Невралгия.

Соня думает, что это - невралгия, потому что про нее в Википедии написано: "Возникают сильные болевые приступы в области груди, приносящие страдания пациенту." Боль в области груди - есть, и давит она её с каждым толчком, с каждым безумно постыдным хлюпанием чужих пальцев в неё. И страдания, вроде как, тоже приносит, потому что один вдох - и грудину простреливает яркая вспышка боли, проходится, кажется, по всему телу, до кончиков пальцев и сознание затуманивает собой. Сонечка ерзает под ней, сжимает ягодицы крепко, чтобы было безумнее, чтобы было вкуснее. Соня мычать сдавленно уже не может - в голос стонет, рвано - от толчка по высокому, ярком стону. Ощущает на колене своём трение грубой ткани. А вот не уже неприятно. Невралгия дает о себе знать уколом под ребрами, потому что хотелось бы кожа к коже, чтобы ощущать её рядом, хотелось бы талию женскую тоненько-нетоненькую руками обхватывать, оставляя на пояснице следы от ногтей. И несмотря на то, как рука Ксюшина то и дело хлопает о лобок, до безумия приятно затрагивая клитор; несмотря на то, как она другой рукой проводит по молочным бёдрам, сжимает их - она не рядом сейчас. Нечаева не занимается с ней сексом, любовью, у них никакая не - чтобы все сопливые романы погорели к хуям - близость - имеет она её сейчас, как свою собственность, трахает, как блядь последнюю - грязно, громко, хорошо и так, сука много, так нужно, так блядски замечательно - или, может, душу из неё выебывает железными пальцами - все, что угодно, но не секс.  Нечаева одежды не снимает, даже когда Сонечка вначале тянется несмелыми движениями пиджак стянуть. Просто не видит в том необходимости. Грубо руки отшвыривает, останавливает и осекает одним взглядом холодным и рычит тихо: руки. Даёт знать: нельзя. Она же будет измываться над зайчонком, а не зайчонок над ней. Ей-то куда до неё прикасаться? Не заслужила. Потому что с Дударем блядским спит, так же, наверное, развратно постанывая и губки красные кусая; потому что живёт уже который месяц с этим идиотом безмозглым - только член и есть, все, сука, что он дать может; потому что Сонечке бы - кого-то умного, красивого, и желательно женщину. Необязательно, конечно, её саму, но другой она Соню не отдаст. Нечаева пальцы вколачивает в неё быстро: скользят хорошо, течёт Соня под ней, успевай только губы облизнуть. Потому что пересыхают губы. А течёт - потому что надо ей, хочется. И Ксюша темп свой ускоряет, уже не слушая, как Скворцова там хнычит под ней, едва не плачет. У неё сейчас в голове единственное пульсирует: она - моя. моямоямоямоя. Соне думать сложно: она бёдрами подаётся, на локтях приподнимаясь, и тут же падает на кровать, потому что ноги в ужасной тряске заходятся; она руками жадными тянется до плечей, обтянутыми мокрой тканью пиджака, да только не даются ей, отряхивают их, как грязь и Ксюша шепчет грубо, почти со злостью и едва уловимой обидой: - Не заслужила. И Сонечка покорно руки убирает, цепляется за одеяло одной, впиваясь ногтями, второй рот себе закрыть пытается, чтобы соседей Нечаевских не пугать сильно - подумают, что тут мучают кого. И правильно подумают, на самом деле. Потому что невралгия - штука болезненная, даже обезболивающее от таких страданий бессильно окажется, только желудок потравишь. Едва ли не пик защемленного нерва приходится, когда Ксюша двигаться перестаёт, пальцы из неё вынимая. Отплевывается на живот ещё не прошедшей в себя Сони, что сейчас в изнеможении адском и на грани к потери сознания, грубо ядом плещет: - Дударю привет передашь. - Тон холодный, грубый, голос хрипит совсем. Пальцы вытирает о простынь и рукой машет перед глазами. - Закончили, Скворцова, вставай давай. Соня лежит и понимает, что то не пик был, а только заходилась