Роскошь быть известным

В абсолютной темноте кабинета Айзавы, лишенного окон и едва соответствующего нормам, только что закончился показ видеодоказательств нападения Тодороки. Острая и интимная форма их развращенности, когда его мучители лизали совокупность страданий Тодороки... То, как каждая мышца в теле мальчика лопнула и сжалась, когда истертые нити его нервов были воспламенены... Просчитанный в каждом затянувшемся усилии агонии — эти ублюдки снова и снова тащили его к краю, держа конец за пределами досягаемости... Этот образ — его ученика без сознания, покинутого и одинокого — настолько запечатлелся в его мысленном взоре, что его подобие словно возникло перед ним в темноте. Все чувства Айзавы притупились и обострились в этот растянутый во времени момент. Его мысли напрягались, пытаясь уловить инстинктивно вскипающую ярость. “Боже мой, почему он выглядел умиротворенным, когда уже был на пределе?“ Он позволил этому случиться. Внутри его разума было поле битвы, где негодование пролило кровь виновности — красные полосы на белой земле. Он позволил этому случиться. В течение следующих пяти секунд Айзава Шота сидел сам с собой в темноте и слушал шум своего компьютера — слабого гудения было недостаточно, чтобы заглушить звук статики, затуманивающий его разум. Эти гребаные... Жестокая и кипящая ярость, которая просочилась сквозь его поры, утихла лишь через целых пять секунд — как раз достаточно для того, чтобы он смог полностью взять под контроль принятие собственных решений. Эти гребаные ублюдки — Они пытали одного из его детей, пока он не потерял сознание – Ослепляющая ярость, которая заглушала все, кроме биения его сердца, умоляла его встать на ноги и найти их — выследить — выследить. Ненасытная, жаждущая крови, которую он чувствовал в темных переулках и на местах преступлений, но никогда в безопасной обстановке этой школы. Его разум снова и снова проигрывал этот последний болезненный всхлип, вырвавшийся из дрожащих губ Тодороки, — его преступление и наказание одновременно. Чувство вины и стыда сдавили горло Айзавы, и из самой глубины его существа — той, которая еще не дала полностью погаснуть долго тлеющим углям его ненависти к себе — пришло послание, от которого он не мог избавиться: “Это случилось с ним во время моего дежурства“ Это было отрицание. Это был гнев. Это был торг. Айзава позволил себе роскошь на мгновение позволить внутреннему столкновению эмоций поглотить его — бурной, неумолимой ярости, которая имела привкус горя, бесконтрольно текущая по его венам. Но этот момент уже был слишком велик для его эгоистичного снисхождения. Уже было потрачено слишком много времени. Он боролся за контроль над своими эмоциями — позже у него будет время обвинить себя во всем, что он захочет, но самобичевание не поможет Тодороки, который нуждался в нем сейчас. («Возможно, это не самая «героическая» или броская причуда, но мы все в любом случае планируем стать героями подполья, и, как ты хорошо знаешь, его причуда, как и многие наши, особенно полезна для допросов». Этот кусок дерьма сказал, как будто он имел какое-то право... «Возможность причинять мучительную боль, не оставляя следов, — невероятно, не правда ли?» Они смеялись над своей победой, когда он вскрикнул от боли в первый раз, и каждый раз после этого. Они хихикали и ворковали над ним, хватая ртом воздух в те редкие и мимолетные секунды, которые ему предоставлялись для передышки. – Мера их милосердия пропорциональна продолжительности их отсрочек–) Переварив свою первоначальную реакцию настолько, чтобы удержаться от того, чтобы броситься вперед и показать этим ублюдкам именно тот урон, который может нанести настоящий подземный герой, Айзава понял, что ему нужно взять себя в руки. Его ученику были причинены ужасные мучения — и этого нельзя было изменить. Ущерб уже был нанесен. Все, что он мог сделать, чтобы искупить свою вину за то, что вообще допустил это, — это собрать воедино каждую разъяренную частичку себя и заняться своей чертовой работой. Чувствуя себя немного более уверенно, он потратил последнюю секунду, чтобы выругать себя за то, что оттащил Бакуго, прежде чем тот успел нанести еще один удар... или десять. Айзава закрыл глаза и сосредоточился, сумев сделать это только благодаря многолетнему профессиональному опыту, позволяющему ему мгновенно фокусировать свое внимание. Во-первых, ситуация: Это было гораздо серьезнее, чем в прошлый раз — они его, черт возьми, пытали — пришлось бы привлечь директора и комиссию... — и тут что-то внутри него дрогнуло — … необходимо проинформировать опекунов. Мысль о том, что придется звонить Тодороки Энджи, пока его сын лежит без сознания на больничной койке, заставила Айзаву зашевелиться. (Герой, который назвал своего сына позорным, когда тот всех спас… Который тащил его, обхватив одной рукой его бицепс, и шипел: «Второе место!») Властный, суровый и предъявляющий невероятно высокие требования стиль воспитания Старателя был разочаровывающим, но неудивительным... но это не означало, что, когда его сына пытали до потери сознания, он не проявит свою родительскую сторону. Во-вторых: Айзава каким-то образом проявил предусмотрительность и переслал запись Незу, прежде чем тот бросился к Бакуго и Мидории. Директор и Всемогущий должны были, по крайней мере, просмотреть видео к настоящему моменту, и вполне возможно, что Хизаши и Немури уже посмотрели его, если они завершили задержание виновных так быстро и эффективно, как он предполагал. Особенно если учесть тот факт, что он сидел здесь в темноте, собираясь с мыслями, дольше, чем ему хотелось бы признать. И вот оно – Его телефон издал сигнал тревоги. Незу: Зайди ко мне в кабинет.

