Слепому принцу безразлична осень

Сиськи для женщины-альфы — всегда обуза и сущее наказание. Бессмысленные мешки с жиром, в которых красоты еще меньше, чем молока. Изнеженная броня для сердца, красный флаг для шалостей сослуживцев, помеха для стрельбы из лука и долгого бега, повод для слез зависти молодых жен. Как смешны и жалки глупые омежки с глубокой грустью сравнивающие свои, изгрызенные их общим потомством соски, с декоративной и мраморной грудью их благодетельницы альфы. Урру Великий свидетель — есть в мире воительницы, что без оторопи вгрызаются врагу в глотку, если теряют меч и копье в бою, что лакают походную самогонку и, не морщась, толстой черной нитью как попало штопают свои же раны, а в постели с возлюбленной скулят и шепчут ей на ушко бессмыслицу вроде «это ничего, что твоя грудь чуть обвисла… это ничего не меняет, жена». Гриз морщится от приторности собственных мыслей и смачно плюет в лесной пейзаж: нет, она не такая! Леди Гризель ленива для бега и равнодушна к искусству лучников, ее аккуратный бюст не бросался в глаза, как у раскабаневшей рыночной торговки или вечно кормящей матери, груди у альфы похожи на две гладкие чайные пиалы. Хрустальные пиалы! Потому Гриз стала чертыхаться на самую бесполезную часть своего крепкого и видного тела, лишь когда придворный лекарь заявил, что левую половину груди альфы необходимо отнять. Старикашка долго и угрожающе увещевал Гриз шепелявым шепотом, уверяя, что крохотная шишка, похожая на комариный укус, способна ее убить. Альфа то зевала, то задумчиво чесала затылок, плохо понимая значение слова «о-пе-ра-ци-я». После пачкала простыни и ночные рубашки сукровицей, дурно спала из-за тесных бинтов, скучала по водке и блевала от чаги, которой беднягу поили на завтрак, обед и ужин. Отныне все ее кафтаны и годные для дворца платья косили на правую сторону, веселя одетую с иголочки знать и мелочную прислугу. Ветер проскальзывал между пуговиц плаща наскоку, не встречая прежнего сопротивления подкожного жира. Удобно, когда твой дотошный хозяин почти слеп и лишь в редком случае заметит неопрятность в костюме и велит переодеться. Принц Роджер, прежде неласковый, колючий и безынициативный в постели, долго ощупывал кончиками пальцев изменившуюся фигуру Леди Гризель. Неужели жалел? А после покрывал свежие рубцы робкими дразнящими поцелуями. И Гриз впервые по-настоящему затосковала по испорченной груди. Ведь доброму хозяину она, как оказалось, нравилась… Нет! Заказать у портного новый гардероб — значит, отказаться от посиделок с друзьями в таверне, виниться перед заложенным у ростовщика конем, забыть вкус любимых кремовых пирожных. А сколько золота уходит на содержание ее дома, переполненного родней и приживалками со стороны жены! Каждое письмо от Хель-Крейтер — истинный список расходов по хозяйству и несколько заученных любезностей. Леди Гризель еще нет тридцати лет, а Урру, издеваясь, даровал ей аж пять бесполезных дочерей! Каждую одень не хуже ровесниц, каждую лечи от поганых омежьих хворей, каждой собери добротное приданное и найди партию. Чтобы зятек мог удержать в руках меч, не пил по-черному и не шибко колотил свою омегу. Как нынче избалованы молодые Крейтеры! Чуть что не нравится, собирают пожитки и грудных детей, да просятся обратно в родительский дом… Гриз ударило в жар от преждевременных тревог; дочери, с которыми она не чувствовала кровного родства, будто ненасытные птенцы в гнезде. От них никак не отделаться! Хозяин умен: подсуетился, чтобы никогда не заиметь детей. Гнедые лошади топтали влажную опавшую листву быстрым шагом, нос щекотал аромат теплой осени, точно такой же, что въелся в короткие бурые локоны женщины, когда