внутри боль преждевременно, потому что пик - он сейчас наступает. Слова долетают до сознания, и Соня сдавленно скулит, смотрит глазами, в которых слезы стоят, как Нечаева одежду её, по всей комнате раскиданную, собирает. Скворцова хнычит, ноги сводит и рукой как-то бессознательно тянется, опускается интуитивно, потому что тянет до безумия низ живота, потому что раскаленное нутро требует - инстинкт животный, не иначе. - До дома терпи. - В неё смешком злым и кучей одежды кидают - как снимали, так и кинули. Белье летит следом - так же наизнанку вывернутое, все ещё слегка мокрое, потому что доводить её Ксюша ещё в Министерстве начала. - Я говорю невнятно? Ушла. Нечаева душу вытрахала, до конца всю испепелила, раскрошила и дело с концом. А души-то действительно и не остаётся под грубыми ласками Ксюшиными. Даже не стыдно больше, не измена это - измена ведь, когда отношения есть, а с Никитой у них совместное проживание и пятиминутная разрядка раз в неделю - неприятно с ним спать потому что. В общем, нет у них с Дударем никаких отношений, значит - и измен нет. У Сони есть сейчас только Ксюша, легкое приятное жжение внутри от её пальцев ловких, аромат её мускусный, все ещё витающий на задворках сознания, и невралгия чёртова, которая собой, своей болью, заполняет медленно все вокруг. - Ксения Борисовна..., - Хнычит жалобно, печально совсем. - Вон отсюда пошла, Скворцова. - И из комнаты выходит, что-то руша на своем пути. *** Нечаева думает, что если бы Дударя не существовало, то, наверное, всем легче было бы, жилось бы спокойнее, дышалось бы, сука, глубже. Даже зайцы бы помирать в полях весной перестали бы, наверняка. Размышлять так, конечно, ну совсем уж нехорошо и Ксюша это, бесспорно понимает, но настолько он склизкий, скользкий, настолько отвратительный, что так и тянутся руки взять его по-удобнее за шевелюру вьющуюся и хорошенько головой об стену ударить. Впрочем, стараться ей и не нужно, Сонечка все делает за неё - отвешивает пощёчину на глазах у изумленной публики и сквозь зубы велит: иди-ка ты, дударь, тропинки топтать - у тебя лучше всего это выходит делать, а если вдруг и это перестанет получаться, то можешь прийти ко мне секретаршей. Нечаева радостно улыбается, но тут же пытается вернуть лицу непробиваемое выражение. Скворцова же, на деле, особо не бесится, напивается только в стельку, как будто приличия ради, Ингу в бар зовёт и муторно рассказывает о том, что ей, в общем-то все равно на Дударя давно. Трахается он посредственно, кофе утром готовит посредственный, разговоры с ним, кто бы сомневался, посредственные и он сам, собственно, как будто синоним к слову "посредственность". Неприятно, разве что, просто знать, что ради очередной авантюры Никита очередную девушку очаровал и на лопатки уложил. Думать о том, что она сама отдалась на днях начальнице и даже укола совести за это не почувствовала - не думается. Это, блять, совсем другое. А уж, думать о том, что та, подобно злой фурии, на пороге бара возникает, Ингу материт и Соню саму оттуда вытаскивает под локоть, домой к себе везет, сначала водой ледяной обливает в душе, потом чаем зеленым отпаивает - так точно не думается. И как она узнала, где Соня, что с Соней - совершенно неясно, как и то, для чего, спрашивается, приехала впринципе. Скворцова от переизбытка алкоголя и чувств в крови даже приставать начинает, шептать, как нужна она ей, поцелуями пьяными по шее мазать, по изгибам тела руками рыскать - в поисках тепла, видимо. А Ксюша только скользит по спине, дышит ужасно сбивчиво и мычит ей в макушку от крышесносного наслаждения, от удовольствия. Потом, конечно, осекается моментально, Соню как-то неловко от себя отрывает, руки её стряхивает и дверью хлопает, прошипев напоследок: - К Дударю