***

Едва Айзава вошел в кабинет Незу, его встретили изможденные, испуганные лица и дрожащие зрачки коллег. Немури и Хизаши выглядели так, будто они закончили смотреть видео вскоре после него — боль и ужас все еще были свежи на их лицах. Ее глаза покраснели от потрясения, а его были широко раскрыты и наполнены горем, и из них все еще капали слезы. Незу и Всемогущий, которые, несомненно, посмотрели видео раньше, чем кто-либо из них, все еще сохраняли обеспокоенное выражение лиц, но с меньшей интенсивностью безумия, поскольку у них было некоторое время, чтобы осмыслить услышанное. Тени омрачили морщины на лице легенды и значительно состарили Тосинори, пока его запавшие глаза искали его. Постоянная улыбка Незу, которая не сходила с его лица даже тогда, когда он применял самые суровые наказания, была скрыта под напряженным, тонким хмурым взглядом. «Извини, Айзава», — температура в комнате словно упала. Он знал этот тон голоса, «У лидера, Като, в телефоне были фотографии». Плохой, очень плохой голос Незу. Сердце Айзавы упало, словно якорь, когда он потянулся за планшетом, который передал ему директор. Эта мрачная гримаса, темная полоса на белом меху лица мужчины были единственным предупреждением о тяжести того, что он сейчас держал в руке. Он закрыл глаза и сделал глубокий вдох, готовясь к происходящему, прежде чем сосредоточиться на открытой галерее. Вот первые две фотографии, самые последние, которые Айзава видел на видео, снятом Сильвер Стриксом, — его бессознательный ученик, с покрасневшим лицом и без сознания, небрежно перекатился на спину, так что пряди его волос разметались по кафельному полу. Он прокрутил страницу вниз и тут же пожалел об этом. Айзава мог бы проживать этот момент снова и снова до бесконечности и никогда не быть готовым к тому, что он вот-вот увидит… На следующей фотографии Тодороки пристально посмотрел на него своими поразительными серо-голубыми глазами, и он пожалел обо всех решениях, которые когда-либо принимал в своей жизни и которые привели его к этому моменту. Волосы мальчика были небрежно перепутаны и растрепаны, взъерошены и спутаны намеренно – по прихоти. На его густых ресницах застыли мокрые капельки, скапливающиеся в уголках глаз; это были слезы, которые еще не вытекли. Тонкая струйка крови вытекла из его носа и размазалась по губам. На снимке видно, что Тодороки лежит на спине на полу класса, опираясь на руки, закинутые за спину. Кто-то сверху схватил его за подбородок и повернул лицо в сторону камеры. Стоя посреди кабинета Незу, уже чувствуя, как от ярости у него трясутся ноги и сжимаются кулаки, Айзава просматривал фотографии, накопившиеся более чем за месяц. Каждое из них столь же мучительно и бессмысленно – преднамеренно – жестоко, как и предыдущее. – где они обнимали его поникшие плечи и насмешливо улыбались ему и камере. – где его глаза были полуприкрыты, и он так явно покачивался на ногах. Они собрались вокруг него и удерживали его на месте. Руки обхватили его запястья и плечи, талию и поясницу. Еще больше рук потянули подол его рубашки вверх к низу ребер, чтобы задокументировать большие синяки, которые покрывали его живот и спину, которые они были достаточно осторожны, чтобы нанести там, где форма могла скрыть. На фотографиях того дня, одного из ранних дней, когда они были на пике своей мощи и менее осторожны, - белая кожа Тодороки вокруг свежих темно-фиолетовых синяков была покрыта чем-то, что выглядело как еще больше синяков - более старые, цвета показывали разные стадии процесса заживления - красные линии исчезающих рваных ран и даже что-то похожее на следы ожогов на его правом боку. Была видна только кожа его середины, и каждый дюйм, казалось, был покрыт перекрывающимися свидетельствами насилия. Неужели все эти раны были получены ими? Откуда еще они могли взяться? Как долго они разбирали мальчика по частям? На многих фотографиях один из его мучителей поворачивал лицо Тодороки к камере, сжимая его щеки или поворачивая подбородок. Через несколько минут лидер обнял мальчика за талию, притянул его к себе на колени и неодобрительно посмотрел на него, словно наказывая ребенка. Тодороки был вялым и не сопротивлялся захвату, но выражение его лица выглядело неловко, даже несмотря на его изнеможение. Каждый набор фотографий означал отдельную встречу, подобную той, которая была записана. Тот факт, что могло быть еще более 30 видеороликов, похожих на тот, который они видели, сломал что-то внутри него. Вся ярость и жажда мести, которые он чувствовал бурлящими в своих жилах в темноте своего кабинета, за последнюю минуту возросли в десять раз и поставили под угрозу ту хрупкую власть, которую он имел над той небольшой частью контроля, которую ему удавалось сохранять. Если бы ужас и отчаяние от кульминации всего, что он только что увидел, не ударили его сознание о стенки черепа, Айзава, возможно, почувствовал бы, как вокруг него поднялся ветер и поднял кончики его нечесаных волос вместе с краями его захватного оружия — верный признак того, что он выпускает в воздух вокруг себя энергию, подпитываемую причудой. Его глаза сверкали пронзительно-красным светом, когда он сжимал последние остатки своей кровожадности между плоскими зубами. «Айзава», Резкий голос Незу прорезал густой туман, который душил его мысли и грозил столкнуть его за край: «Я знаю тебя. Я знаю, о чем ты думаешь». Голос другого был словно брошенная веревка, за которую он мог бы ухватиться, если бы нашел в себе силы протянуть руку. … Он выключился. Затем, тяжело дыша, сделал несколько глубоких и отчаянных вдохов. – сейчас не время, сейчас не время – «Это не твоя вина». Твердое заявление Незу повисло в воздухе между ними – его тон бросал им вызов и бросал вызов тому, что он, со всей своей бесконечной мудростью, определил как истину. Каждый предательский нерв в его теле вспыхнул в несогласии, вспоминая образы, которые были выжжены на сетчатке его глаз, — дрожащие руки Тодороки и слезящиеся глаза. «Мы не можем изменить то, что произошло, но Тодороки нуждается в тебе здесь и сейчас», — настаивал голос Незу — приказ и призыв к действию. Он знал это, он знал это – конечно, он знал это. «Ты никак не мог знать, это очевидно после просмотра видео — молодой Тодороки скрывает свои травмы пугающе хорошо», — предложил Тошинори, слишком щедро. Голос пожилого мужчины все еще был тонким и надтреснутым от усилий сдержать собственный гнев и ужас. «Я должен был знать, это моя работа — знать», — почти сразу же возразил внутренний голос Айзавы. «Шо, они правы», «Хизаши, и ты тоже» — его разум мог согнуться и восстать против всех остальных, но не против человека, который владел его сердцем и спасал его каждую ночь. Его муж безжалостно продолжил: «Тодороки никогда бы не позволил проявиться этим знакам — давайте поблагодарим бога за Бакуго, а со всем остальным мы разберемся позже, но сейчас ты нужен своему ученику». Хизаши был прав. Легкое нажатие, когда он осторожно вынул планшет из рук Айзавы (его пальцы так сильно сжимали экран, что полностью онемели, а он даже не заметил этого), и