она вырвалась в желтеющий лес из мрачного холодного дворца. Когда крепкие плечи Гриз дрожали от удушающих рыданий, а теплые слезы ползли к рубцам под рубашкой. Хозяин, серый и постаревший от лихорадки, цеплялся за жизнь в окружении толпы спорящих лекарей, а его свирепая послужая прокусила железную ладонь остро заточенными клыками. И завывала в солнечном лесу, как ребенок или воняющая цветами омега. Рвала от досады немытые волосы на голове. Впервые за долгие годы оставила Роджи на дрессированную, но такую равнодушную, дворцовую стражу. Соблазнив кучера бутылкой мутного самогона и, украв наследного принца в час послеобеденного сна, Гриз сегодня стыдилась всех пролитых в этом лесу слез. Ведь ее задремавший в маленькой карете капризный Роджер теперь так далек от смерти и мыслей обо всем вассальском, взятом в аренду, проигранном, пропитом. Так не по возрасту мудр и до противного справедлив. Пусть лучше думает о ее сиськах… — Пригнись! Золото снова падает на твою венценосную голову! — Сухо рассмеявшись, Гриз поспешила успокоить мнительного хозяина. — Глупый! Я пошутила — это всего лишь осенние листья. Они красивы, Принц Роджи. Просто поверь мне — они действительно красивы. Талия у Его Высочества совсем омежья, снять с шаткой ступеньки кареты и поставить на сырую землю, как соломенную куклу — сущий пустяк. Хозяин наспех открывает узорчатый зонтик, прячет от хищных лучей солнца красные глаза. Даже умильно чихает. Леди Гризель лучше всех знает, сколько на его недоразвитом изнеженном теле разбросано солнечных язв. Принц достаточно альбинос, чтобы шугаться дневного света, кутаться в мешковину, жить от козырька к козырьку. И достаточно слеп, чтобы не дойти до ближайшей двери в самых ранних сумерках, его покои насквозь пропитаны ароматом талого свечного воска, а к сапогам его прислуги прибиты тонкие железные набойки. В коридорах Роджер понимает, что к нему приближаются по характерному цоканью. Гриз обычно успевает шепнуть на ухо, кто именно. И принц натягивает одну из выученных любезных улыбок, в зависимости от статуса собеседника. Теплый ветер колышет рыжие макушки высоких, распушивших тяжелые ветви тополей. Гриз поднимает с земли багровый пятнистый угловатый лист, с важным видом вручает его хозяину. Красный — главных цвет, что глаз Его Высочества различает. Цвет большей части его гардероба и гардероба ближайшей прислуги. Богатые гости дарят Роджеру рубины и серебряную посуду, убежденные, что наследник жаден до роскоши. Но только из серебра ему положено есть, остерегаясь инфекций. Только рубины на его кольцах, запонках и пуговицах способны порадовать драгоценным мерцанием. Роджи скептически крутит листик в коротких пальцах. Его пористая кожа вне дворца совсем желтушная, а широкие припухшие губы растянулись в печальной жабьей улыбке. В Принце Роджере королевской крови в переизбытке, но он почти ничем на свою смазливую аристократично-костлявую родню не похож. — Никто не умиляется отрубленным человеческим ногтям или слезшей сухой коже. Что красивого в отмирающей частице дерева? Не понимаю, зачем нам пришлось уезжать так далеко из дворца. В саду дедушки много опавшей листвы. Слепому принцу безразлична осень. И дело не в кастрированном зрении, Роджеру не пришлось держать в руках ни косу, ни вилы. Его Высочество не знает, как капризна может быть осень, как жестока к тем, чья жизнь напрямую зависит от урожая. Золотобровая убийца, она насылает ливни и ранний снег на хрупкие деревушки, и наслаждается запахом смерти и гниения. Над цветными каракулями осени положено утрировано вздыхать, как над несмешными каламбурами начальника-самодура. Для Роджи скошенное сено — лишь налипающая к