с подобным вали. Поэтому единственное, за что бы она действительно бесилась, и бесится ежедневно, - не за Дударя и его член общественный, а за Нечаеву чёртову, которая и так была не в себе, так стала теперь ещё более невыносимой, ужасной совсем. Теперь каждый день, с начала и до вечера, ей всучают раза в два больше работы, чем было положено изначально. Теперь её постоянно пытаются третировать, принижать. И, что самое ужасное, её теперь зайчонком не кличат от слова совсем. По фамилии, если настроение хорошее, или "сюда подошла" обращаются. Соня думает, что даже к собакам Нечаева - с любовью и всевозможной лаской: недавно думали о каком-то новом, инновационном корме для собак, оговаривали двести раз с знатоками состав, договаривались с поставщиками сырья, даже псину притащили в Министерство - не самим же грызть капсулки корма, нужен профессиональный дегустатор. Так Ксюша с собакой этой возилась больше, чем с Соней даже. Она ее и за ушком чесала, и по головке гладила, и "Барсиком" звала, хотя кличка у пса так-то была - Пит. Обидно, в общем-то. - Скворцова, ко мне чтоб подошла. - Нечаева снова обдает холодом привычным и губы злостно поджимает. Что Сонечка ей сделала - непонятно. Сначала довела до состояния нестояния, потом выгнала, потом из бара забрала, ухаживала, теперь черти что и сбоку бантик. В случае с Нечаевой, правда, скорее джул сбоку, без бантиков - хотя, посмотреть бы на эту картину хотелось. Но Соне пререкаться - себе дороже, так что только и остаётся, что кипу своей работы бросить и поскакать, подобно зайцу, в кабинет злого енота за новой порцией поручений и, вероятно, цоканий на разный лад, закатываний глаз и взглядов, полных разочарования и раздражения. Там Ксюша ей говорит непременно ледяным тоном: - Хватку теряешь. - И даже не объясняет ведь толком, что не так сделала, только смотрит с презрением и словами плюется. - Речь написала? Соня хочет, очень хочет сорваться, нервам своим праздник устроить и разораться, истерично ткнуть Ксюшу в ворох своей работы, план ей в лицо запульнуть, потому что помимо речи долбаной у неё дел невпроворот. И спросить потом, задыхаясь от возмущения: мне как все это успеть? раздвоиться? речь пусть другой кто напишет, сука! Но она только кулаки чуть сжимает, отвечает честно: - Не успела ещё, мне... - Господи, Скворцова, ну почему ты настолько недоразумение, скажи мне? - Руками всплескивает, разочарованно рычит и машет на дверь, мол, свободна. - К вечеру пусть готов будет. Скворцова кивает несчастненько. Невралгия становится её тенью, врастает в неё, и боль не кажется теперь чем-то неожиданным или новым - знакомы, уже на Ты. Скворцова только жмурится коротко каждый раз, когда простреливает нечто яркое и крышесносное в груди. И Соня терпеливо сжимает челюсти каждый раз, когда Нечаева новую порцию идиотизма на неё опрокидывает, когда работы дают сверху нормы, когда ночует она в Министерстве, потому что домой уже ехать нет смысла - рабочий день начнётся через четыре часа. Соня держится, конечно, но по итогу, не вывозит уже никто и ничто: ни нервная система Сонина, потому что спать по три часа - ну не лучшая идея, ни она сама по себе, ни сердце её, которое невралгия затрахала. Вот, уж лучше бы Нечаева, ну ей Богу. В очередной раз на разборе полетов Соня вначале искренне пытается слушать, как Нечаева распинается о преданных енотах, о том, что их приручить можно; пытается с трудом вообще осознать, к чему она об этом говорит. Но проводить параллели заебывает Соню минуты через три, а уж в голове стихи читать, чтобы не слышать резких слов Нечаевой, надоедает еще быстрее - за одну, и она все же срывается, ответно про лебедей ей кричит, про то, что, сука, верные они, пару, блять, на всю жизнь ищут. Потом распаляется