просунул руку в теперь пустое пространство. Как всегда, этот человек знал, как выпустить сукровицу из самых полых частей своего тела и наполнить их своим непоколебимым присутствием до тех пор, пока они не переполнились. Более крепкое пожатие, на которое он ответил – «Хорошо, давайте приступим, чтобы я мог пойти к своему ученику». Айзава не был полностью заземлен, но он больше не извивался, зависнув в подвешенном состоянии между черным покаянием и белой яростью. Он позволил своей стороне, которая была Сотриголовой, героем и учителем, взять верх, но он собирался приберечь свои раны, чтобы зализать их позже. «И тогда я буду с тобой», — сказал Хизаши, проведя большим пальцем по костяшкам его пальцев. Незу кивнул, видя, что он собрался. «Одно дело — явная жестокость и бесчеловечность, продемонстрированные в этом видео, но есть и другие весьма тревожные вещи, на которые нам необходимо обратить внимание». Айзава согласился и ждал, пока его босс выскажет словами то, что было у всех на уме. «В частности, Тодороки решил пойти на встречу с ними, хотя и знал, что они с ним сделают». С самого начала видео, когда Ред Нейлс высмеивала ребенка за то, что он пришел к ним по собственной воле, а ее партнер издевался над ним за его послушание, они нарисовали непостижимую картину. Каждая пустота в груди Айзавы ныла, когда он вспоминал, как Тодороки сидел в его кабинете несколько месяцев назад и спрашивал его, сделал ли он что-то не так, когда Бакуго набросился на него. Из этого он сделал вывод, что ребенку было трудно определить намерения других или он не понимал, что они имели в виду, когда говорили об этом ему. Но он понятия не имел, что все настолько серьезно. «И еще он скрыл свои травмы, но не подал никаких признаков того, что искал их или просил о помощи». Для Айзавы, который столкнулся с Тодороки Шото, истекавшим кровью из глубоких колотых ран и рваных ран по всему туловищу и рукам (после атаки Шипастого Злодея), и получившим в ответ на свои проблемы «Я в порядке, сенсей», второе заявление Незу не было таким уж неожиданным. Такое же отсутствие удивления было и у Хизаши и Немури, которые выбежали на звук взрыва и обнаружили жестоко избитого Тодороки Шото, которого поддерживал Мидория, хотя всего через несколько секунд ему сломала руку первая группа хулиганов, — а мальчик даже не подал крика о помощи. «Юный Тодороки не реагирует, когда ему самому угрожают или на него нападают, но не колеблясь защищает других...» — заметил Тосинори тихим и несчастным голосом. «Они издевались и унижали его, как только он вошел, но он запротестовал только тогда, когда этот кусок дерьма стал угрожать Мидории», — в ярости выразила свое согласие Немури. Стоявший рядом с ней Хизаши со всем своим сочувствием тихо добавил: «Они манипулировали им и использовали его чувство вины из-за травм, полученных Мидорией во время матча на спортивном фестивале». «Мы все видели, насколько силен Тодороки для ребенка его возраста — он уже давно перерос профессионала в плане мастерства и контроля над причудами... но он не будет использовать эту силу против учеников — даже для того, чтобы защитить себя, или, может быть, особенно для того, чтобы защитить себя», — бесстрастно подытожил Незу, хотя на его лице все еще читалось беспокойство. «Это совершенно неслыханно, что существует такой большой разрыв в грубой силе, умениях и, за неимением лучшего термина, здравом смысле. То, что общеизвестно большинству из нас, для Тодороки является уязвимостью, которую можно легко использовать», — продолжил директор, сформулировав моменты, которые вызывают наибольшее беспокойство. «Это вызывает беспокойство по всем очевидным причинам, и как его учитель Айзава, тебе предстоит поговорить с ним, присматривать за ним и попытаться докопаться до сути». Для Айзавы это было само собой разумеющимся — он не справился со своей обязанностью защитить своего ученика, но он не подведет его после всего, что ему пришлось пережить. Удовлетворенный решимостью, которую он мог прочесть на лице Айзавы, Нэзу подтолкнул их вперед. «Хорошо, Айзава, ты готов увидеть своего ученика? Давайте приведем его сюда для разбора и заверим, что с преступниками разбираются. Нам нужно продолжать двигаться вперед, время имеет решающее значение».

***

Когда Айзава добрался до Тодороки в лазарете, тот совсем не походил на человека, которого пытали до потери сознания менее двух часов назад. На самом деле, опущенные плечи свидетельствовали о том, что он был гораздо более расслаблен, чем должен был быть, особенно на фоне громкого крика Бакуго и коллективного горя остальных его друзей. Когда он сообщил Тодороки, что ему нужно проводить его в кабинет директора, тот кивнул и легко поднялся с койки в лазарете. (Айзава был встречен множеством широко раскрытых, внезапно настороженных взглядов защиты и протеста, на которые ему пришлось выдать свое собственное молчаливое сообщение «отступи». Такие же глаза носили Бакуго, Мидория и, как ни удивительно, Иида.) Тодороки шел рядом с Айзавой, пока они проделали короткий путь в обратном направлении, откуда он пришел. «Сенсей, я что-то не так сделал…» Вот он – небольшой и нерешительный вопрос Тодороки, выдавший его полное непонимание ситуации. Тревога в голосе мальчика заставила его сердце сжаться, но он нисколько не удивился. Конечно, Тодороки подвергнется пыткам, сравнимым с военными преступлениями, а затем его спросят, сделал ли он что-то не так. «Ты не сделал ничего плохого, Тодороки», — твердо, но мягко заверил Айзава, — «но нам нужно поговорить с тобой о причинах, по которым ты потерял сознание». Он внутренне содрогнулся... это, конечно, мягко сказано, но из всех своих предыдущих взаимодействий с мальчиком он знал, что это не поможет подавить его. Голова Тодороки качнулась в двусмысленном кивке. Часть его тела, которая все еще была обожжена и болела на концах, создавала ощущение, будто он ведет мальчика в логово льва. Его более рациональная сторона знала о процедурах и протоколе, и что у его коллег были только самые лучшие намерения, но это не делало более легкой борьбу с яростным желанием защитить, которое, казалось, пробудил в нем Тодороки. Больше всего на свете он хотел, чтобы ребенок чувствовал себя в безопасности и комфорте после всего, что ему пришлось пережить, и наплевать на правила и предписания. Но он знал, что это были следующие шаги, и даже Незу был бессилен против них. Тот факт, что он не мог усадить своего ученика и лучше подготовить его к допросу и разбору полетов, еще больше усугублял бурлящее чувство беспомощности в его желудке. Все, что мог сделать Айзава, — это положить руку на плечо мальчика, напоминая о своем присутствии рядом. – он едва заметно вздрогнул, и его разум согнулся, думая о нежных прикосновениях, которые его мучители наносили тяжелыми руками и намерением причинить боль. Но Тодороки все еще расслаблялся под тяжестью его ладони, и он был благодарен, что мальчик все еще мог найти в себе силы доверять ему на каком-то уровне – Расправив плечи, Айзава плечом распахнул двери кабинета директора.