сапогам в конюшне бессмыслица. Зашвырнуть бы его в кучу осеннего листа, смеясь, как визгливого Вестала. Да не положено, принц — больно хрупкий. Принц — альфа, не смотри, что только вчера с трудом встал с постели. Разгневается — перепугает последних птиц громким рычанием. Слов не хватит, чтобы объяснить Его Высочеству, что лес излечил ее душу, в мгновение, когда до разума не доходило ни одно мудрое слово. Принц Роджер разлюбил золото. Месяцем ранее, уселся в кресле: руки на поясе, накидка из белой лисы на плечах — что за картинка! Выслушивал с утомленным видом наставления приглашенного жреца-урриста. Красочные обряды — важный рычаг для привития подданным единой веры. Веры, до которой самому честолюбивому Роджеру нет дела. Щедро накрытый стол и дорогое вино вывели духовника из дымки пренебрежительного молчания. Как только обвисшие щеки старика порозовели от выпитого, он затараторил с таким рвением, будто всю жизнь готовил себя к одному единственному уроку для узкого круга высшей знати. «Вам подадут чашу свиной крови, Младший принц! Бокал необходимо осушить до дна. А Ваши рабы станут обмакивать в остатках крови лошадиные хвосты и хлестать Вас…». Расслабленная свита принца злобно шутила над дикостью обрядов язычников, зубоскалила, отгоняя тревогу. Чокалась изящными бокалами, силясь развеселить Роджи. Юркие комнатные собаки тыкались влажными носами в колени альф и звонко тявкали. Захмелевшая Гриз пребывала в равнодушном полудреме, мяла шафочек за мягкие уши: до конца не верила, что сахарный, до противного чистоплотный хозяин осмелится предстать перед народом ярым язычником. — Мы выберем самую здоровую свиноматку, выдержим кровь в серебре и даже вскипятим ее, дабы обезопасить Вас от хвори! — Клялся старый упитанный жрец. Свита пьяно хихикала придурковатыми омежьими голосами. Гриз нервно щелкала одну из собак по носу. — Ах, вскипятите? — Роджер вскинул белесые редкие брови, саркастически усмехаясь, — Это совсем другое дело! Это практически клюквенный компот. Чтобы предотвратить рвоту, принц ошпарил язык крепким уксусным раствором и потерял ощущение вкуса на несколько дней. Десятки серебряных ложек варились в чане с кровью, пока зеленые повара зажимали носы. Гриз демонстративно чертыхалась: без левой груди даже руки не скрестить с серьезным видом. Роджи очистит желудок при первой возможности и примет все необходимые меры, чтобы его не настиг внезапный приступ падучей болезни. Отрепетирует восхождение к алтарю, сосчитает ступеньки, привыкнет к новым уличным запахам. Рыжий ритуальный огонь будет слепить принца яркими пятнами. И хотя бы на несколько мгновений сделает его безусое лицо воинственным и по-мужски красивым. Стража с особым вниманием готовится ловить каждый шаг Его Высочества: не приведи Урру ему под ноги бросится испуганная кошка или ошалевший язычник. Гриз готова поспорить, что любит хозяина даже больше его двенадцати собак, но ей больно смотреть на попытки принца скрыть свои изъяны. Роджера едва не погубило золото. Нет ничего грязнее теплых звонких монет, что мгновение назад оттягивали карманы случайного зеваки. Цепочек на потных, неделями не мытых шеях, колец на грязных пальцах. Принц люб своим подданным, раз они щедро швыряли ему вслед то, чем действительно дорожили. Они боялись гнева Урру и, должно быть, чувствовали себя причастными к чему-то великому. Гологрудая высокая Гриз шла за хозяином по пятам, альфы позади нарочно наступали ей на пятки, тихо рыча — напоминали, что подходить к Роджеру слишком близко нельзя. И Гризель, оправдывая свой скудный разум, сперва решила, что принцу просто напросто больно, раз он вздрогнул от прикосновения к перемазанной свиной