сильнее, уже переходя от несчастных лебедей к самой Ксюше. - Вы себя по-человечески вести-то можете? Поступаете, как сука бессердечная, душу выебываете в прямом смысле и отпускаете. И... - Соня руками всплескивает, выдыхает сквозь губы. - Почему нельзя просто поговорить и решить все мирно? Почему я должна гадать каждый раз: а что же за настроение сегодня у Ксении Борисовны, кто же я сегодня: "пошла нахуй отсюда" или, хотя бы, Скворцова! - Соня дышит часто настолько, что начинает болеть горло, прям как после кросса. Кросс она никогда не бегала, но отчего-то уверена, что болит именно так от него. Невралгия внутри горит пожарами ужасно, беспощадно, и Соня хватается инстинктивно за грудь - больно, блять. Жмурится. Наверное, с добрых секунд 30 Ксения Борисовна молчит, разглядывая выведенную из себя девушку. Выдыхает. - Успокоилась, Скворцова? - Говорит, наконец. Как всегда ровно говорит, размеренно. Нечаева смотрит спокойно, только в кулаке чуть сильнее джул сжимает. Соня того не замечает, стараясь взгляд от глаз Ксюшиных не отводить, только дышит громко и часто. Взбесила-таки, довела. - А теперь меня слушаешь. Ксюша подходит вплотную и рассматривает: глаза красные и синяки под глазами - плакала, блять, накануне, и думать от чего слезы были - не хочется, не хочется, не хочется. Знает потому что. И от знания этого внутри все разрывается вклочья. Скворцова кулаки сжимает. - Я тебе ни чем не обязана, радость моя. - Говорит тихо, вкрадчиво, от чего у Сони дыхание ещё пуще бесится: перехватывает, сбивается. - Ни чем. Разок отымела - танцуй, страдай, веселись, напивайся в стельку - плевать мне. - И действительно плюется в сторону. - Да хоть вены себе режь, идиотка малолетняя. Не заплачу. Только сердце мое трогать не вздумай - не то твоё выжгу, глазом не моргну. Поняла меня? Осечка. Соня смотрит на неё исподлобья, загнанная в угол, пытается злость и ярость былые внутри где-то выискать, хоть какой-то ошметок смелости выгребсти. Только вот не выходит, и на глаза слезы пробиваются. Настоящие. Не потому что не моргала долго или в экран компьютера там пересмотрела, а потому что больно Соне до безумия, потому что дышать тяжело, невозможно практически, ведь невралгия внутри взрывается фейрверками от каждого вдоха, жалит все органы этими искрами сумасшедшими. Болью пронизывает до основ. Так ей и остаётся сейчас - рвано пытаться вдохнуть спасительного кислорода, ощущать тут же, как изнутри заряды тока оттого проходят, снова задыхаться и просто смотреть, ждать чего-то. А потом она просто рукой машет. Поняла все давно. Надеялась только на что-то неведанное. Но слов невысказанных на языке крутится ещё много, так что, Соня не видит причин не давать им выхода. - А оно есть у вас, Ксения Борисовна? - Шепчет она - голос дрожит, губы треснутые и в выемках кровь чуть подсохшая скрывается - молодец, наоралась. - Сердце-то.. Щеку охватывает внезапная боль, острая, крапивой жгучая, совершенно выбивающая из колеи бредней, которые уже успела наговорить. На секунду кажется, что у Нечаевой в глазах едва заметный страх и обида поселяются, но потом они тут же рассеиваются в дымке деланного спокойствия. - Лирику при себе оставь. А теперь - вон пошла. Соня за щеку несчастную держится, но слезам рвануть не даёт. Просто кивает ей - или себе - и из кабинета выходит. Скворцова решает, что боль за ребрами - это теперь её спутник по жизни; не иень никакая, это теперь она сама по себе, по сути. Где-то слышала, что Достоевский и его произведения - это боль в чистом виде, так вот, Соне думается, что она недалеко от него отошла, собственно. И понимает она: не может так уже продолжаться, если даже таблетки боль не унимают, если не помогает зарядка, чтобы нервы раздвижить, если