***

Поскольку Айзава наблюдал за своим учеником, когда они вошли внутрь, он увидел, как двухцветные глаза мальчика быстро скользнули от стены к стене в обоих направлениях. Плечо ребенка, которое до этого было более или менее расслаблено под его ладонью, напряглось, хотя изменение было не столь значительным, чтобы заметить его только глазом. Конечно, Тодороки будет обеспокоен, ведь Директор и ряд учителей (включая Всемогущего, вытянутого во весь рост в своей мускулистой форме) будут ждать его с серьезным видом — в его глазах все еще мелькает тревога, вызванная свидетельством хотя бы малой доли того, что пришлось пережить мальчику. Но этот ребенок из всех людей не смог бы понять, что тьма в их взглядах была направлена от его имени и на него. Айзава сочувственно поморщился и нежно сжал его плечо, но этого жеста было недостаточно, чтобы расслабить напряженные мышцы мальчика. «Тодороки-кун, нам очень жаль просить тебя присоединиться к нам так скоро после того, что тебе пришлось пережить», — начал Незу, его голос был нежным и добрым. Тодороки занял предложенное ему место на офисном диване, а Айзава опустился, чтобы сесть рядом с ним. Остальные учителя пододвинули стулья полукругом вокруг них, пытаясь выглядеть менее устрашающе, чем стоя в полный рост. «Ты знаешь, почему ты здесь, Тодороки-кун?» — спросил Незу мягче, чем когда-либо слышал Айзава. Смущенный всем этим вниманием, обращенным на него, мальчик осторожно взглянул на директора сквозь длинные ресницы. «Это…» — он высунул язык, чтобы облизнуть губы, и замер, и Айзава явно расценил это как проявление нервозности. «Это из-за моих дополнительных занятий с сэмпаем?» Немури слегка вздрогнул, а Хизаши резко вдохнул, поскольку их опасения, что понимание ситуации Тодороки было совершенно необоснованным, подтвердились. Даже Незу едва заметно напрягся – но Айзава заметил небольшую перемену… …и Тодороки тоже. Тодороки, который не мог заметить самых крупных жестов доброй воли или доброты, был остро осознаёт даже самую незначительную потенциально негативную реакцию на своё заявление — «тревожный» было этим словом, и оно так часто использовалось в отношении эксцентричности его ученика, что его смысл казался пустым и невесомым. Серо-голубые глаза расширились, и мальчик слегка отпрянул на месте, сделав неверный вывод из их коллективной реакции. «Я что-то сделал не так, сенсей?» — Айзава уже мог представить, как он спросит. Оставшись без слов, все они беспомощно наблюдали, как что-то похожее на панику появилось в глазах Тодороки — ребенка, который боялся, что дал неправильный ответ на вопрос, на котором его не было, — он начал путаться в словах, пытаясь успокоить какую-то неизвестную границу, которую он пересек. «Извините, я не хотел терять сознание. Я... Обычно я справляюсь с этим, но...» (Немури вздрогнула, при этом одной рукой скрывая расстроенные очертания рта.) Она схватила Хизаши за руку, и они обменялись молчаливыми взглядами, полными ужаса. (Тодороки, чьи глаза теперь были решительно устремлены на пол перед ним, их не видел.) «Нет, юный Тодороки, дело не в этом», — перебил его голос Тошинори, неспособный подобрать слова (артикуляция никогда не была его сильной стороной), но и не в силах больше слушать душераздирающие попытки мальчика оправдать то, что никогда не должно было произойти. Всемогущий, сильный и добрый, двигался по миру с непоколебимым чувством справедливости, совершая потрясающие спасительные операции в самых грандиозных масштабах, и он так растерялся, вспомнив, что некоторые из самых коварных преступлений были пропитаны жестокостью и совершались десятками, а не сотнями. Айзава видел, как пожилой мужчина боролся со своими болезненными вопросами и мучительным замешательством, не в силах смириться с мыслью о мальчике, который не имел ни малейшего представления о том, что его можно спасти. «Мальчик мой, во время этих... уроков твои старшеклассники очень сильно тебя избили, не так ли?» «Да», — просто и без колебаний подтвердил он, вежливо кивнув. Айзава был благодарен своим коллегам за то, что они хотя бы достаточно хорошо изучили обстановку в комнате, чтобы понять: любые реакции шока или ужаса после ответов Тодороки следует подавлять ради спокойствия мальчика, независимо от того, насколько они были оправданы. И все же он увидел, как ответ Тодороки обрушился на них, словно ледяная вода, холодная и резкая, как лед. Ему пришлось бороться с собственной инстинктивной реакцией на короткий, но ясный ответ мальчика. Может быть, они все цеплялись за надежду, что причуда Тодороки каким-то образом имела какой-то температурный эффект, притупляющий боль... или что-то в этом роде. Любое другое объяснение было бы проще, если бы они согласились с мыслью, что его ученик может принять такой уровень боли и мучений и искренне верить, что он получает некую дополнительную подготовку. Но тихое подтверждение Тодороки развеяло их последние надежды. Да, они причинили ему боль, сказали его слова. И да, это было нормально. Первым пришел в себя Незу, ведь недаром он был их начальником. Он сказал: «Тодороки-кун, ты не сделал ничего плохого. Мы думаем, что могут быть некоторые…недоразумения. Позволь