Кушать подано

      Кабру не раз заявлял, что Его Величество уже достаточно солиден, чтобы отрастить усы с бородой и накидывать на плечи мантию из более благородной шкуры, нежели волчьей, — Лайос на такие слова небрежно отмахивался, из года в год продолжал закутываться в привычный мех со сцепленной под яремной веной пастью и вычищать лицо до блестящей гладкости, не доверяя это дело даже опытному брадобрею. Лайос не имел желания носить щетину, как и не видел в ней смысла; на нём не было ни морщинки, которую бы стоило скрывать бородой, однако в глазах и под глазами уже проявлялись признаки убывающей молодости. Кабру, напротив, сочился юношеской энергией и очаровывал весь королевский двор своей прелестной улыбкой, хотя первые трещинки уже пошли по его лбу и уголкам век — те самые гусиные лапки, что разбегаются при ухмылке и прищуре.       — Кушать подано! Гусиные лапки, чесночный хлеб, отварное мясо кролика… — Названия блюд, поданых в один день к королевскому столу, у Лайоса вызвали лишь скуку и недоумение, и недовольные ноты предательски прозвучали в его голосе.       — Ты ожидал что-то ещё?       Марсиль не притронулась к приборам, пока Лайос сам не взялся за нож — он сразу же принялся отделять мясо тушки от сваренных вместе с ней внутренностей, — и только тогда она присоединилась к трапезе. Вечно молодая Марсиль с возрастом стала только краше, и неясно было, дело ли в её долгожданной зрелости или в том, что её нарядные платья с собранными волосами открывали соблазнительный вид на ключицы и плечи.       — Да?..       Лайос надеялся на то, что скудость ужина оправдается его продолжительностью, но вид придворных ясно давал понять, что всё, что Лайос видел на столе, — это в целом всё, что есть. Он нервно покривил губы и произнёс:       — У нас опустела казна?       — С казной всё в порядке, милорд, — учтиво улыбнулся Кабру, подливая в свой кубок кислого вина, которое Лайосу после первого глотка захотелось запить водой.       — У нас заболел повар?       — Нет, нет, он в полном здравии, Вашество!       — Тогда где нормальная еда?       Орчий вождь закивал в поддержку, но предпочёл не встревать в разговор. — Иногда нужно есть что-то попроще, — ответила Марсиль с напевом, подцепила овощи вилкой и обмочила их в жирном мясном бульоне. — А, это была твоя идея, Марсиль? — Моя, — отозвался Кабру. — Можешь даже не объяснять, в чём дело, — вздохнул Лайос и выложил на свою тарелку кроличью печень. Он постоянно видел в отражении зеркал, серебряных подносов и своих старых доспехов уже не себя прежнего, а изрядно потолстевшего мужчину средних лет, с наличием которого он, впрочем, успел смириться. За доспехи было особенно горестно: иногда Лайос хотел предаться воспоминаниям о былых временах жажды к жизни и голода по приключениям, но он никоим образом не мог облачиться в эту броню, поэтому она осталась лишь пустым монументом.       За столом начал канючить молодой принц — Марсиль принялась вытирать его щёки и подбородок платком, сопровождая это назидательной руганью; происходящая возня прервала Лайоса от ностальгического видения. Он, как отец, должен был сказать что-то нравоучительное об этикете и правилах поведения за столом, но не мог произнести и слова, думая о том, что сегодняшние блюда не только по обыкновению не насытили бы его, но и не принесли особого удовольствия. Блюда были слишком обычные. Смотря на сына, Лайос сам ощущал себя капризным ребёнком, который не получил то, что захотел, однако он понятия не имел, что именно было его желанием и что вызывало в нём эту ужасную неудовлетворённость. — Я наелся.       Подобное заявление от Пожирателя всего сущего было весьма неожиданным: никогда не было такого, чтобы он закончил приём пищи так рано. Он встал из-за стола, звучно скрипнув стулом, и отправился восвояси, пока гости суетились и решали, что делать, а ребёнок ныл, что морковь на его вкус слишком горькая.       Лайос испытывал беспрерывный голод уже многие годы, мучился со сном от ощущения пустого желудка и просыпался с тем же сосущим под ложечкой чувством.       