плакать, блять, не помогает, легче не становится, только сильнее и ярче пульсация невралгии это, сука. Значит нужно что-то делать, видимо. Нечаева ходит из стороны в сторону, недобрые взгляды на неё кидает, работы добавляет - и ничего ей совсем. Не екает, не болит. А Соне - жить с этим. Приручить боль свою, свыкнуться, впитать в свою плоть и кровь - вариант единственный, если захочется, вдруг, остаться. Только вот неизвестно совсем, подействует ли, станет ли лучше? Соня сама знает ответ, только какое-то время ещё пытается тешить себя надеждами, потому что Ксюша - это, блять, про наркотик, про что-то с молниеносным и самым злостным эффектом. Ты без неё, сука, не можешь жить - максимум, можешь функционировать до степени "формально", а с ней тебе жить никто и не даст. Вот и получается, что Сонечка лишь номинальна, человек, вроде бы, есть, а жизни в нем - раз, обчелся; Сонечка существует теперь и даже такое примитивное и банальное, ради выживания как будто бы, ее существо завязано вокруг невралгии под ребрами, вокруг ослепительных вспышек боли и редких её затиший. В какой-то момент Соня думает, что идея вены перерезать, как Ксюша заботливо и посоветовала, одна из самых удачных и безболезненных, но очень, вероятно, ненадежных. Можно ведь испугаться в процессе, дело не закончить, а её её в лужице крови найдут, спасут. Может быть, Нечаева и найдет - на работе Соня не появится с пару дней, а работы меньше оттого не станет, вот и явится к ней на порог, а дверь - дверь заботливо не закрыта. Потом, правда, больница, учёт в больнице, у психолога, какая-нибудь реабилитация, мама плакать будет. Идея явно идиотская. Пусть и решила бы все проблемы разом. И Соня думает об этом уже как-то буднично, как будто ничего в этом нет. Раз боль стала её существом, в чем же проблема? Но все же, одна единственная мысль о том, что она ярко и безбожно бредит - проскальзывает, и Соня тащит пьяные ноги из бара, размышлять стараясь уже о чем-то адекватном. Ей нужно оторвать от себя Ксюшу. К этому выводу приходит за неделю, за которую себя и съедает заживо, потому что в душе какой-то чертов ураган из горечи тоски играет, внутри все рушится от одной только мысли, что Ксюша и она - несовместимы, что надо пережить, отпустить, что нужно дать отболеть. Непонятно только, куда ещё ярче, больше, сильнее 'отболеть', если и так в груди невралгия не тушится, а продолжает цвести ярыми пожарами, отдаётся во всем теле чем-то нестерпимым. В конце-то концов, 'чему' там ещё болеть? Там все уже выжженно к чёртовой матери беспощадной пульсацией бешеных нервов. А отдирать от себя Ксюшу - будет, вероятно, ещё больнее, потому что вросла она в неё, корни крепкие, мощные пустила, зацвела каштанами с раскидистыми ветвями запутанными. Там тогда придётся выскабливать её до каждой веточки, до каждого листочка. Градус ситуации зашкаливает, Соня в подушку кричит уже охрипло - потому что, сука, это невозможно; потому что, блять, Нечаева забрала у Сони все: начала с сердца, а закончила её и без того скучной жизнью, сделав её уж совсем чем-то пустым и безжизненным. Но выбора у неё все-таки и нет, видимо? И Соню мелко потрясывает, но - уговаривает она себя - нужно потерпеть лишь пару гребанных минут. Пару минут. И потом станет неприменно легче. Обязательно станет. Она стоит в своем кабинете, осматривается. Разглядывает стены, которые оказываются отчего-то очень красивыми, манящими, так и шепчущими: останься, ну похорони себя заживо, погребенной в нас останься. Скворцова вяло отмахивается: решено все, некуда дальше. У дверей кабинета, прям перед выходом, Соня медлит, листок нервно дёргает. Уж совсем тошно становится: зачем? Она знает ответ лучше всех, но вопрос почему-то так яро вяжет язык, от него скулы немеют и потеют