мне рассказать тебе, откуда мы пришли, и мы ответим на любые твои вопросы, хорошо?» С выражением лица человека, ожидающего, что другой ботинок упадет, Тодороки медленно кивнул. «Отлично», — ободряюще улыбнулся Незу, — «твои друзья, которые были с тобой, когда ты проснулся в офисе Исцеляющей Девочки, узнали, что тебя травили. Они нашли способ задокументировать это на видео, и теперь у нас есть доказательства». «Теперь мы знаем, что то, что ты стал жертвой, вышло далеко за рамки школьной травли и полностью перешло в преступную сферу — нападения и пытки», — продолжил он. Пока Незу излагал то, что им известно, Айзава использовал периферийное зрение, чтобы следить за Тодороки. В начале года он обнаружил, что мальчика почти невозможно прочитать, но он быстро осознал, насколько экспрессивен Тодороки. Изменения в его языке тела были просто в гораздо меньших масштабах, чем у всех остальных. Но теперь он мог видеть, как расширяются его глаза, как открываются и закрываются его ресницы и как он прикусывает губу. Смятение, беспокойство, опасения. Он мог понять это ясно как день, и поэтому знал, что в голове Тодороки не сложилось никаких цепочек мыслей в результате объяснений Незу. «Само собой разумеется, что все семеро правонарушителей будут немедленно высланы. У нас есть доказательства, чтобы сделать это, и если ты и твоя семья решат выдвинуть обвинения, мы поддержим вас всем сердцем». Это привлекло внимание Тодороки. Он в ужасе вскинул голову и уставился в лицо Незу. «Их исключат?» Почему он звучал испуганно? Незу также уловил неожиданный тон голоса мальчика и замедлился, но остался тверд: «Да, преступления, совершенные против тебя, так далеки от поведения, которого мы ожидаем от наших учеников как будущих героев. Как ты знаешь, у нас в UA политика нулевой терпимости к издевательствам». Затем, немного мягче, в надежде на успокоение: «Ты будешь в безопасности от них. Они больше никогда не смогут причинить тебе вреда, Тодороки-кун». Впервые с тех пор, как он вошел в кабинет директора, выражение лица Тодороки резко изменилось. Глубокий страх промелькнул в его внезапно распахнувшихся двухцветных глазах. «Сэр, пожалуйста, вы не можете, их нельзя исключить». В наступившей тишине можно было легко услышать звук упавшей булавки. Тодороки воспринял их общее, испуганное молчание как признак того, что он недостаточно общается и – «Мне так жаль, я не хотел, чтобы это произошло — это потому, что я недостаточно хорошо понимаю, и поэтому сэмпай-тачи пришлось меня учить. Пожалуйста, не исключайте их! Я — я не могу — » Никто из них, включая его самого, не ожидал такой реакции — они видели, что с ним сделали и как он страдал. Его мольба о пощаде для своих мучителей была далека от воображения, и на мгновение тихие слова Тодороки, окрашенные отчаянием, повисли в воздухе, оставаясь без ответа. «Тодороки-кун, пожалуйста, не извиняйся, ты ничего плохого не сделал. Я в замешательстве, ты не хочешь, чтобы твои обидчики были наказаны за то, что они с тобой сделали?» — осторожно спросил Незу. «Они тренировали меня, вот и все, я... я просто не учусь достаточно быстро, поэтому им приходится работать усерднее», Каждый взрослый в комнате ощутил нарастающую волну тошноты, когда мальчик перед ними шептал ему на ухо слова своих обидчиков, которые они слышали на видео, шипел им на ухо, насмехаясь и снисходительно. Они надеялись, что какая-то часть Тодороки испытает облегчение или удовлетворение, узнав, что те, кто причинил ему такую сильную боль, никогда больше не смогут с ним связаться... но вместо этого бедняга попытался оправдать их действия за свой счет. «Мальчик мой! Ты не можешь думать, что то, что они с тобой сделали, было тренировкой…» Голос Всемогущего прогремел, и в каждом слоге слышалась тоска. Взгляд Тодороки оставался устремленным в пол, и выражение его лица не изменилось, но от внезапной вспышки гнева его плечи едва заметно вздрогнули. Айзаве показалось, что он увидел, как Немури и Тошинори вздрогнули вместе с ним. «Это из-за меня у Ханы-сэмпая и остальных больше нет будущего... Пожалуйста, я не хочу, чтобы это была моя вина, что мечты всех этих сэмпаев тоже разрушены...» Айзава посмотрел на директора, его широко раскрытые, вечно оценивающие глаза окинули комнату взглядом и остановились на нем. Ситуация оказалась более ужасной, чем кто-либо из них мог предсказать. Кивнув, Незу принял решение. «Тодороки-кун, я хочу повторить, твои сэмпаи сталкиваются с последствиями своих собственных действий, и это никоим образом, ни в какой форме не твоя вина. Мне нужно, чтобы ты это услышал, даже если ты сейчас этого не понимаешь. Мы хотели тебя успокоить, но я считаю, что, должно быть, просчитался», — сказал Незу с мягкой окончательностью и признанием события, которое случалось всего несколько раз в жизни его гения. Затем он встал и жестом пригласил остальных учителей следовать за ним, выведя их из оцепенения. «Тошинори, Ямада, Немури — идемте со мной, нам еще многое предстоит сделать. Айзава… ты знаешь, что делать. Позже мы перегруппируемся». Айзава услышал звуки их тяжелых шагов и звук закрывающейся двери, когда они оставили его с его подопечным.

