремительно теплеет от прилива крови.       — Совсем нет. Ким и Кинн куда красивее, а я слишком длинный, худой и несуразный. И яркий.       — Красивый. Стройный. Высокий. Харизматичный. Впечатляющий…       — Специально подзуживаешь, чтобы я заткнул тебя поцелуем?       — И ужасно умный, — с серьезным выражением лица кивнул Че.       — Мальчишка, — фыркнул в ответ Кхун и все-таки наклонился, поочередно целуя подбородок, щеку, лоб, висок и кончик носа Порче, заставляя довольно щуриться, хихикать от щекотки и хвататься за широкие, хоть и костлявые плечи в попытке остановить произвол. — Малыш Че, я все еще не уверен, что это правильно. У нас разница в одиннадцать лет, и ты — все еще возлюбленный моего младшего брата.       — Мне плевать на разницу в возрасте, — возразил Порче, обнимая Кхуна за спину и не давая отстраниться и встать. — Почему меня вообще должно это смущать, если с тобой так хорошо? А по поводу Кима… Если бы он и правда меня любил, то нашел бы способ вернуть. Но после той песни он даже не пытался поговорить или как-то объяснить свой мудацкий поступок. Ким сделал свой выбор, каким бы тяжелым для нас обоих он ни был. Я не хочу больше о нем думать, пи’Кхун. Не хочу делать вид, что я в порядке, когда это не так. Я не смог остаться не потому, что его не любил, а потому что меня предали и поиграли с моими чувствами, а потом просто скинули сделанную на коленке песенку, в которой слова «Почему бы тебе не остаться?» звучат как изысканное оскорбление. Я как услышал ее в первый раз — ну и проревелся от обиды, разумеется — взял телефон и записал голосовое минут на семь, первые пять из которых тупо орал матом в динамик. Прослушал его еще раз и понял, что ну его нахуй, много чести для обманщика, и не стал ничего отправлять. Игнор бывает куда больнее самых обидных и злых слов.       — А ты умеешь быть жестоким, котенок, — протянул Танкхун, навис над Порче на локте и расслабленно погладил его щеку длинными музыкальными пальцами свободной руки.       — Угу. Учусь у лучших.       — Он просто хочет защитить тебя, малыш Че. Не думаю, что Проныра настолько бессердечный и жестокий, чтобы даже после расставания продолжать тебя изводить.       — Мне плевать. Почему я должен его прощать просто за красивые глаза? — жестко возразил Порче, в противовес тону даря старшему ответную ласку в виде поглаживая лопаток сквозь плотную ткань рубашки. — Ты не замерз, пи’Кхун?       — Ни капли, а ты?       — Нет. Ты же рядом, — всем телом потянулся к нему Порче, и Танкхун странно завис, полностью замирая и глядя в лицо младшего поплывшим взглядом. — Что-то не так?..       — Ты очень красивый, — хрипло проговорил Танкхун, едва ворочая губами, из-за чего слова получались невнятными и тихими. — Улыбчивый, добрый, но умеющий быть холодным и жестоким, когда тебе это нужно. Я понимаю, почему Проныра пропал в тебе так быстро и надолго.       — Нет, пи’, я был для него лишь удачно подвернувшимся куском мозаики, всего лишь… способом достижения цели. Инструмент в его игре, но, когда нужда пропадает, игрушку откладывают в коробку и прячут на потом.       — Малыш…       — Нет, пи’Кхун, я прав, и ты это знаешь. Не хотелось бы признавать, но он тоже был по-своему прав, когда все это затевал. Мне не стоило быть таким наивным и доверчивым, не стоило терять голову так легко, тем более из-за неожиданного внимания кумира. Я хочу, чтобы все это осталось в прошлом. Пожалуйста, помоги мне забыть.       — И что же я должен делать?       — Быть собой?.. Позволить мне просто быть рядом. Целовать по утрам и перед сном. Класть голову мне на колени при просмотре очередной дорамы. Таскать по магазинам, а потом долго целоваться в примерочных. Учить стрелять. Заваливать подушками и сладким. Танцевать на выходных у кхун Йок, а потом засыпать со мной в обнимку на диване дома. Дурачиться, решать загадки, помогать пи’Кинну, раз уж для всех это так важно.       — Я не уверен, что тебе нужен именно я. Котенок Че, я же… — Порче решительно закрыл рот Кхуна рукой, мешая сказать много обидных, незаслуженных и несправедливых вещей.       — Потрясающий. Ты — потрясающий. Умный, красивый, многогранный, эксцентричный, интересный. С тобой реально здорово и разговаривать, и молчать, пи’Кхун. И с тобой я в безопасности. Я знаю, что ты меня не обидишь. Что ты на моей стороне, потому что тебе нравлюсь именно я, а не потому, что у тебя на меня далеко идущие планы. Мне больно, но рядом с тобой моя боль уменьшается. И ты классно целуешься.       — Еще пара слов, и я таки заткну тебя самым древним способом из существующих.       — Элегантный, добрый, понимающий, забо… — договорить Че не успел, Кхун выполнил угрозу и утянул его в долгий, восхитительно медленный, тягучий поцелуй с языками. Че улыбнулся прямо в столь желанный и трепетный поцелуй и расслабился, принимая ласку и отдавая в ответ не меньше.       После они еще около часа валялись в обнимку, лениво целовались и обсуждали дела. Наедине с Че Кхун скидывал маску нестабильного психа и превращался в ранимого, но бесконечно сильного человека, пережившего много всякого несправедливого и жестокого дерьма. Его хотелось защитить, и Че наметил план, чтобы заниматься в спортзале и бассейне еще активнее и больше.