кровью коже первой монеты. Подумаешь! На венценосной заднице завтра проявятся синяки… Не имея право медлить, принц страдальчески сглотнул и продолжил шествие. Промытые в спирте хлысты оставили на его плечах броские царапины. Вся скверна, что налипла к золоту язычников попадала прямо в открытые раны и Роджер осознавал, что после обряда его телом может завладеть любая зараза. Осознавал и продолжил ритуал. Опустошенный, проклинающий судьбу и немного жалеющий себя, облокотился пылающим лбом на изуродованную грудь Гриз в мчащейся к стенам дворца карете. Высокомерно и загадочно игнорировал любые вопросы. А после, ушел из жизни в лихорадочный бред на несколько дней. Воротил нос от позолоченных кубков и по-детски хныкал. Перепуганная прислуга отсылала дорогие подарки жрецам-урристам, дежурила у постели Роджера потным невеселым полукругом день и ночь. Смекала между собой — лучше бежать на мятежный Юг, сгинуть в пустынях, нежели дожидаться гнева Короля Яспера в притихшем траурном дворце. Глупцы, они не уберегли его любимого внука! Разве может быть преступление страшнее?. Леди Гризель, по умолчанию нервная и осатанелая, швырялась в нерасторопных служанок и лекарей чем не попадя, по-девичьи визжала и раздавала удары плетью. Теперь ей невыносимо увидеть, как белая ладонь Роджи равнодушно расстается с подаренным красным листом, отпускает его по ветру равнодушным жестом. Лист кружит в воздухе и плавно опускается на сырую землю. Внутри Гризель клокочет мимолетная обида. Если бы она была богата, как засыпающие Роджера подарками лицемерные послы! Бросила бы к его ногам любую роскошь! Меха, рубины, заморские яства… Но эта теплая осень, тишина и уединение, единственное, что Гриз может дать избалованному хозяину. — Проси прощение, Роджер! Слышишь?! — Жесткая рука хватает принца за тонкое горло, насильно оборачивает к себе. Тот вздрагивает, и по привычке смотрит куда-то сквозь ее лицо. Узорчатый зонтик укрывает их головы от падающей рыжей листвы. — За то, что я о тебе плакала здесь, как соплячка… Проси прощение! Стеклянные глаза принца силятся распознать внезапную эмоцию на лице грозной женщины. Ему обычно с трудом это даеся. Большой палец Гриз уверенно надавливает на дрожащий кадык Роджера. Высоко в небе, курлыкая, проносится косяк журавлей. — Прости меня, Гризель. — Покорно и размеренно начал принц, напряженным шепотом, — Наверное, я действительно принес тебе и моим верным людям лишних хлопот. Ты не моя сиделка, ты воин. Воображаю, какие насмешки тебе приходится терпеть в казарме. Будто ты водишь меня до ведра и жуешь мне кашу… Гризель, клянусь, я лучше всех во дворце помню, кто ты, и сделаю все, чтобы оградить тебя от грязной работы. Я буду здоров, чтобы не обижать тебя, моя альфа. — Роджер неловко и невесело улыбнулся. Боится? Гриз впопыхах прячет мозолистые ладони в широкие карманы летних штанов. Нет, осторожничает. Привыкший обходить самую пустяковую лужу стороной, не желая мочить ног, Роджер напрасно любезничает со своей Послужой. Он так и не понял, отчего Гризель злится, робким жестом ощупывает освобожденную шею. Страшится быть неудобным. Снова. После всех нежных ночей за плотно запертыми дверями и закрытыми ставнями. С узлами из простыни между клыков. В вынужденном осточертелом молчании. Ведь один неосторожный писк или скрип кровати в высшей точке удовольствия… И голова Гриз в мешке палача, а голова Роджера в рамках допустимого. Среди десятка свечей силится разобрать косолапый почерк короля-деда. Под строгим наблюдением чавкающего соглядатая. Во дворце разврата влюбленным альфам стоит быть особенно осторожными. Слепому принцу, может быть, безразлична осень, но не Леди Гризель.