***

Айзава прекрасно понимал, что имел в виду его директор, говоря: «Ты знаешь, что делать». Ему пришлось приложить все усилия, чтобы получить хоть какое-то объяснение тому, как Тодороки отреагировал на все это, и попытаться внушить ему, что то, что он пережил, было не тренировкой, а преступлением (он не мог поверить, что ему вообще пришлось подумать эти слова, но вот они). И, конечно же, ему предстояла неприятная задача — сообщить ему, что его коллеги, вероятно, уже рассказали Старателю о том, что произошло. Эта мысль продолжала наполнять его чувством вины и страха, хотя он не мог точно объяснить, почему, кроме как потому, что ему не нравились примеры воспитания детей в Старателе, которые он видел. Как только коллеги ушли, Тодороки слегка сдулся — позвоночник немного расслабился от жесткой прямоты, и он перестал крепко сжимать руки. Айзава почувствовал, как последние остатки его непреклонной решимости рассеиваются, когда он заметил явные признаки того, что его ученик успокаивается, когда они остаются наедине. Каким-то образом, на каком-то уровне, мальчик чувствовал себя с ним в большей безопасности — и он был полон решимости не делать ничего, что могло бы подорвать это доверие. Реакция Тодороки оставила у них всех ощущение, будто пол вырвали из-под ног. Айзава испытал то же чувство, будто тонет в открытом море, где не видно земли, как и тогда, когда он впервые разговаривал с мальчишкой один на один после того, как Бакуго набросился на него. То же самое тревожное замешательство, которое просочилось в его кожу и удерживало его на месте, пока мир вокруг него качнулся, – то же самое он чувствовал, когда Тодороки с обеспокоенным взглядом спросил его, сделал ли он что-то не так. И кружение всего вокруг него усилилось в десять раз — это не было спонтанной подростковой ревностью, это были коварные, преднамеренные акты пыток, которые происходили на протяжении многих недель. Итак, он начал с того же, с чего и в прошлый раз, с самого начала. «Тодороки, ты сказал, что твой сэмпай просто тренировал тебя?» Мальчик кивнул без колебаний. «Но они причинили вам очень сильную боль». «Это верно…» — легко согласился его ученик, и что-то в сердце Айзавы разбилось, когда он снова это услышал. В растерянности он попытался спросить: «Как это может быть тренировкой, если все, что они делали, это причиняли тебе боль?» «Я не усвоил урок, поэтому мне было больно», — просто заявил мальчик, как будто это имело смысл или было приемлемым заключением, — и боль в груди учителя сгорела от осознания того, что в сознании его ученика это имело смысл. «Мы ведь вместе тренируемся на уроках, не так ли? Ты спарринговался с одноклассниками и использовал свою причуду во время уроков, когда мы хотели попрактиковаться в контроле и отточить свои навыки, верно?» Неуверенный кивок. «Но каково наше первое и главное правило?» Это единственное, чему Айзава и все остальные преподаватели UA обязательно обучали своих учеников до, во время и после каждого упражнения. «... безопасность?» Тодороки прошептал ответ, выглядя неуверенно. «Именно так. Молодец, малыш, ты меня слушал», — Айзава позволил своим губам изогнуться в небольшой, ободряющей улыбке, которой, как он надеялся, будет достаточно. Эффект был мгновенным. Для ребенка, который мог выносить боль и пытки, которые заставили бы тренированных героев немедленно сдаться и никогда не показывать этого на лице, даже самая легкая улыбка и похвала на мгновение ошеломляли его. (Раздирающий душу и мучительно милый узор, который он не мог не заметить.) Глаза Тодороки расширились и быстро заморгали, словно трепетание его ресниц могло помочь ему обработать эти маленькие слова доброты. Легчайший розовый оттенок покрыл верх его скул, а кончики его передних зубов слегка прикусили нижнюю губу. Айзава уже видел это раньше, и он знал, что снова увидит эту версию своего ученика — он позаботится об этом. И, конечно, его все еще беспокоило то, как легко этот парень мог выдержать любое количество сокрушительных атак и отмахнуться от них так же легко, как от дыхания, но при этом оказаться совершенно неспособным ответить на малейший комплимент – Но это выражение лица Тодороки было гораздо лучше, чем агония, стыд и беспомощность, которые он видел в видео. Та часть его души, которая все еще пылала яростью, восстала с отвращением при мысли о том, что эти ублюдки могли смотреть на этого ребенка — очаровательного (да, как угодно, он признает это, Хизаши) и обаятельного без всяких усилий — и хотеть увидеть, как его лицо исказится от боли. «Верно, Тодороки, на каждом уроке, на каждой тренировке мы всегда ставили безопасность на первое место», — продолжил Айзава, даже не пытаясь скрыть нежность в голосе, когда они оставались вдвоем в этом большом офисе. Мальчик был отличным учеником, но ему все еще не хватало чего-то, что могло бы послужить мостиком для установления связи. «Ты мне доверяешь, Тодороки?» Его личная ставка была немедленно вознаграждена. «Да, Айзава-сенсей.» Айзава открыто улыбнулся, и то, как губы Тодороки приоткрылись, а глаза засияли — словно улыбка его учителя была драгоценным даром, и он не мог поверить, что ему позволено смотреть на него, — затронуло струны его сердца в самых разных направлениях. «Я никогда не буду лгать тебе, Тодороки. Я скажу тебе правду, даже если ее будет неприятно слышать, но я не буду лгать тебе. Ты понял?» «Я так думаю, сенсей». Слабый, неуверенный ответ мальчика был не идеальным, но достаточно хорошим. Айзава не был уверен, что это сработает — он не думал, что этот конкретный вид самосознания можно привить за считанные минуты... но с доверием Тодороки он мог, по крайней мере, сделать все возможное, чтобы заложить основу — семя, которое со временем и заботой прорастет и пустит крепкие и непоколебимые корни. «Тогда мне нужно, чтобы ты мне доверял – мне нужно, чтобы ты подумал об уроках в нашем классе и о том, как мы ставим безопасность и благополучие каждого в приоритет. Мы же не причиняем друг другу боль просто потому, что можем, верно?» Глаза Тодороки были