***

      Порш неведомым образом узнал обо всем сразу. Но орать не стал, лишь проникновенно заглянул Че в глаза и спросил на пределе честности, уверен ли тот в своем выборе. Порче так же честно ответил, что да, уверен на все сто, и попросил Кинна и Порша не вмешиваться в его жизнь и отношения. Как-никак, восемнадцать ему уже стукнуло. Порш отступил, пусть и с явным нежеланием, написанным на симпатичном лице крупными буквами. Кинн, когда узнал, вообще полминуты хлопал на них глазами, высоко подняв густые смоляные брови, что делало его очень похожим на растерянного плюшевого медвежонка — Че даже пожалел, что не смог сфотографировать на долгую память. Зато успели Порш и Кхун, и фото главы семьи в таком милом амплуа по праву украсило галерею тупых и прикольных семейных фото.       Че и Кхун упорно таились от Корна, не показывали эмоции при нем. Встречались лишь в неоновой гостиной Танкхуна, скрупулезно проверяли ее на жучки и прослушку, и только убедившись, что нигде ничего нет, давали волю чувствам, целуясь и обнимаясь по несколько часов подряд под прикрытием дорам, включенных на приличной громкости.       Че возобновил занятия в зале на полную катушку, не жалея сил и пота. Его фигура быстро укрепилась, руки и ноги стали сильнее, появился четко выраженный пресс вместо обычного плоского подросткового живота. Порче тренировался выпутываться из наручников и веревок, изучал с Кхуном, как вскрывать замки подручными средствами, пытался учиться в университете и все больше менялся, уже не напоминая пугливого слабого олененка.       Эти несколько месяцев относительного покоя даже можно было бы назвать счастливыми. Рядом с Че был человек, умеющий слушать и слышать. Кхун знал и умел много интересных вещей, не скупился на ласку и помощь, но в руках парня иногда превращался в пластилин, позволяя вылизывать каждый уголок податливого горячего рта. Дальше поцелуев и быстрого трения через одежду они пока не заходили. Кхун все еще боялся и не доверял ни парню, ни себе. Порче не настаивал, лишь изредка оглаживал фигуру партнера ладонями и делал ему массаж, быстро переняв пару профессиональных трюков у Арма. Упивался глубокими, мокрыми поцелуями, а потом сбегал подрочить в ванную, чтобы не беспокоить своим стояком смущенного такой реакцией Танкхуна. И завел привычку укладывать мужчину к себе на плечо, дыша ему в макушку — в такой позе им обоим было особенно уютно и комфортно, хотя раньше, с Кимом, Че на полном серьезе считал себя ведомым и маленькой ложкой. Теперь же можно было не скрывать своих порывов и властности, быть сильнее, но при этом не покидать теплого кокона нежности и покоя. Че чувствовал себя по-настоящему любимым и ценным, и ради этого был готов стараться в три раза усерднее, чтобы Кхун и брат могли им гордиться.

***

      Все произошло одновременно. Порче краем глаза уловил, как Кинн сдвинулся вперед, своим телом закрывая беспомощно замершего, как статуя, Порша. Как Ким вскинул руку с зажатым в ней крохотным пистолетом, стреляя прямо в лоб родному отцу. И как самого Че закрыл собой Кхун, на груди которого стремительно расплывалось огромное пятно крови. Че придержал худощавое тело, помогая быстро и безболезненно опуститься на пол. Стащил с себя футболку и, как на учениях Пола, накрепко прижал к ране, осоловело наблюдая, как по лицу захлебывающегося Кхуна стекает тонкая струйка темно-бордовой крови. Волшебные, самые понимающие и добрые в мире глаза медленно закрылись, а руки, которыми Кхун накрыл ладони Че в безотчетном порыве, ослабели и съехали на пол.       Порче коротко, обиженно взвыл, как котенок, потерявший маму, еще крепче прижимая ткань к ране. Вскоре его оттеснили прибежавшие врачи, вызванные матерящимся напропалую Кинном. Че было плевать на суету, он находился в странном непробиваемом коконе внутренней тишины. Не отдавая себе отчет, последовал за врачами, укатившими Кхуна в больничное крыло на каталке. Дошел и сел на колени перед закрывшейся дверью в реанимацию, тупо глядя на полупрозрачные пластиковые створки.       Прибывшие по приказу Кинна специалисты узкого профиля обошли Че по дуге, настороженно косясь в ожидании нервного срыва, криков, истерики, драки или угроз. Но парень не мешал их работе, просто сидел и смотрел, впав в подобие анабиоза.       Пришедший Порш попытался его поднять. Че упрямо вырвался и вернулся в прежнее положение, ища в своей голове ответ на вопрос, почему пи’Кхун поступил так глупо и опрометчиво, почему закрыл собой, хотя кому, как не Че, было знать, насколько сильно мужчина любил жизнь, пусть даже такую ограниченную и искалеченную, какая была у него в последние лет десять.       — Че, ты не поможешь ему, если будешь сидеть здесь сиднем, — принялся увещевать Порш, врубив на полную тон ментора, который часто применял еще в прошлой жизни в бедном квартале, чтобы напомнить Че о важности спорта, учебы на хорошие оценки и скидывания геолокации в темное время суток. Вот только Порче теперь был совсем другим, поэтому без колебаний ухватил брата за грудки, давно сравнявшись с ним в росте и ширине плеч, нагнул к себе и прошипел в лицо:       — Мне насрать, что ты об этом думаешь, хиа’! Я с места не сдвинусь, пока не узнаю, как он.       И, выпустив рубашку Порша и легонько толкнув его в плечи, вернулся в прежнюю позу, бездумно переводя взгляд то на закрытую дверь, то на табло «Идет операция», переливающееся красным — единственным ярким цветом, который Танкхун носил только в смеси с остальными. Слишком напоминал о крови и пережитом насилии — вспомнил Че слова мужчины в один из их тихих вечеров на двоих, когда расслабленный, заласканный и зацелованный Кхун лежал в его объятиях, как в люльке, периодически подкармливая с рук зеленым виноградом и делясь непростым прошлым.       Порш, впечатлившись отповедью и резким, отрывистым тоном обычно мирного и тихого младшего брата, на время отстал, но на его место пришел Ким. Потрепанный, мрачный, разбитый. Все еще преступно красивый, но теперь словно утративший энергию и бодрый, хитрый ритм. Порче повернул голову, посмотрел в упор на усевшегося у стены неподалеку бывшего парня и уронил веское, завязшее на зубах пастилой:       — Мне жаль.       Не разрушенных отношений — с ними Че давно смирился и смог понять и простить. Не Корна, которого Ким пристрелил, как свинью на кебаб. Порче выражал сожаление в том, что Киму невольно пришлось стать отцеубийцей, потому что у самого парня не сработали пока еще не доведенные до автоматизма рефлексы, и он вообще позволил Кхуну встать на траектории. Тот выстрел предназначался именно ему, Корн целился прямо в Че, хотел убрать с дороги угрозу, потому что Ким и Кхун одинаково сильно влюбились и перестали быть подконтрольны старому кукловоду. И, заодно, прижать Порша, выбить у него почву из-под ног, отобрать самое дорогое. Увы, все вышло, как вышло, назад не отмотать. Но теперь хотя бы Че мог сказать, что им всем стало немного проще дышать.       — Мне тоже, — тихо признался Ким в ответ.       И снова это не было сожаление об их прошлом. И о том, сколько слез Че пролил по вине Кима. Это была скрытая жалость из-за того, что все сложилось вот так, и Кхун, точно бывший ни при чем в их внутренних разборках, пострадал так сильно и глупо.       Они просидели в полном молчании несколько часов. Пару раз приходил Порш, но снова исчезал в коридоре уже через пару минут, не выдерживая напряженного ожидания, висящего в воздухе густой, непроницаемой пеленой. Ким практически не шевелился, Че тоже. Их чувства друг к другу отошли на задний план, осталось только общее волнение за Танкхуна. Наконец из пластиковой, игрушечной, совсем не опасной двери вышел усталый врач, на ходу потирая затекшие запястья. Че, не вставая с колен, вскинул голову, жадно ловя каждое микровыражение на лице грузного лысеющего мужчины хорошо за пятьдесят.       — Кхун Танкхун будет жить. Мы временно погрузили его в медикаментозную кому, пуля извлечена успешно, шрам останется большой, но жизни больше ничего не угрожает. Правое легкое сильно повреждено, также он потерял много крови. К нему можно будет попасть завтра после 12, пока только на несколько минут.       — Спасибо… — прошелестел Че не громче ветра за окном и осел на пол, опуская руки, ставшие вдруг неподъемно тяжелыми и неловкими.       Ким медленно поднялся, держась за стену в качестве опоры, сгорбил плечи, подошел и помог Че встать. Увы, при соприкосновении их обнаженной кожи парень не почувствовал ничего, даже самой маленькой искорки прежнего тепла. Будто Ким был просто одним из телохранителей семьи, а не горячо любимым и родным человеком. И Ким, судя по всему, тоже это уловил, потому что с тусклым, но различимым удивлением покосился на собственную руку.       — Мы оба изменились, Ким, — заметил Че негромко, отбросив формальности и уважительные приставки. — Я вырос, стал уже совсем не тем наивным милым мальчиком, в которого влюбился ты. Я рад, что так сложилось между нами, правда. Мы многому друг у друга научились. Ты все еще дорог мне, но не как часть моего сердца, а как брат Кинна и Кхуна. Береги себя, ладно? И найди того, кого сможешь любить по-настоящему. От всей души желаю тебе в этом удачи.       Че ушел, не оглядываясь, оставив растерянного Кима за своей спиной. Нужно было как минимум ополоснуться под душем, хоть что-то поесть, выпить снотворное и провалиться в сон до утра, чтобы поскорее наступило завтра и можно было попасть в палату и увидеть дышащего, живого Кхуна хотя бы на пару минут.