ладони, а в голове - сущий бардак назревает. "Нужно так." - в голове поясняет себе Соня и обнимает в ладони холодную ручку двери, ногами ватными, которые сейчас как-то автоматически её несут, подходит к Нечаевским апартаментам. - Ксения Борисовна, здравствуйте. - Сонечка бутылку воды к себе прижимает и листочек все мнет. Язык заплетается, голос охрип в подушку орать от боли. Ужас. Ужасный ужас. - Чего тебе? - Ксюша глаз от монитора не поднимает. Всё, как обычно у них. И именно поэтому происходит то, что происходит. - Вот. - Соня большими шагами подходит, минуя кабинет, дрожащими руками тянет листок. Нехотя, но все же Нечаева отрывается от своих дел космической значимости, лениво вчитывается и, если бы Соня не была так увлечена тем, чтобы стараться не разрыдаться позорно здесь и сейчас, она бы увидела, как у Ксюши желваки затанцевали, как она нервно по столу стучать костяшками принялась. Читает несчастные пару строк долго, разглядывает, принимается вчитываться снова с начала и понять, принять все никак не может, что зайчонок её бросить решила. Не её, в плане. Но ведь, и её тоже! - Ты же работать хотела? - Умение разговаривать, наконец возвращается. Ксюша волнуется и теперь того скрывать не пытается: капсула джула то встаёт на свое законное место, то на столе уже валяется. - И что же? - Устала. - Соня сжимает челюсти, уговаривает себя ласково: нужно продержаться ещё чуть-чуть. немного совсем, соня. а потом напоследок можно поплакать в туалете мпп. - А я, думаешь, нет? - И хочется продолжить, за грудки её встряхнуть, в лицо прокричав: видеть тебя и хотеть прикоснуться к тебе, как думаешь, не устала я, блять? - А бабы не устали? Викентьев тот же? Все заебались здесь, Скворцова. Сбежать только ты одна собралась почему-то. - Меня вымотало все это. - Снова укол под ребрами. - Всех вымотало. - Повторяется. - А ты думала, легко будет, Скворцова? Думала, тебя здесь по головке гладить будут и кофе приносить за красивые глазки, а работать не придётся, да? - Нет. - И в чем тогда проблема? - Терпение на исходе, нервы накалены до предела и, вероятно, сейчас прожгут тело. - Я не от работы, я от Вас устала уже. Больно мне видеть вас, слышать, постоянно ваше презрение получать. Не могу так больше. Какая вам разница, на кого орать и срываться, на кого вешать работы выше крыши? - Выпаливает на одном дыхании и рушится постепенно. Понимает, что не продержится, потому что давно уже трещинами вся пошла из-за боли невралгии блядской, а теперь - ломается. - Просто подпишите и все. Пожалуйста. Ксюша думает, что она не выдерживает, ну не вывозит уже эту Сонечку, которая эмоции в себе держать совсем не в силах больше и разваливается сейчас у неё на глазах; Ксюша думает, что ещё немного - и она эту Соню - мать её - Скворцову убьёт на месте, в своих объятиях задушит. А потом и себя убьёт. За компанию, блять. - Ксения Борисовна... Пожалуйста. - Говорит ужасно: голос дрожит и норовит сорваться, дать петуха, лопнуть. Соня делает шаг вперёд, как-то совсем по инерции, не задумываясь сильно. Шепчет надломленно. - Устала. - Почему. - Вопроса нет, есть только нервы оголенные, есть только взгляд в пол, есть только желание сдаться. Скворцова вздыхает и головой чуть трясёт. - Потому что я ближе хочу быть, но не получается это. Вы к себе не подпускаете, зачем тогда все? Может, если уйду - легче станет? - Будто у себя спрашивает и хочет пулей из кабинета выбежать, назал пятится. Ксюша смотрит на неё внимательно, почти пристально, глазами своими чёрными, и видит во взгляде Скворцовой: намерение свалить серьёзное. И понимает от того, что если она сейчас ничего не сделает, если обыденно, буднично выгонит - уйдёт Соня. Действительно уйдёт. А терять Ксюше её не хочется, не вывезет без неё