***

Роджер недолюбливает темные сырые дворцовые коридоры и наглецов, что смеют кликать его по имени, как слугу-мальчишку. Гризель глухо рычит: извечный запах снотворных, доносящийся из-за дверей маленьких неприметных покоев, снадобий и вина, книжной пыли и цветочных Эмпти на одну ночь были ей ненавистны. Все же чуть меньше, чем их неуравновешенный неприкасаемый хозяин. — Амелия-Эмпти. Наложница вашего… — Услужливо подсказывает Гриз, наклоняясь к фарфоровому ушку принца. — Я знаю, кто эта омега. Узкие, когда-то чарующие южные черные глаза, туго собранные в пучок с проседью жесткие волосы. Широкое одутловатое лицо. Простое серое платье без единой хитрости в виде брошки или серебряной булавки. Чахоточная кожа и сухие узкие губы. Бывшей главной дворцовой красавице не для кого теперь наряжаться. — Как здоровье Его Высочества? — Строго интересуется Роджер. — Тоскует по Королю? — Он постоянно спрашивает о своей Няне, почти ничего не ест. Занимается всякой бессмыслицей и не смыкает глаз даже ночью. Уж не знаю, как тот с принцем справлялся. — Амелия многострадально вздыхает, будто имеет право выказывать наследнику недовольство. — Знаю, что Король запретил, но он в походе… Принц Роджер! Позвольте дать Элвину немного водки. Он сразу уснет, я его знаю. Мои служанки устали. Клюют носом и спотыкаются, как слепые. Леди Гризель оскалилась. Серолицая полная Амелия не повела и бровью. — Элвину нельзя водки. — Угрюмо качает головой Роджер, — Я не объяснюсь перед дедушкой, если его сын снова уйдет в запой. Няня бы это понял. Он покапризничает и увлечется какой-нибудь книжкой. Потерпите. — Мы терпим. Раз Господа считают нас достойными пережить эти испытания. — Холодно кивнула омега. — Король с каждым годом все страннее, не правда ли? Я говорю о Няне. Сперва поручил ему нашего принца как наказание, затем смекнул, что они ладят. Элвин впал от него в зависимость. И Король их разлучил. Увез с собой на войну. А мы отдувайся… — Эмпти! Ты, верно, думаешь, что смелая, раз дерзишь моему хозяину?! Но ты идиотка! — Зарычала Гризель, подаваясь корпусом вперед и обнажая меч. — Думаешь, что тебя бросят в темницу или продадут на Черном рынке? Нет. Это слишком легко. Ты будешь заботиться об Элвине до его смерти. В болезни и здравии, помнишь?! Разве не об этом может мечтать Эмпти? И я бы на твоем месте молилась, чтобы его нянька вернулся живой из похода и у тебя появилось бы время на сон и жрачку. — Ты это очень хорошо сказала, Послужая Гризель. — Сверкнула глазами Амелия, мягко улыбаясь, — До его смерти. Король обещал выдать меня замуж, Принц Роджер. И это обещание слаще любых яств и здорового сна… Эмпти замолчала, ожидая какое впечатление произведут на благородных альф ее колкости. Его Высочество отделался от неприятного бессмысленного разговора самой формальной из улыбок, привычным движением зажег тонкую свечку, утаенную во внутреннем кармане его плаща. Переступил порог чужих покоев, освещая себе дорогу. Сапог Гриз резко придавил край подола удаляющейся Амелии. Та заторможенно обернулась. Роджер быстро запер двери изнутри и инстинктивно зажмурился. Кажется, его Послужая разбила грубиянке нос одним единственным ударом лица о стену. Насилие способно оказать на Элвина самое серьезное впечатление. Рожа у Амелии-Эмпти быстро заживет, а принц начнет кричать во сне. Снова. Нельзя делать замечание Гриз о грубости ее методов удержания дисциплины при посторонних. Это подорвет ее шаткий авторитет во дворце. Но что за странная слабость у Леди Гризель — поднимать руку на омег? — Няня?! Это восклицание закрепилось за Элвином как особое приветствие. Как изюминка.