***

      Дни потянулись за днями — одинаковые, пустые и тихие. Смотреть сериалы без едких и искрометных комментариев Кхуна стало скучно и неинтересно, да и малость попахивало предательством. Сюжеты книг терялись за лезущими в голову настырными, тяжелыми мыслями. Поэтому Че, как одержимый, все свободное время тренировался с Полом и Армом, оттачивая реакцию и полностью забив на появляющиеся травмы. На его руках теперь все время красовались красные растертые следы от наручников и веревок, с ног и торса не сходили синяки разной степени тяжести, ребра ныли от пропущенных на спаррингах ударов, а костяшки практически не заживали и все время были красными и распухшими.       Зато он начал понемногу понимать брата, годами делающего все то же самое ради него. Порш не от хорошей жизни рано научился драться — ему нужно было защищать маленького брата, отбиваться от коллекторов дяди, кормить их троих, потому что других ответственных взрослых рядом не было. Бои на ринге закалили тогда еще совсем зеленого юнца, сделали его ловким, сильным, умелым, не боящимся боли и травм, и только Че знал, как тяжело это дается его светлому и доброму хиа’.       Поэтому в свое время Че так быстро смирился с новыми отношениями брата — при всех недостатках и дурном воспитании Корна, средний сын семьи Тирапаньякул преданно и нежно заботился о Порше, окружал его верными людьми и хорошими, дорогими вещами. Пытался смирять свой крутой нрав, шел на уступки, дарил подарки, чтобы порадовать, а не просто по календарю. С ним Порш стал намного чаще улыбаться от всей души, что немало радовало Че и заставляло глотать обидные комментарии в адрес старшего мафиози.       К Танкхуну их всех пускали по очереди и совсем ненадолго. В один из таких визитов, через четыре дня после операции, в коридоре больничного крыла послушался непонятный шум. Че, как раз проводивший с Кхуном отведенные врачами ежедневные полчаса «общения», попрощался с бледным, истощенным мужчиной немного раньше срока, прижался лбом к изящной безвольной руке в молчаливом жесте любви и вышел в коридор, на ходу снимая маску и халат, чтобы надрать зад нарушителям покоя.       Ким, сидя поверх какого-то высокого и мощного темноволосого смуглого мужчины, раз за разом опускал на его лицо кулак. Неподалеку от них в страхе замер друг Кинна, Че не раз мельком видел его на пути к кабинету нового главы клана. Светловолосый, худощавый, вечно при неброском, стильном макияже, украшениях и в затейливых брендовых шмотках по фигуре, но с грустными глазами, полными тоски и белой зависти в сторону Порша и Кинна, неприкрыто нежащихся в обществе друг друга.       Тэ Таэчин Лертравинот. Университетский друг Кинна и официальный партнер самого известного похотливого самца всея тайской элиты.       Че по дуге обошел дерущихся и приблизился к Тэ, делая вай . Тот, не глядя, кивнул, промямлил ответное приветствие и жалобно попросил разнять драку. Че бросил оценивающий взгляд на вошедшего в раж Кима, на прекрасном, как с картинки, лице которого расцветала буйная радость от того, что можно наконец куда-то скинуть дурную злость, на его все еще сопротивляющегося противника, на Тэ, на левой щеке которого вспух некрасивый красный след от сильной пощечины. Подумал и решительно обнял молодого мужчину за плечи, уводя подальше и на ходу убеждая, что лучшим решением будет сейчас оставить Кима в покое, пока сам не перебесится.       Напоив Тэ имбирным чаем в столовой, Че прикинул время по наручным часам и набрал Кима. Тот сообщил, что его заканчивают латать в процедурной и через минут десять он подойдет к Тэ и Че сам. Действительно подошел — со стесанной скулой, перебинтованными руками, опухшим носом, но чуть ли не мурлыкающий от удовольствия.       Тэ оторвал от лица выданный поваром пакет замороженной моркови и вскочил на ноги, взволнованный, даже испуганный.       — Тебе не стоило!.. Тайм часто так…       — Больше не будет, — пожал плечами Ким и плюхнулся к ним за стол, беспардонно отбирая у Че вторую чашку кофе со сливками. — Много кофеина вредно.       — Быть сукой тоже вредно, — не впечатлился Порче и попытался вернуть чашку, но Ким ловко увел ее в сторону и пригубил, кривясь от количества сахара. Че закатил глаза и подал знак повару принести еще одну, а сам все-таки вернул свою прелесть с двумя ложками тростникового сахара и половиной чашки ароматных свежих сливок.       — Как раз наоборот. Сук меньше задевают, — не согласился Ким, с долей сочувствия глядя на севшего на место Тэ. — Забудь о нем, ты выше и лучше.       — Скажи это моим родителям, — скривился Тэ, утыкаясь в свою чашку с недопитым чаем.       — И скажу. Прямо сейчас или подождем, пока слухи сами до них докатятся? — Ким азартно подался вперед.        