прикованы к его взгляду, словно он мог понять, насколько важны были эти слова для его учителя, но взгляд все еще был затуманен от замешательства. Итак, Айзава попробовал снова, перефразировав свой подход в терминах, которые мальчик мог бы лучше понять: «Ты никогда не попытаешься научить Мидорию новому приему, только причиняя ему боль…» «Я... я бы никогда!» Как он и ожидал, голос Тодороки звучал так ужасно и расстроенно при этой мысли. Выражение, мелькнувшее на его лице, было более болезненным из-за воображаемого образа страданий Мидории, созданного его разумом, чем из-за всего, что он когда-либо показывал сам. «Я знаю, что ты никогда этого не сделаешь, потому что ты хороший ребенок и хороший друг», — Айзава продолжал идти, несмотря на боль между ребрами, — «вот почему я хочу, чтобы ты понял: то, что сделал с тобой твой сэмпай, не было тренировкой». «Хорошо…» И тут Тодороки снова растерялся, неуверенно дав ответ, который, как он думал, хотел услышать Айзава. «Позволь мне сказать так... если кто-то что-то делает с тобой, что ты бы не сделал с Мидорией — то это нельзя назвать «обучением» или «уроком». Даже если он не понимал, Тодороки нужно было это услышать... и Айзаве нужно было, чтобы он тоже это услышал. «Ты не сделал абсолютно ничего плохого. И единственные, кого эти ублюдки могут винить в своем исключении, это они сами — это последствия их преступлений и то, что они представляют опасность для других студентов. Это не твоя вина». … «Я вижу, что ты мне не веришь, и это нормально — мы над этим поработаем. Я буду с тобой на каждом шагу», — успокоил его Айзава, не имея ни малейшего представления, что делать с ошеломленным взглядом недоверия и благодарности, который послал ему Тодороки. Мальчик все еще не улавливал всех связей, но, похоже, на тот момент он был на это не способен. Но Тодороки прислушивался к каждому слову, которое исходило из уст Айзавы, так осторожно и с таким желанием угодить и понять — потому что он понимал, что именно этого и хотел от него учитель, — что в его груди расцвели чувства надежды, беспокойства и нежности. Когда фундамент был заложен, оставалось только донести послание до людей. Фактическая правда, которая привела их всех туда. «Тодороки, старшеклассники завидовали тебе и воспользовались твоей добротой и готовностью доверять им как сэмпаям, чтобы пытать тебя и называть это «тренировкой». Небольшая морщинка на бровях мальчика, слегка сошлась вверх и вместе, дала понять Айзаве, что он снова его теряет. «Сенсей, я не понимаю. Почему они должны мне завидовать?» Как и каждое проявление разрушительной невежественности его ученика, это одновременно больше не удивляло его и потрясало до глубины души. Мысли Айзавы запутались, пока он пытался в уме подсчитать, как объяснить Тодороки Шото — невероятно знаменитому, национальному любимцу, сыну героя номер 2 Старателя, с его божественной причудой и божественным лицом, — почему кто-то может ему завидовать. Но прежде чем его разум успел полностью подобрать слова, Проблемные Дети 2 и 3 протянули руку во времени из того, что они обсуждали с Тодороки, когда он проснулся, и спасли его от внутренних метаний. «Я не совсем понимаю, но... Мидория тоже говорил что-то подобное... Бакуго тоже говорил — ну, он этого не сказал, но именно это имел в виду», — выражение лица мальчика было таким серьезным и задумчивым, даже когда он без усилий разоблачал самого резкого ученика их класса. Большие, яркие глаза его ученика внезапно заморгали, «А теперь вы говорите то же самое... так что я... я подумаю об этом и попытаюсь понять». Тодороки был настолько серьезен, что Айзава не сомневался, что если мальчик скажет, что сделает что-то, он подойдет к этому с той же целеустремленностью, которую он применял ко всему, и этого для него было более чем достаточно. Подтверждение того, что их слова дошли до него, даже если ему все еще не хватало частей и деталей, чтобы сложить их воедино, он слушал и держал их близко к сердцу – может быть, потому, что именно они их произнесли. Айзава был далеко не самым эмоциональным человеком, но после всего увиденного, гнева и шока от того, что эти ублюдки сделали с его учеником, попыток найти ответы в пустоте на каждую непредсказуемую реакцию Тодороки, а теперь и согревающего душу зрелища мальчика, который так старается ради своих друзей и учителя… – нужно быть совершенно бессердечным, чтобы не тронуться этим. «Это все, о чем я прошу тебя, малыш», — он улыбнулся так мягко и искренне, что даже Хизаши ахнул бы, если бы все еще был в комнате. Не задумываясь, он протянул руку и нежно положил ее на мягкую голову Тодороки, слегка похлопав его в знак похвалы. – и тут он вспомнил, как этот седой придурок насмешливо провел пальцами по волосам мальчика, одновременно уничижительно шипя ему на ухо – Айзава на секунду испугался, что совершил ошибку. Но он не осмелился отдернуть руку, чтобы Тодороки не подумал, что он сделал что-то не так. Оказалось, что ему не о чем было беспокоиться. Тодороки мог легко принять намерения других, желающих причинить ему боль, но он не скрывал, что они хотели причинить ему боль. Доверие, которое он испытывал к Айзаве, и то, как он мог расслабиться в его присутствии, означало, что он знал, что учитель не причинит ему вреда. Поэтому, хотя поначалу он напрягся от незнакомого прикосновения, его разум позволил ему опереться на руку Айзавы, осознав, где он находится и с кем находится. Глаза Тодороки округлились, когда он посмотрел на него из-под прядей волос, и на них отразился тот же мягкий взгляд, который он впервые увидел у мальчика, когда Всемогущий обнял его. Этот момент был настолько драгоценным — мальчик, которого так часто и сильно ранили, что он должен был бы огрызаться и зализывать свои раны, как раненое животное, наклонился к нему, словно боялся, что он его упустит. Тогда Айзаву охватило яростное желание защитить, и он был бессилен что-либо сделать, кроме как раздуть это пламя, взъерошив волосы своего ученика и послав ему еще одну улыбку, такую ласковую, что это удивило их обоих.