Сколько же в его опочивальне ненужного хлама! Растрепанное пугало. Замызганный халат висит на костлявых плечиках, как на крестовине. У синих хрупких колен маленькое жестяное ведро, точно такое, что омеги выделяют детворе для игр с песком и цветными речными камушками. Роджер не знает причины, почему ему невыносимо это лицо, но если доверять местным слухам, оно у Принца Элвина по-своему прекрасно. Хоть болезненно заострено и искажено безумным блеском детских глаз. Наигранная чересчур радостная улыбка сменяется театральной печалью. Элвин раздосадовано выжимает носовой когда-то белоснежный платок и елозит им по мраморному полу. Роджи делает над собой большое усилие, чтобы не броситься на шею Гризель и велеть ей нестись как можно дальше от больного. Белолицый и напряженный, крепче сжимает ароматный воск в руках. — А-а, это любимый папин сын Роджер… Пришел к братику в гости. — Тонкие пальцы Элвина утопают в роскошных черных волосах. Его Высочество выплевывает изгрызенный христианский крестик изо рта. — Роджер! Что за имя! Ты не знаешь, это я вычитал в любимой книге для тебя имя. Никто не знал, как тебя назвать, принц! А я предложил им «Роджер» и это имя сразу всем понравилось! И папе-Королю, и Лютику… Где мой Няня? Что Вы с ним сделали?. — Король посчитал его достойным присоединиться к войску. Няня отдает свой долг перед Королевству. А твой долг, Ваше Высочество, вести себя сносно и твердо стоять на ногах, встречая наших победителей… — Монотонно промурлыкал Роджи, — Зачем ты возишься в грязной воде? — Я мою пол. Хочу быть полезным. — Отмахнулся Элвин, продолжая хлюпаться с большим усердием. — Нет. Ты разводишь сырость. — Утомленный вздох, — Ты, может быть, хочешь, чтобы в твоих покоях завелась плесень? Или, чтобы служанки потеряли работу и пошли просить милостыню на улицах? О, гроза беспорядка, Несчастный Принц Элвин? Рельефные губы удивленно дрогнули. Маленькая бледная ладонь опустилась на теплое плечо Элвина. Со всей нежностью, которую наследник сумел из себя выдавить. Возбужденные синие глаза изучающе бегают по низкорослой фигуре гостя. — Ты такой сообразительный, Роджер. Ах, если бы я был таким же сообразительным, папа-Король любил бы меня чуть больше… Зачем он тебя любит, Роджер? И это несмотря то то, что ты урод. — Элвин сухо рассмеялся, вскарабкиваясь с пола на узкую кровать, — Почему ты так грустно смотришь, Роджер? Разве не знаешь, что ты урод?. Запомни: ты мне не нравишься! Тебя это обижает? Ведь это… нехорошее слово — Няня не разрешал мне ругаться. — Больше не обижает. — Шерстяное одеяло царапает голые щиколотки вздрагивающего принца. — Напиши для Няни письмо, а я распоряжусь, чтобы оно добралось до военного лагеря. Раздраженным жестом Элвин смачивает пальцы слюной и бесцеремонно гасит свечу в чужих руках. Роджи высокомерно молчит, привыкая к сумраку. Угрюмый и контуженный без маленького огонька. — Я знаю, что всем здесь надоел. Мне очень нравится представлять, лежа в постели, что я в гробу. А когда, закрываю глаза, чувствую, что меня засыпают гроздьями земли. Холодной, тяжелой и пахнущей сыростью, как это милое одеяло… Мне нравится мечтать, что я уже мертвый. Что мои руки и ноги сгнили и отделились от туловища. Тогда я хорошо засыпаю, даже без водки. Я просил Няню укрывать меня с головой и сидеть рядом… Я эгоист. Но самое противное, что на утро я всегда живой. И мое тело приносит остальным много неприятностей… Попробуй и ты сыграть в эту игру, Принц Роджер. Обещаю, ты всегда будешь засыпать с самым легким сердцем. Сухие губы принца робко касаются потного бледного лба. Элвин оскорбленно шипит, смахивая с лица едва ощутимый поцелуй, как вредный засюсюканный ребенок, демонстративно отворачивается к стене и накидывает на уши одеяло, глухо рыча. Даже истощенный, он выше принца на целых две головы и шире в плечах. Роджер бесшумно поднимается со скомканной постели, неловко ступает по мокрому полу, не оборачиваясь. Больной грозно сопит в своем коконе, ожидая, когда его, наконец, оставят в покое. — Доброй ночи, отец.