Тэ растерянно захлопал на него подкрашенными ресницами, недоумевая от вопроса. Затем стряхнул искреннее удивление, прорвавшееся сквозь маску светского льва, красиво, аристократично махнул рукой и приподнял подбородок, гордо, но в то же время как-то отчаянно-резко.       — Уж прости, но им похуй на твое ценное мнение. Если свяжусь с тобой, айдолом, «легкомысленным мальчиком, скачущим по сцене в откровенных нарядах», то получу не один ушат говна и пару пощечин сверху. Проходили уже.       — Ты, кажется, меня не понял, блонди. Я не собираюсь доказывать твоим уебкам-предкам, что достоин места в их обществе, это они будут ползать передо мной, выпрашивая милость, — с непередаваемым чувством собственного величия провозгласил Ким, сверкая глазами еще азартнее и улыбаясь нежной улыбкой потомственного маньяка.       Че быстро узнал это состояние по описаниям, которыми его в свое время снабдил Кхун в качестве отвлеченного разговора в один из их вечеров на двоих. В состоянии разбитого сердца или после большой потери Ким на несколько месяцев — иногда до года — превращался в манерную, язвительную, наглую, дерзкую и хамоватую дрянь, способную охаять в лицо самого дьявола. Когда умерла мать мальчиков, Корн и Кинн год носили траур, Кхун ловил истерики и панические атаки от любого шороха, а тринадцатилетний Ким чудил так, что за головы хватались все. Хамил партнерам Корна и их дочерям, всего лишь пытающимся познакомиться с красивым мальчиком поближе, дрался в школе практически каждый день, осознанно ища опасность и адреналин, спал в лучшем случае по пять часов в сутки и вообще не признавал авторитетов. Однажды, после того как Ким чуть не втянул клан в войну с японским синдикатом, ляпнув пару откровенно-неласковых слов в адрес их престарелого главы, Корн избил младшего сына ремнем до полусмерти и на неделю запер в холодном и сыром подвале, запретив старшим сыновьям хоть как-то вмешиваться. Кхун, разумеется, не мог остаться в стороне, ослушался отца, принес в камеру Кима немного еды, воду и лекарства. И застал младшего брата равномерно отжимающимся от пола с лицом, исполненным скуки и равнодушия к окружающим его казарменным условиям.       Таких срывов у Кима было три — после смерти матери, после последнего похищения Кхуна и после разрыва с Че. Все это время Порче сознательно игнорировал клипы Кима, отписавшись от него во всех соцсетях и избегая любого напоминания, но теперь посмотрел все подряд и остался в легком шоке — Ким выпустил пять полноценных треков и клипов к ним, примерив амплуа психованного и напрочь отмороженного убийцы. От его улыбки-оскала на фоне волос, выкрашенных в чисто-белый цвет, у Че кровь стыла в жилах. Ким, на всю страну, не боясь, показывал приличную часть своей идентичности, и именно поэтому его альбом (эти пять песен и три инструментальных трека), пробили все возможные чарты не только в Таиланде, но и в Европе, и в Штатах.       Смерть Корна и ранение Кхуна послужили новым толчком к появлению неконтролируемой капризной сучки, способной доставить Кинну и семье много некрупных, но неприятных проблем. Че тяжело вздохнул, как-то резко осознав, что разбираться с психически нестабильным Кимом придется именно ему, так как Кинн, Порш и Вегас все еще в мыле и пене пытались стабилизировать положение дел и укрепить влияние клана после смерти патриарха, Пит оставался на хозяйстве с Венисом, Макао еще в начале года свалил учиться в Мичиган, а Кхун все еще валялся без сознания на больничной койке.       — Ким, — позвал Че негромко, но жестко. Тот оторвал хищный взгляд от Тэ и в упор уставился на Киттисавата, показывая, что слушает. Че пощелкал пальцами, разминая их, и предложил: — Я позволю тебе сорваться на его родителях и этом отбросе, если пообещаешь, что будешь относиться к Тэ как к сокровищу и ни в коем разе его не обидишь. Мы друг друга поняли?       — М-м-м, и что ты сделаешь, если я не соглашусь? — вскинул голову Ким, гордый и капризный, как маленький избалованный принц.       — На всю страну расскажу, как хуево ты поступил со своим самым преданным фанатом.       — Ты не посмеешь! — Ким всем телом подался вперед, налегая на жалобно скрипнувший пластиковый стол. Раньше Че бы до мокрых штанов испугался холодного и жесткого взгляда своего кумира. Сейчас, после всего пережитого, он не менее властно подался вперед и рявкнул Киму прямо в лицо:       — Попробуй, сука! Меня проебал, так хоть его пожалей, если уж так чешется.       Ким мотнул головой, закрывая глаза отросшей до неприличной длины челкой. Безумие из темных глаз стало медленно пропадать, сменяясь озадаченностью и сожалением.       — Меня заносит. Мне жаль, я…        — Нестабилен после масштабной хуйни. Знаю, пи’Кхун сказал, — отмахнулся Че, не желая заставлять Кима произносить порочащие его образ факты вслух. — Я на твоей стороне. Я хочу помочь. Просто будь осторожнее в отношении Тэ.       — Буду, — пообещал Ким, склонив голову, будто и впрямь был обычным телохранителем, принявшим приказ вышестоящего.       Они расстались полностью довольные друг другом. Ким перехватил озадаченного Тэ под локоть и увел к своей машине, собираясь подвезти до дома, по пути поговорив откровенно и предметно, а Че направил стопы в спортзал — Пол уже ждал его для тренировки и отрабатывания навыков стрельбы по подвижным мишеням.       Еще через два дня Кхуна вывели из искусственной комы. Он не приходил в сознание и был слаб, как котенок, даже дышать без аппаратов практически не мог, поэтому их снимать не стали, но Че все равно ходил в приподнятом настроении и занимался втрое усерднее, не жалея себя. Теперь они каждый день созванивались с Кимом и Тэ. После к их закрытой группе присоединился Макао. Еще через три дня парень прилетел в ночь, привезя с собой стойкий неповторимый запах чужой страны, легкий нездешний акцент в английском и пирсинг в пупке, страшно взбесивший Вегаса.       Узнав про смерть Корна, ранение Кхуна, разброд и шатания среди партнеров и проснувшийся азарт Кима, Макао без колебаний взял академотпуск и сорвался домой первым же рейсом. Вегас недовольно шипел, но больше для проформы — опыт Макао в перестрелках и прикрытии с тыла, а также виртуозное обращение со снайперкой и взрывчаткой могли сэкономить им кучу времени, сил и человеческих ресурсов. Да и Венис бурно радовался возвращению брата — первые пару дней не слезал у него с рук и показал все любимые игрушки и мультики. Макао заразительно смеялся, чмокал пухлые румяные щеки малыша, охотно играл и возился с ним, помогал Питу с делами по дому, а по ночам работал, проверяя сеть дома побочной семьи и восстанавливая навыки стрельбы.       Че, подумав, тоже взял академотпуск, решив, что семье он сейчас полезнее. Да и к музыке пока не тянуло, разбитыми руками оказалось очень больно играть. Преподаватели ругались, ворчали, пытались добраться до Порша и настучать ему, но Че хватило одного явления пред светлы очи ректора, с Кимом за спиной в качестве моральной поддержки и тяжелой артиллерии, и ректор сдался, подписав нужные бумаги.       Кхун потихоньку поправлялся. Теперь хотя бы мог держать глаза открытыми дольше пяти минут, и Че, никогда не понимавший книжного приема «говорящих глаз», теперь резко его понял. Глаза Кхуна всегда были разными. То нежными, улыбающимися, с мелкими лучиками забавных морщинок. То грустные, когда Че случайно палил перед ним руки или синяки на ребрах. То довольные, как у сыто поевшего кота, когда младший Киттисават пристраивался на больничный стул и с выражением читал вслух нежно любимого мужчиной «Улисса», утопая в отсылках, аллегориях и сравнениях, но в то же время находя для себя забавные и остроумные моменты вроде: «Он мать родную убил, но серые брюки ни за что не наденет». Причесывал Кхуна каждое утро, протирал его лицо и руки влажным полотенцем, всегда заканчивая процесс маленьким ритуалом: целовал два пальца и прижимал к впалой щеке мужчины. По словам Порша, так часто делала их мать для отца, еще когда не была нынешней бездушной куклой в красивых платьях. Да и сам Порш не чурался такого жеста в отношении Кинна, что последнего каждый раз плавило до состояния медовой лужи.       Ким все-таки прогулялся к родителям Тэ, раз и навсегда прояснив для них, как не стоит обращаться с единственным ребенком. Разумеется, это не вернуло бы Таэчину годы отчуждения, утраченного времени и любви тех, кто привел его в этот мир, но родители вняли направленному в их сторону дулу глока и отвалили от сына с назойливыми просьбами прекратить загул и вернуться к Тайму в лоно семьи.       Даже Макао умудрился сходу подцепить девчонку в баре Йок, куда Че, Ким, Тэ и сам Макао выбрались, просто чтобы сбросить нервы и расслабиться. Девушка была на три года старше кавалера, в совершенстве знала корейский, английский и японский, училась на кибербезопасника и имела вид типичной пацанки, пришедшей в бар только чтобы на трезвую голову присмотреть за двумя резвящимися напропалую подругами. В итоге пока Ан-Ан и Миа развлекались сольно, Джесси и Макао за отдельным столиком на двоих вели задушевные беседы на профессиональные и не очень темы. Че набирался виски, уже привычно присматривая за окружающей средой, а Ким увел Тэ танцевать, в два счета сломив своей харизмой и проникновенным взглядом неуверенность блондина.       Бритни Спирс и Мадонна, «Me Against The Music», довольно старый, но все еще беспроигрышный вариант, на который Йок и ее диджею аккуратно намекнул Че. Текучий, как вода, Ким, демонстрирующий отработанные в зале, техничные, чистые движения, и расслабившийся в надежных руках Тэ, полностью отдавшийся мелодии и прекрасный в своем несовершенстве. Они неприкрыто кайфовали, флиртовали прямо на танцполе и заряжали друг друга страстью, драйвом, пьяным весельем и взаимным интересом. Тэ под светом прожектора, направленного только на них, казался прекрасным ангелом, поддавшимся на искушение хитрого демона.       