Бесконечное небо

***

Руки приятно не дрожали, как несколько месяцев назад. Сергей сжал ладонь на пробу, встряхнул и снова оперся двумя руками о раковину. Уставился в отражение, морщась от падающих на глаза, непривычно коротких прядей. Неясно, что он хотел найти в зеркальной глубине, в которую снова вглядывался до чёрных пятен, не моргая. Раздражённо ударил ладонями по раковине, нервно дёрнул головой, зачесывая пальцами волосы и резко выдохнул, распахивая дверь в офис. Он плохо спал последние дни. Или недели. Плохо ел, но это стало нормальным состоянием ещё со студенчества, так что Разумовский и не пытался что-то исправить. Раньше о еде ему напоминал Олег, но тот не выходил на связь уже второй месяц и, вероятно, напишет не скоро. Об альтернативном варианте его молчания Сергей упорно старался не думать. Не время, у него на носу презентация.

***

Песок. Он был повсюду, в лёгких, что горели огнём, в глазах, что нещадно слезились и далеко не только от боли. Он не сможет сдержать обещание, которое дал Серёже, кажется, вечность назад. До ближайшей деревни ещё ползти и ползти, и не факт, что там ему смогут помочь. Да и не доберётся он. С каждым ударом сердца Олег чувствовал, как немеют руки и сжимается грудь. Он сжал зубы, чувствуя хруст песка во рту, и продолжил пытаться, упрямо переставляя локти. Потому что он обещал вернутся, и сегодня он точно не сдохнет.

***

Сдохнет. Как псина, сдохнет. Только вот хозяин далеко и даже не знает, язвительно мелькает мысль. И где же твоя верность, Волков? Столько раз обещал, и ни разу не выполнил.

***

Силы окончательно иссякли. Руки предательски подкосились и Олег лёг на чёртов песок, сделав последнее усилие и перевернувшись на спину. Хотел бы он увидеть на последок Серёжу, признаться, как же он ошибался, что нет ничего в этой войне, все это пустое, ненастоящее. Увидеть бы его здесь, в этой раскаленной пустыне, посреди этого желто-багряного пекла. Но над ним не было ничего, кроме неба — высокого неба, не ясного, но все-таки неизмеримо высокого, с тихо ползущими по нему серыми облаками.* И было так оглушающе тихо, впервые по настоящему пустынно и мёртво. Как там Серёжа без него? Смог ли он жить сам? Любой ответ на этот вопрос ощущался неправильным. Так тесно срослись, что мысль о жизни без другого ощущалась вырванным сердцем, пулей в висок. «Я не могу его оставить. Но я не могу, больше не могу. Меня спасёт только чудо, но, кажется, свою удачу я уже всю истратил, встретив его ». Олег не знал, тяжело ему двигаться из-за боли тела или разума. В груди горело от недостатка воздуха и от желания прикоснутся к Серёже снова, в последний раз. Его мягких, рыжих, как августовский закат, волос, его изящных, но таких сильных рук. Снова услышать этот язвительный голос, когда он увлечённо рассказывает о новом проекте и машет руками, желая донести все тонкости. И глаза. Ясные, такие красивые голубые глаза, острые, но такие нежные, когда он смотрел на него, такие спокойные. Но Олег был в Сирии, по своей же, непростительной глупости. Все, что имело значение, осталось в Питере. Остался Сергей, Марго, их ленивый быт и целая жизнь впереди. А теперь это все утекало песком через обожженные пальцы, мелькало тёмными пятнами перед глазами. И было только бесконечное небо над головой, такое бесконечно далёкое, как и их жизни. Устало закрывая веки, Олег подумал, что у Серёжи глаза такого же цвета — ясного и безнадежного.

***

А руки снова тряслись, как тогда, когда Олег сказал, что уходит. Когда не ответил на сообщение спустя месяцы. И теперь, когда вскрытый конверт лежал насмешливой бумажкой, такой равнодушной, такой глупой. Мёртв. Крупными буквами на белом листе. «Вас указали в качестве родственника». И снова словно кто-то ударил ножом в самое сердце, и опять. Кем они были тогда, далёкие годы назад? Уж точно не родственниками. Родственники зачастую вспоминают о тебе только по праздникам и на похоронах, когда приходит время делить наследство и делать скорбное лицо. Нельзя сильнее оскорбить их связь, это трепетнее, это больнее. Они дышали друг другом, черпали жизнь в душах друг друга. А теперь Олежи нет. И Сергею будто обрезали крылья, швырнули на землю в насмешке несуществующие боги, за то, что посмел надеяться, за то, что простил и ждал. Ком в горле не протолкнуть, не вдохнуть и не заплакать. Грудь щемит, но нет слез. Только дикий вой, полный боли и смерти. Ногти впиваются в ладонь, жалкая попытка прийти в себя, но дышать не получается, тело будто наэлектиризовалось и этого слишком много слишком больно слишком чертовски тяжело это ужасное напряжение сковывает легкие но остаётся только кричать кричать кричать. Он слышит как сердце оглушительно стучит в висках, и как же этот стук бесит, такой заполошный, трусливый, гадкий. Заткнуть бы его, чтоб не смело стучать, чтобы замолкло, когда у НЕГО не стучит. И пальцы не дрожат, когда руки находят нож для конвертов, когда подносят к сжатому горлу. И замирают, когда грубые ладони хватают запястья и аккуратно забирают нож. — Серый. Твои глаза похожи на бесконечное небо. Голос хриплый, как будто легкие все ещё забиты песком и пеплом. А Серёжа смотритсмотритсмотрит на загрубевшее лицо, тянется кончиками пальцев, касается скул и наконец-то плачет, хватаясь за плечи Олега. И чувствует, как дрожат чужие плечи, как руки, живые и тёплые, прижимают крепче. А над ними бесконечное небо. Наступает рассвет.