***

Капли от воска на полу, стеллажи книг, надломленный хлеб на серебряном блюде, плотно заколоченные окна. Это их комната. Пятерня Гриз осторожно скользит по голенищу кожаного сапога принца. Роджи умилительно морщится, сидя на краю постели. Послужая медленно распаковывает ступню наследника из светлой сползшей до пят портянки: не знающий военного дела альфа натер кровавую мозоль. Колени Гриз на полу, губы утешающе покрывают теплыми поцелуями пульсирующую бледную щиколотку. Спускаются к миниатюрным пальчикам. Роджи бесшумно брыкается, так, ради приличия. Гулко выдыхает досаду через ноздри, возится с мелкими пуговицами на груди, больно закусывает щеку изнутри, когда язык альфы поскользил в выемке между безымянным пальцем и мизинцем. Кастрированное тело принца почти ничем не пахнет. Белогрудый и краснощекий, Роджи уже разделался с рубашкой и протянул обе ладони к продрогшей на полу Леди Гризель. Та сорвала с плеч плащ и пафосно взмахнула им над головой — многие свечи затухли. Вскопапкалась на постель, срывая с себя пропотевшую одежду, как налипшие намертво водоросли. Принцу приятно ощущать вес ее мощного тела и три звонких поцелуя от мочки уха к губам. Вздрагивает, обнимая Гриз за талию, ощупывая на простыне что-то шершавое и инородное. Дуреха принесла из леса осенних листьев. Чистюля-Роджер не злится на нее в это мгновение. Лишь тихонько осмеивается, охотно принимая безопасные ласки. Инстинктивно бесшумно скалит короткие холеные клыки. Клыки, что оставили на мясистых бедрах Леди Гризель много мелких шрамиков. Послужая откидывает голову назад, сопя. Жесткие пальцы нежат розовые мочки уха Его Высочества, ополовиненная грудь чуть подрагивает. Отделавшись от курчавых лобковых волос, язык Роджера скользит по горячей влажности альфы. Хрупкие ногти силятся расцарапать мускулистые колени. Пахучая листва шуршит и крошится, заползает под складки разгоряченных тел. Принцу нравится, что кожа Гриз помимо держит запах конюшни и сухого сена, помимо дорогого сердцу терпкого интимного аромата. А Леди Гризель отметины от солнечных язв на теле Роджера каждый раз напоминают пятна ее старой пегой коровы, а альфа в жизни если и любила. То его, Роджера. Совсем немножко мать и тощую корову… Вели Король Гризель навсегда покинуть дворец, дабы охранять границу. Позабыть ласки Роджи, не сношаться ни с одной омегой. Наплевать на кратковременное постыдное удовольствие! Но как описать этот всепрощающий покой, опускающийся на нее в постели с принцем? Как мелки и смешны теперь кажутся любые горести. Счастливые и самые близкие друг к другу, они еще долго нежились, покусывая губы друг друга, как неугомонные и безобидные щенки-молокососы. Отвратно, что после такой непринужденной и щедрой любви Гриз снится жена. Конюшня. В ней тихо, как и в постели Роджера, тепло и спокойно. Редкие неспящие лошади узнают хозяйку-кормилицу и выглядывают из стойл, тихо клацая зубами — выпрашивают еду. Гризель приглядывается к любимицам внимательнее — мокрые лошадиные глаза размывает поверхностный сон. Напрягается, оглядываясь по сторонам и даже по-женски истерически шипя. Только не она. — Моя дикая альфа. — Голос, полный фанатичной нежности и кислого пренебрежения, неприятно ударяет по ушам и заставляет сцепить зубы. — Почему моя благородная супруга, приехав из столицы, не поприветствовала свою истосковавшуюся семью? Почему как крыса проникает в свой дом и считает, что ее скот более достойн ее внимания? — Хель смотрит недовольно, с некой беспомощностью в глазах, как будто видит перед собой провинившегося ребёнка, оттирающего с лица шоколад и грязь с коленок. — Не твоего ума дело. У меня нет времени. Было бы бессмысленно ради нескольких часов беспокоить весь дом. — Отрывисто и напряжённо отвечает Гризель, нервно дёргая шеей, и Хель, заворожённая этим движением, непроизвольно ступает вперёд и жадно вдыхает воздух рядом. Альфа порывисто разворачивается и открывая запущенное стойло. — Мия почти не знает тебя. — Вот и туз. Хель опускает глаза и плечи — запрещённый приём. — Мия играет только теми игрушками, которые смастерила её мать. Ведь почти не видит её. — Гризель отодвигается и сглатывает горечь — не она мастерила этих тряпичных уродов. И Мия… Маленькая, беззубая хохотушка Мия, от которой пока пахнет только молоком и сахарным печеньем, так уязвима и крохотна, что сердце разрывается от понимания, что она вырастет. Долгожданная