Че покосился на них, на бокал виски в руках, на собственные плечи, натянувшие ткань простой черной футболки, походя стащенной из кучи выстиранных шмоток телохранителей, на сбитые костяшки и перебинтованные запястья и признался себе, что ангел для Кима из него вышел откровенно херовый. Зато Тэ блистал в обществе певца, раскрывался совсем по-новому, не как кукла с кончающимся заводом, не как красивая, но безвольная марионетка в руках семьи, а как маленькая, но яркая звезда.       Ким постоянно опоясывал его талию мускулистой, крепкой рукой с выступающими венами, смотрящейся сексуально и правильно поверх черной обтягивающей кофточки с открытой спиной, которую Тэ выбрал для этого вечера. Кимхан, как и все Тирапаньякулы, был тем еще собственником, вот и теперь наглядно демонстрировал танцующим, что этот роскошный светловолосый мужчина — занят, и с случае чего за него будут всерьез драться. Тэ же сумел наконец стряхнуть груз вины за неоправданные ожидания, закрепившийся за ним образ сварливой женушки, покорно ждущей гуляку-мужа и закрывающей глаза на его интрижки, и просто танцевал, отдаваясь биту и направляющему движения Киму всем телом и душой.       Танцпол остановился, чтобы посмотреть на их шоу. Люди замирали и с восхищением впитывали энергетику и магнетизм движущейся в центре пары. Че потянулся было сделать пару коротких видео для Кхуна, но, заметив несколько направленных на танцпол камер, понял, что в этом нет смысла — с его места обзор куда хуже, чем у снимающих, а в то, что завтра эти ролики взорвут сеть, Че верил даже больше, чем в то, что он таец по национальности.       Хохоча и переругиваясь, парочка вернулась за столик, чтобы промочить глотку. Им хлопали со всех сторон, Тэ мило покраснел, смущенный вниманием толпы, а Ким отвесил поклон, как на настоящей сцене, и приманил официанта, чтобы заказать новые напитки. Макао увлеченно размахивал руками за соседним столиком, взахлеб рассказывая о чем-то внимательно слушающей Джесси. Че залюбовался и пропустил момент, когда на его колени плюхнулась надушенная персиковым парфюмом девушка со скрученным на макушке тугим пучком выкрашенных в рыжий волос. По виду тайка, не старше двадцати, на огромных каблуках и в коротком облегающем платье агрессивно-розового цвета. Она то и дело оценивающе поглядывала на Кима, что крайне взбесило Порче и заставило Тэ сжаться и потерять только-только приобретенный энтузиазм.       — Пошла вон, — негромко бросил Че, больше не глядя на девушку.       — Ну, зайка, ты такой красивый и одинокий, Лу может скрасить твой вечерок. Купишь мне «Лонг-Айленд»? — девушка приторно улыбнулась и прошлась внушительными ноготками по груди Че, заигрывая.       — Не заинтересован в знакомствах, тем более с тобой, — Че перехватил чужую шаловливую конечность, почти добравшуюся до солнечного сплетения, и брезгливо скинул с себя. — У меня уже есть партнер.       — И где же он? Зачем пришел в такое место, раз не ищешь развлечений? — Лу не намеревалась сдаваться, капризничая и жеманничая. Че начал надоедать этот спектакль одной актрисы, и он, даже не напрягаясь, обхватил возмутительницу спокойствия одной рукой за талию и не особо аккуратно поставил на пол, подальше от себя.       — Свали по-хорошему, или позову охрану.       Девушка повела плечами, ругнулась себе под нос не хуже, чем заворачивали матерые и много в жизни повидавшие телохранители, и ушла танцевать и искать новую жертву, бросив последний сожалеющий взгляд на сыто скалящегося Кима. Че вернулся к оставленному виски, отряхнув колени, а Ким и Макао подняли бокалы, салютуя поступку.       — Следующий трек — медляк. Потанцуем еще? — спросил Кимхан, позволив Тэ удобно откинуться на свое плечо.       — Это… интимно, — возразил тот несмело, но в глазах уже мелькнула искра любопытства.       — Ты не хочешь?       — Хочу.       — Тогда пошли, — Ким подмигнул Порче, не глядя показал фак Макао и протянул Тэ руку, снова выводя на танцпол.       «I'll Make Love To You» растеклась по помещению и толпе тягучим медом, замедлив всех двигаться медленно и сонно, словно мух, постепенно увязающих в янтаре. И вновь Тэ с Кимом привлекли всеобщее внимание, двигаясь слаженно, как один организм. Че залюбовался, и только на середине трека заметил, что Макао тоже вывел Джесси потанцевать. В объятиях широкоплечего улыбчивого парня довольно высокая худая коротко остриженная девушка смотрелась правильно и уместно. Они дополняли друг друга и явно получали удовольствие от медленного, ни к чему не обязывающего танца.       