В другое утро ему довелось брить лицо. От задумчивости он дрогнул рукой и прошёлся лезвием аккурат возле губы. Из раны потекла красная струйка, которую Лайос смазал пальцами, — подумаешь, кто не резался время от времени? — а затем по наитию положил их за щеку. Капля крови, сладко-солёная и красная, как спелое яблоко, отчего-то показалась сытнее и изысканнее сотен блюд, что Лайос пробовал, и на мгновение это его испугало.       Он принял решение отпустить бороду. Демонический аппетит говорил ему снова приложиться губами к какой-нибудь ране; Лайос держался, но от нервов искусал пальцы так, что засохшая кровь каймой покрыла ногти и кожу вокруг.       «Иногда я боюсь, что могу перейти границу. Но я бы себя не простил, если бы нанёс кому-то вред, я не такой…— Лайос говорил это, зажимая зубами костяшку пальцев. Ему не хотелось рассказывать это Фалин, но пришлось. — Сохранишь это в тайне?»       «Пока что единственный, кому ты приносишь вред, это ты сам».       Лайос был с этим согласен, но ничего не мог поделать. Фалин приходила к нему, дула на пальцы и шептала на них исцеляющие заклятья, а он зарывал их в белые перья на её шее, пока обнимал. Однажды он уже ел саму Фалин, и она была вкусна, но она не была сравнима с тем, каким вкусным Лайос показался сам себе в определённый момент. Это было похоже на постепенное схождение с ума — кто с головой на плечах мог бы думать о том, как отрубить фалангу со своей пухлой, наетой руки и разгрызть её коренными зубами?       Пожиратель держался от того, чтобы не съесть самого себя. Эта навязчивая мысль преследовала его в тронном зале, за обеденным столом и в собственной постели; иногда он не отходил от своих приближённых, словно чувствуя обретение контроля над собой в чьём-то присутствии, но при возвращении в одиночество Лайос продолжал думать о том, какой он изнутри.       В особо тяжёлые приступы он думал о том, как бы себя вспороть, выпотрошить, навсегда избавиться от демонического голода и кажущегося бездонным пищевода, от покрывшего органы жира и от чувства вины перед собой и остальными из-за того, кем он стал. — Марсиль, умоляю тебя, скажи, что это лишь подземелье посылает кошмарные грёзы. Или это ещё одна грань проклятия?.. — Отнюдь.       Марсиль говорила о своём неведении и продолжала повторять это неоднократно. — Держите, Вашество, перекусите, — Марсиль подкинула яблоко в руки Лайоса, и тот словил его, повертев под светом; яблоко наливное, с блестящей гладкой кожурой, выглядело сносным.       Лайос достал припрятанный в сапоге нож и разрезал плод надвое, одну половину отдав подруге; сердцевина его яблока напомнила ему то, как почки лежат вдоль поясницы. Он предпочёл не высказывать эту мысль вслух и с хрустом впился зубами, съедая вместе с фруктом косточки. — И давно ты так? — Марсиль поддела выпавшее из ветвей яблоко носком туфли. — Почему мне не сказал сразу, что мучишься? Почему я должна была узнать это от Кабру и Фалин?       — Тьфу, сплетницы, — Лайос пожал плечами, напуская равнодушный вид, хотя пренебрежение его просьбой не раскрывать тайну задело его; впрочем, Кабру был известен своей наклонностью лезть в чужие жизни, и другого от него не стоило ожидать. — Это моё дело, что и кому говорить. — И мне ты говорить не хочешь? Откуда такое недоверие?       Лайос пригладил отросшую поверх маленького шрама щетину. — Я даже самому себе не доверяю, Марсиль, помилуй!       Будто бы повторяя жест Лайоса, она потёрла оголённое плечо и отвела взгляд. Лайос уставился на Марсиль в нерешительном ожидании, а затем перевёл внимание на землю под ногами.       Упавшее яблоко, покрытое царапинами и неприглядными вмятинами, всё это время лежало аккурат возле его сапога, и из него, извиваясь, выглянул навстречу воздуху червь. Лайос не смог сдержаться, склонился, чтобы поднять плод, и сделал укус. На лице Марсиль отобразилась неприязнь. — Ты сам наслал на себя это бремя, Лайос, помнишь? Тот покорно кивнул. Червь был проглочен вместе со спелой сладостью яблока; пока Лайос продолжал есть, он протянул чернокнижнице рукоять ножа. — Будь добра, избавь меня от него. — Ни за что. Не мне решать, когда тебя заберёт Смерть — только ей. — Тогда я решу за неё. Вот моё желание.