наследница. Короткое нежное имя, что соблаговолил подарить ее младшей дочери Принц Роджер. — Мия должна видеть перед собой пример настоящего альфы. Мия должна знать и любить свою альфу-мать. Не стоит забывать и про старших девочек. — Хель заканчивает свою речь и выжидающе смотрит. Гризель сглатывает. Лошади-навождения скалят кошмарные рожи. — Думаю, да. Ты права. Я обязательно найду время на Мию. На детей. И, пожалуй, сейчас самое время. — Гризель измученно улыбается, жена, не теряя времени, берёт супругу под руки и направляется в дом. В её Дом. В их Дом. Шумный и совсем не похожий на чертоги любимого… Гризель не слишком-то и помнит те несколько голодных первых лет своей жизни, но она точно мечтала об этом Доме. Вспоминается горячее дыхание матери, что отчаянно шептала на ухо единственной дочери-альфе о прошлом — о такой тёплой и сытой жизни. Ее одну укутывала в многочисленные слои рваной одежды, молясь чтобы никакие хвори не прицепились к единственной материнской надежде. Плач братьев-омег, скулящих от холода и голода, жавшихся к матери и просивших грудь. Мать, равнодушно отталкивающая их и лишь плотнее укутывающая Гризель. Ненавистная злая, что омега обрекла на юную душу дочери голодные смерти старших братьев. Но вымолила у Великого Урру для Гриз шанс. Удачу, счастливую руку судьбы — и вот Гризель стала Леди и нашла свое место возле хозяина. Тёплая, сытая, благородная, даже ленивая жизнь. Взамен за которую она всего лишь должна заботиться и защищать любимого человека. Она бы делала это даром!.. Гризель усмехается — она стремиться забыть детские годы. Матерая и долгожданная, должна уже привыкнуть к этому Дому, к своему Дому. Вдыхая полной грудью холодный воздух, Гризель разрешает себе перехватить бархатную ручку жены и сама ведет ее внутрь. К их Дому. Мгновенная расплата за неверность. Сквозь ржание лошадей пробивается едва слышный плач Его Высочества. Худший из существующих в мире звуков. Леди Гризель ощупывает мокрую липкую щеку Роджера, не в силах разомкнуть глаз, удерживает его за подбородок. Кто из этих альф еще слеп? — Я каждый раз обещаю себе, что смогу относиться к Принцу Элвину… Снисходительно. Но я его ненавижу! И ведь за что?. За то, что слаб, за то, что появился на свет? Как я могу злиться, ведь он не понимает, в каком мы родстве… — Или не хочет понимать. — Прервала тихие всхлипывания зевающая альфа. — Что может быть проще, чем прикидываться дурачком? Мне плевать, кто его родители, Роджи. Если посмеет обижать тебя — лично высеку. Не ходи к отцу до приезда Короля, ты после разговоров с ним всегда плачешь. Мягко, но настойчиво притянула к себе за голую талию, словно кота. Зажмурилась, привыкая к лунному свету. — Нам ведь весело вместе? — Очень весело. — Отозвался принц, пошмыгивая. — А если станет скучно, придумаем, как себя развлечь. Устроим турнир между лучшими воинами Королевства и будем наслаждаться этим глупым зрелищем! — Ха… У меня плохо получается все, где нужно хоть немного видеть… — Руки Роджера сплетаются на сильной шее возлюбленной. — А ты не смотри, а участвуй! И если тебе нужна будет пьяная туша, которую можно скинуть с лошади, чтобы утвердится… Выбери на эту роль меня, меня, ме-ня, м-м-ме-ня…

***

— Принц Роджер! Его Высочество недолюбливает наглецов, что выкрикивают его имя, приближаясь. Но те люди, что, обезумев, возникают из неоткуда и хватают принца за край багряного наряда, или того хуже — за руку — до сих пор пугают до бессвязной оторопи. Золотые шапки тополей колышет ледяной ветер. Цветные листья бессовестно засыпали всю садовую мебель. Наследник застигнут врасплох, искренне обездолен не ощущая за спиной присутствия близкой слуги с подсказочкой. — Если еще есть в мире справедливость, то где нашей семье искать ее, если не у Вас?. Урру Великий свидетель — не может человек, что безжалостно искалечил свою омегу входить в Вашу свиту, есть с Вашего стола, принц… Пятеро маленьких детей остались без матери! Омега, что родила их — мертва, но и на альфу сиротам нельзя будет положиться… Не верьте, если Вам скажут, что Хель-Крейтер убили разбойники или чужеземцы! Она скончалась по вине Вашей Послужной — Леди Гризель! Роджи на мгновение пошатнулся, вырывая дрожащую руку из цепкой хватки, стоящего на коленях просителя. Машинально обернулся к стоящей вдалеке Гриз. Принц не привык полагаться на ничтожное зрение, но он хорошо знает эту женщину. Ей совсем не жаль…