***

«Есть еще кое-что, Тодороки», — неохотно протянул Айзава, он бы отдал все, чтобы не нарушать тот небольшой покой, который установился между ними, — но он также не позволит, чтобы Тодороки был ошеломлен. «В связи с характером преступлений, совершенных против тебя, и тем, что ты несовершеннолетний, UA и Незу обязаны сообщить об этом твоему отцу. Все доказательства будут переданы ему для оказания помощи, если вы решите выдвинуть обвинения». Эффект был мгновенным. Непробиваемая стена льда и стали сомкнулась за глазами мальчика при этой новости. Любая легкость, которую Айзаве удалось придать его выражению лица, мгновенно превратилась в пустое безразличие. Наблюдать эти изменения в реальном времени было невероятно тревожно. «...» «Когда Незу и другие учителя ушли, они, вероятно, начали процесс обращения к Старателю», — сообщил Айзава со всем энтузиазмом невольного палача. «...Я понимаю.» Миллион вопросов проносился в голове Айзавы – почему Тодороки замыкался и у него был такой отстраненный взгляд каждый раз, когда упоминался или находился рядом его отец? Что именно это значило в контексте всего остального, что он узнал в тот день? То, как Тодороки принимал побои от старшеклассников, когда они маскировали свои мучения под «обучение…» Неоспоримое знание того, что мальчик откуда-то научился такому поведению – (Той ночью Айзава лежал в постели, а рядом с ним был обеспокоенный Хизаши. Он хмурил брови и снова и снова проигрывал тот момент, когда язык тела Тодороки менялся. И даже во сне он не смог бы прийти ни к какому другому выводу — что в тот момент, когда Тодороки услышал, что его отец встревожен, эмоция, которую он когда-либо видел в глазах мальчика, вспыхнула, а затем снова сменилась пассивностью. Айзава не видел подобных эмоций, когда мальчик стоял между своими одноклассниками и разъяренным злодеем посреди оживленной улицы Мустафу. Ни во время атаки на USJ, когда он отстоял свою позицию против дюжины злодеев и чудовища, призванного победить Героя номер один. Он не видел этого во время всего неизбежного видео, даже зная, какая боль его ожидает. Айзава лежал в постели и был уверен — в тот момент, когда он заговорил о Старателе, на долю секунды он увидел что-то похожее на страх в глазах своего ученика.) Стук в дверь. «Сотриголова-сенсей», — раздался пронзительный, высокий голос (по иронии судьбы) похожего на мышь помощника Незу, — «Незу-сенсей попросил меня забрать вас и Тодороки-куна, так как его отец прибыл в кампус». Тодороки машинально встал рядом с ним, и Айзава сделал то же самое; ни один из них не был в состоянии бороться с неизбежным. «Старатель-сан только что прибыл сюда и привел с собой целую армию дорогих на вид адвокатов», — прошептал ему помощник, когда они втроем направились к входу в здание. «Он требует провести внеплановую встречу со всеми преступниками и их опекунами». Они находились достаточно близко в пустом коридоре, и Айзава понял, что его ученик услышал новость, но выражение лица мальчика осталось неизменным — застывшее безразличие, которое ничего не выдавало. Айзава отчаянно жалел, что у них не было больше времени. Но все знали, что Герой Номер 2 — это сила, с которой нельзя было считаться, и что как только его имя было упомянуто, на остальных легла ответственность за выполнение графика Старателя. Айзава подумал, что Тодороки, вероятно, знал это лучше, чем кто-либо другой. Поэтому он ничего не мог сделать, когда они завернули за угол и приблизились к огромной фигуре, возвышавшейся в конце коридора. Старатель был вытянут в полный рост и полностью пылал. Взгляд на лице мужчины был суровым и явно разъяренным. За ним шли по меньшей мере дюжина холеных, грозного вида адвокатов, одетых в строгие костюмы и создававших непроницаемую тень. В тот момент, когда горящие глаза отца остановились на Тодороки, губы мужчины скривились в такой презрительной и отвратительной усмешке, что Айзаве пришлось сдержаться, чтобы не отпрянуть. Однако его блудный сын не сделал ничего, кроме как сделал глубокий вдох и стал ждать. «Шото! Иди сюда сейчас же», — команда заполнила пространство вокруг них и не оставила места для посредничества в споре. Тодороки повернулся к нему и быстро прошептал тихо: «Спасибо, сенсей», прежде чем послушно занять свое место рядом с отцом. Не удостоив ни Айзаву, ни его сына вторым взглядом, Старатель продолжил свой путь по коридору, ведущему к конференц-залам, с осанкой и уверенностью человека, который знает, что окружающим не остается ничего другого, кроме как последовать за ним. И впервые за этот вечер с тех пор, как он сидел в темноте своего кабинета и пытался справиться со своей яростью, чтобы держать себя в руках, Айзава был один. Тодороки оказался под притяжением своего отца, а помощник Незу помчался на поиски своего босса. И это оставило Айзаву наедине со своими мыслями, борющимся с чувством, что он сделал недостаточно. Видя реакцию Тодороки на все это, каждый кусочек насилия, который он не понимал, был пазлом, наложенным на пазл. Они были разбросаны в его сознании, подразумевая десятки значений, которые он пока не мог выстроить в ряд. Но, без сомнения, видео, доказательства, все, что перенес его ученик, — все это изменило. Мальчик, который был способен вызвать на губах Айзавы едва заметную улыбку, когда тот каждое утро приветствовал Бакуго, каждый день подвергался самым жестоким и ужасающим страданиям, а на следующий день возвращался, предлагая то же самое драгоценное приветствие. Чем больше времени Айзава проводил рядом с Тодороки, тем меньше смысла он осознавал. Тодороки оказался совсем не таким, как он ожидал, и продолжал игнорировать его ожидания на каждом шагу. Мальчик был добрым и мягким... он был хорошим ... и он так старался улучшить свое взаимодействие с одноклассниками... и каким-то образом, пока он продолжал прилагать все усилия для всех остальных, все это происходило. Почему-то никто, кроме Бакуго, этого не заметил. Этот факт заставил его похолодеть до глубины души, и он поблагодарил каждую счастливую звезду за удивительно проницательные навыки наблюдения Бакуго (может быть, и не очень). Как долго эти дети продолжали бы проводить свои мучительные эксперименты над его кротким учеником, если бы он этого не заметил? Айзава справился бы лучше — другого варианта для движения вперед не было. Этот день недвусмысленно показал ему, что, хотя Тодороки Шото, несомненно, был его сильнейшим учеником с точки зрения боевых навыков, он был невинен и готов доверять по-детски, что было пугающе легко для тех, у кого были злые намерения. Из предыдущих инцидентов (нападение злодея, издевательства Ханадзаки) он знал, что мальчик не относился к себе так же, как к другим, — он без колебаний жертвовал собой, чтобы защитить других, не желал поднять руку на других учеников, несмотря на нападения. Но он не знал, что отсутствие у Тодороки инстинкта самосохранения дошло до того, что он ежедневно отправлялся в место, где, как он знал, его будут унижать и подвергать невообразимым мучениям... потому что его нападавшие убедили его, что он этого заслужил. Это был особый случай, с которым Айзава никогда раньше не сталкивался, но он знал, что ему придется найти в себе силы принять вызов. Теперь, как никогда, он был полон решимости не спускать глаз с Тодороки — парень, очевидно, понятия не имел, как просить о помощи, или даже не имел, что он вообще может это сделать. Все это произвело на Айзаву впечатление, насколько мальчику действительно нужен кто-то, кто будет заботиться о нем так, как остальные его сверстники уже умели делать это сами. И он был его учителем, это была его работа — он больше не подведет Тодороки