Че представил, как двигался бы по этому же танцполу с талией Кхуна в руках. Как вел бы своего мужчину сквозь мелодию, пропуская через себя ноты, слова и сбитое дыхание возле уха. Каким податливым и тихим Кхун бы стал в его руках, ведь теперь нужда прятаться за яркими тряпками и визгливым голосом отпала из-за смерти Корна. Че бы специально попросил Йок потом включить для них какую-нибудь джазовую заводную композицию и кружил бы мужчину до ватных ног и града пота по спине.       — Ребятки так прониклись нашей сладкой парочкой, что просят у диджея еще один медляк, — беззлобно пожаловалась Йок, подкравшись сзади и вырвав Че из потока грез.       — Поставь, пи’Йок, чего уж там, — усмехнулся он, и женщина дала отмашку диджею, присаживаясь на свободное место за столом, чтобы дать отдых уставшим ногам.       Че убрал початый бокал на стол, наклонился, поднял ногу женщины к себе на колено и расстегнул тугой замочек черной босоножки с семисантиметровой шпилькой. Повторил процедуру со второй ногой. И на последних нотах «I'll Make Love To You» предложил Йок руку, приглашая на танец. Та зарумянились, как старшеклассница, игриво похлопала подкрашенными ресницами и польщенно улыбнулась. Диджей поставил «Un-Break My Heart» Тони Брэкстон, и печальная, лирическая мелодия полилась из динамиков, захватывая людей одного за другим.       Разница в росте у Че и Йок без каблуков получилась больше чем в двадцать сантиметров, но им обоим это ничуть не мешало. Че плавно двигался, кружа женщину под напевное контральто и вкусный гитарный перебор. А в голове уже зрела масштабная шалость. Дотанцевав, он поклонился Йок, галантно поцеловал ей руку, помог дойти до стола и надеть обувь обратно, для чего без зазрения совести опустился на одно колено. И попутно шепнул низенькой женщине пару слов, благо Ким с Тэ пока не вернулись за столик, решив потанцевать под какой-то заводной и свежий кей-поп бит. Йок уточнила, уверен ли Че, получила однозначный утвердительный ответ и согласилась, сказав, что диджей поставит затребованное через три трека.       Ким и Тэ вернулись еще более просветленные и увлеченные друг другом. Че дал им время отдышаться, а затем, с отбитой улыбкой Пеннивайза из «Оно» пригласил Кима на танцпол, следом за ним это в микрофон сделал и диджей. Ким, нахмурившись, все же вышел вперед, Че ему в спину крикнул, чтобы разулся. Ким сбился с шага, обернулся на экран под потолком, куда диджей выводил название следующего трека, а иногда и клип или просто заставку, и чуть не навернулся лицом вперед, запнувшись о собственные ноги. Инструментальная «Тарантелла» на без малого три минуты. Не самая подходящая для бара и танцпола музыка, но Че не смог удержаться.       Взглядом Кима можно было испепелять. Но он, упрямый, гордый, непобежденный, скинул туфли и попробовал танцпол на скользкость. Йок заботилась о своих клиентах, и с этим все точно должно было быть в порядке, Че знал, что делал. Ким взглядом пообещал ему страшные пытки, отбил ногой ритм, дал знак диджею и начал двигаться, ловко перебирая ногами под довольно скорый, постоянно повторяющийся ритм, потеряться в котором было легче легкого. Тэ завороженно смотрел на фортели Кима, Макао уронил челюсть на стол, а Че, любуясь отточенными движениями, радовался, что прокачался в навыках — взгляд-прицел Кима не обещал ничего хорошего. Под конец танца с Тирапаньякула катился пот, но он не сбился ни в одном движении, а на последней секунде еще и упал на колено, красиво кланяясь зрителям.       Порче залпом опрокинул в себя остатки виски, одной рукой показал исполнителю большой палец, а другой средний, и сорвался к выходу, угрем лавируя в толпе, еще не отошедшей от Кимхановского мастерства. Вслед ему донесся злобный рык, но Че только прибавил скорости, радуясь, как дитя. Он вообще не достиг того, о чем мечтал долгими одинокими вечерами в пустом доме, пока ждал брата «с острова» и прятался от кредиторов дяди по кустам и подсобкам. Его жизнь до сих пор была полна опасностей, даже больше, чем раньше. Его семья изменилась и расширилась, возлюбленный причинил ему ужасную боль, а теперешний партнер оказался на больничной койке по его вине. Че почти забросил музыку, забил на универ и старых друзей, не особо интересующихся его настоящим. Утратил все прежние ориентиры, но в то же время обрел новые.       Внутри пузырилось счастье и переливалось удовлетворение от хорошо проделанной шалости. Че больше ни о чем не жалел, пока его сердце плясало в отзвуках недавней тарантеллы. Он очень хотел жить, и теперь знал, с кем и как. А мелочи вроде учебы, нового круга общения и прочего — наживное дело.       Впустив в легкие душную ночь столицы, отдающую бензином, сигаретами, пылью и алкоголем, Че подозвал своего водителя и попросил отвезти домой. В комплекс Тирапаньякулов, ведь, как показала жизнь, дом –это не место, это люди. И все дорогие Порче люди сейчас были там.