уже. Влипла, сука, она с этой Скворцовой, с зайчонком своим, по самое не хочу. Она ведь, если Ксюша-таки подпишет бумажку чёртову, отработает две недели, как положено и свалит в закат - ищи её, блять, потом, где хочешь, идиотку свою. Так что, больше нет возможности и времени прятаться, раненым волком метаться от своей сути. От Сони. Да и сил больше, на самом деле, на то нет. В горле у неё комом застревают привычные ругательства и возмущения. Глотку царапают когда-то сказанные ею глупости, и оттого сердце идиотское не выдерживает, ребра переломать в щепки хочет: бьётся, сука, так отчаянно, трепыхается, глупое так бешено. Мечется. Разрывается. Ей пробовать сейчас себя по рукам бить, отваживая, осекать от каждого порыва нежности, хоронить внутри и оплакивать, а потом по кругу - оплакивать и хоронить, чувства свои уже как-то совсем невозможно, не работает. Думать больше не хочется. К чёрту. Боль в груди пульсирует у Сони так рьяно, так сумасшедше, что она дальше и заметить не успевает ничего - как Ксюша встаёт рывком, шепчет судорожно, на повторе "к черту все", как к себе трепетно притягивает, как жалюзи шуршат, как вся одежда с нее - не слетает в порыве, а осторожно стягивается за касаниями чужих губ. Всё пропускается, ничего больше не помнит и не знает - только ловкие, аккуратные руки и беспорядочные поцелуи по всему телу чувствуются. Ксюша целует нежно, начинает с шеи, легко проводя губами по молочной коже, втягивая и разукрашивая своими чувствами. Плечи она целует особенно мучительно прекрасно, мелко так, чувственно, покрывает каждый участок лёгкими касаниями. Потом чуть опускается, нежно зализывая горошинки сосков - иногда прикусывает, иногда языком проводит, иногда губами плотно сжимает, и что она там делает - Соне неясно, но она уже стонет тихонечко, за плечи цепкими руками хватается и ниже Ксюшу просит, давя ей на костяшки. А Нечаева опускается, послушная, обхатывает бедра Сонины своими руками, целует низ живота, постепенно становясь на колени и проводя дорожку поцелуев прямиком до клитора. Соня мокрая уже совсем - хочет она, безумно хочет. Ксюша тоже. Усмехается беззлобно, не в своей манере высокомерно, и к дивану ведёт, на живот укладывая. У Сони сейчас, кажется, сердце остановится от таких вспышек невралгии этой чёртовой, да вот только наплевать ей уже. Хоть пусть сдохнет сейчас на этом же месте, зато ощутит на себе нежность рук Ксюшиных. И действительно, к чёрту. Нечаева с себя торопливо, судорожными руками пиджак скидывает, футболку, лифчик и брюки даже стягивает - нервно так, путаясь в штанинах и попутно тому матерясь. Под живот Соне подушку какую-то пихает. Она не может её просто так упустить, не может её потерять, и всю нежность невысказанную, все, что есть в ней сейчас: она отдаст. У Ксюши в голове шумит: все отдам, ты только оставайся, ты только не уходи ну пожалуйста, не бросай меня, ладно? я без тебя не смогу, ну. Укладывается на неё и Соня ягодицами чувствует, как шёлковое белье Ксюшино осторожно по коже растекается нежно. Или это она растекается - не знает уже. Ксюша за холку её слегка прикусывает, мычит или стонет - неясно, тут же укус свой зализывает. Так влажно, мокро, чередуя язык с мажущими поцелуями. И все ощущаемо сейчас, все так до дрожи приятно - так, сука, хорошо. Соня хнычит чуть жалобно и просяще - хотя, совсем не чуть. - Сонечка, хорошая моя, - Хрипит над ней, всем телом, мокрым уже, прислоняясь, - Тебе вот так нравится, да? Тебе того хотелось? Рукой тянется под ягодицы, вводит медленно два пальца - неполностью получается, потому что положение не позволяет. Играть с поцелуями на шее продолжает попутно - где дотягивается, там и скользит: проводит языком, губами и жарким дыханием щекочет. Шепчет тихо прям в ухо: - А так хорошо тебе, девочка моя? Нравится? - Слышит скулеж сдавленный, ловит кивок и позу свою меняет, чуть отстраняясь и находя для второй руки точку опоры - спину Сонечкину, темп увеличивает. Теперь до Сони долетают только обрывки фраз - удивительно, что хоть что-то вообще долетает до сознания, замутненного ощущениями, потому что мир остальной существовать в целом-то перестаёт, только где-то вдалеке совсем Ксюшино нежное слышится: - Зайчонок мой, такая хорошая сейчас. И если бы фразу можно было сказать мягко по тактильным ощущениям, чтобы как по шелку или перышком по руке провести, то Нечаева бы премию какую-нибудь в области научной получила. Потому что говорит она сейчас не так, как обычно и ласкает Соню не только пальцами, которые внутри быстро двигаются, не только губами, которые по спине мечутся, скользят поцелуями, но и словами своими. Ксюша сейчас сексом с ней занимается. Не трахает её, душу не выебывает, а любовью наполняет и всей нежностью, которая, оказывается, есть в Ксюше, которой она сейчас переполнена от и до. И это понимание Сонечку совсем расслабляет, хотя, казалось бы, куда ещё больше? Ксюша сейчас с ней нежная, мягкая, своя как будто бы. Она слушает, она говорит, она везде на каждом участке тела. "Боже мой" - громкий шепот на выдохе. И никто даже не понимает, чем именно. От лёгкого трения о диван стимулируется клитор, пальцы у Ксюши вколачивают её в диван так, как надо, идеально одним словом: достаточно быстро, достаточно сильно. И всего ей сейчас - достаточно, даже угол найден нужный, от которого Соня голову теряет и задыхается в вязи хриплого голоса; всего ей хватает, потому что ощущает её Соня каждым сантиметром своей изнывающей от наслаждения сути, каждой частью своего тела, чувствует, как соски в спину упираются и тихо, низко, чуть сдавленно Нечаева стонет от таких касаний, горячим дыханием шею опаляя. И это доводит еще сильнее, Соня ощущает, как вот-вот волна чего-то совершенно сумасшедшего захлестнет её - от и до. И она не против. Потому что невралгия засыпает в эти моменты где-то меж ребер, боль усмиряется нежностью Ксюшиной, утихает совсем, дышать легче становится, а Ксюша шепчет ей томно, низко и совершенно безапелляционным тоном: - Моя. Соня взрывается, по телу проходят тысячи зарядов безусловного, какого-то безумного наслаждения, мир перестаёт существовать от и до, есть только белый шум в ушах и чужое сердцебиение бешеное в голове. Она струной натягивается и сжимает крепче бедра, хнычит в подушку потому что безумно, потому что невероятно хорошо, потому что вместо ярких вспышек невралгии теперь по телу расплывается вязь чистого удовольствия и умиротворения. И она понимает, так, будто это единственная истина: её. она - её. Пока Ксюша лежит на её спине, дышит тяжело, рвано, обнимать не переставая; пока она осторожно, лёгкими касаниями рук, просит её развернуться и к себе прижимает, по спине мокрой гладит, своими с её ногами запутывается и в шею соленую поцелуями тычится - она только её. Она ещё с первого дня, с первого Зайчонка - её была, несмотря на Дударя, несмотря на Ксюшины шипы и осколки, в Соню летящие. - Моя теперь. Поняла, Сонь? - Соня кивает судорожно. - Не уйдёшь? - Нечаева сквозь зубы спрашивает и только ногтями в кожу вонзается, чтобы не смела, чтобы не ушла. она ведь бросить её не сможет, правда? потому что ксюша отпустить не сможет. Прямо, как люди нормальные обычно разговаривают, она попросить остаться - боится, она таких слов не говорит, она вообще слова не любит, действия и поступки предпочитая, поэтому только спрашивает с какой-то ужасной надеждой в голосе. - Не уйду. - Не менее, чем у Нечаевой, отчаянно выходит. Ксюша в ответ плачет - скупо, мельком, прячет лицо ей в шею. Слезы огибают скулы.