Сон, в котором ты

Над головой шумит листва, а может кровь в ушах от бесконечной усталости. Или, может, бессчетное количество устройств в лаборатории. Он знает, что когда он откроет глаза, то там будет густая крона дерева. Яркая и сочная. Насыщенно изумрудного цвета. С редкими проблесками желтого света. Он высвечивает изумруд до лаймовых долек. Нарисовать листву перед глазами было легко. Ведь сон этот приходит уже даже не в сотый раз. Теплая ладонь откидывает пушистую челку, зачесывая ее, и остаётся там. Он открывает глаза. Янтарь ее глаз искрится весельем. Копна русых волос с мелированными кончиками развевается от легкого ветерка. Дыхание перехватывает, и Джону не хочется больше дышать в принципе. За грудиной тоскливо тянет, и он отводит взгляд от девичьего лица. Да именно такой он ее и запомнил — молодой и веселой, энергичной, и главное живой.  Его милая сестра. Саша. Отныне лишь болезненный осколок в ноющем сердце. Потеря, от которой он до сих пор не может оправиться по-настоящему.  Это было глупо. Он был глупым. И все вокруг было глупым.  — О чём ты думаешь?  Голос взрезает и откидывает шум листьев-крови-механики далеко-далеко прочь. Джон возвращается к горящим омутам.  — О тебе. — Дурашка, я ведь рядом, прямо здесь, с тобой, — ветер налетает снова и подхватывает отдельные прядки.  — Тебя не будет рядом, когда я проснусь, — и это была правда. Саши не будет. Давно уже нет. Люди столько не живут, сколько ее не было. А он, к великому сожалению нескольких реальностей и своему собственному, жил. И это было неправильно. Ее присутствие в его снах тоже неправильно. Мертвые должны лежать спокойно, а не приходить к своим младшим братьям как к себе домой. Но Саша, воплощение удивительного упрямства и желания идти наперекор всем, врывается в его редкие сны и с этим деревом и с ужасающей тягой к жизни. Да, именно такой она и была.  От этих мыслей становится горько. — Неправда. Я всегда рядом, и ты это прекрасно знаешь. Вот расскажи мне лучше, — она задумчиво закусывает губу. — Как дела у твоего друга?  — У моего друга?  — Не строй из себя дурачка, милый. Как поживает Саймон? что Каким образом они пришли к Саймону? Почему призраки такие наглые? От неожиданности над головой смолкает шум. Девушка нежно улыбается и гладит его по голове, ожидая ответа.  — Саша! — щеки резко заливает горячим румянцем совершенно не от того, что она считает Саймона его другом. Весёлый смех хрустальным перезвоном заполняет тишину и возвращает шелест окружения. — Нормально у него все. Как у него могут быть дела, дела как дела, живет, снует рядом со мной и радуется жизни.  Выходит обиженее, чем он хотел. Мироходец скрещивает руки на груди и отворачивается. Будучи головой на коленях Саши сделать это проблематично, но зато явно показывает, как его это задело. Рука выпутывается из русой копны и реакция наступает моментально: Харрис, почти с детским испугом, поворачивается обратно и утыкается головой в чужой живот, обхватив за спину.  — Прости. Я не хотел. Я больше не буду! Мне жаль-  — Тс-с-с, — Джон послушно смолкает на полуслове. — Мой бедный ребенок, как же долго ты был один. Мне так жаль. Не этого я хотела для тебя, ты же знаешь?  О. Он так чертовски хорошо знает это. Саша хотела всегда только лучшего для него. Но она не успела узнать, что лучшим для него всегда была она сама. Милая, милая Саша, самая яркая звезда во Вселенной, а Джон повидал их неисчислимое множество. Хочется выть, но входит только сдавленный скулеж.  Саша была его, до того как другие миры стали принадлежать ему, до того как это имя, Джон Дейви Харрис, стало его. Саша была, когда он еще боялся умирать, был бесконечно наивным — утро безоблачное и теплый свет. Но утро стекает в болезненно горячий полдень, и однажды, горе, как раскаленная волна, затопила маленького мироходца. Саша умерла. Тогда уже Джон не был с ней. Джона даже не было в их родном мире. А самое страшное: он ничего перед этим не почувствовал. Никакого дурного предчувствия холодом в желудке, не было желания вернутся поскорее обратно. Это просто случилось. Уродливо и грубо, до смешного банально — ужасная авария. Много живых, мало раненых, еще меньше мертвых, и среди них она.  Боль, освирепев в своей агонии, скрала и смазала воспоминания после похорон где-то на пол года. Возможно несколько мирков захлебнулись в его горе: горели ярко и недостаточно сильно.  Но Луна диктует отлив и беспамятство, подобно волнам, сходит, обнажая измученную душу в растерянности.  Саша не учила разрушать, все ее уроки о честности и безграничной доброте. Джон облажался, да? Учиться дышать без боли неоправданно тяжело, также как засыпать без стыда и ужаса, а просыпаться без вины. И на это необходимо время. А потом ему исполняется 23. Столько же было, и теперь навсегда останется, Саше. Эта мысль неприятно пронзает осознанием. Они теперь одного возраста и это неправильно. Неправильность спустя долгое время, когда его жизнь перевалила за пару сотен лет — невообразимость для простых людей и ничто для таких как он, стала ощущаться привычно, хоть и горче.  Пока однажды в русую головешку не пришла простая, но верная мысль: вне зависимости от возраста самого мироходца, Саша навсегда останется его старшей сестрой. И от этого стало легче.  Жизнь побежала неумолимо быстро. Вспышка перекидывала его из мира в мир, пока его не закинуло в Хэнфорт. И это оказалось чудесным местом для многих его исследований и создания масштабнейшего из его проектов. Но с возможностями пришли и сны: дерево с раскидистой кроной и блудный призрак его сестры.  Он думал что сошел с ума. Возможно, это было не так далеко от правды.  — Ты главное не расстраивайся сильно, — голос ее мягкий-мягкий, как кошачья поступь, — но расстраивайся, но не сильно, ты же меня все-таки любишь. Жалко конечно, что твои сны такие редкие и короткие, глядишь встречались бы чаще. — О нет-нет-нет! Слышал, что излишние контактирование с неупокоенными душами вредно для ментального здоровья.  Горечь встречи разбавляется смехом, перезвон капели и журчание ручья, сглаживающим острые углы. Он все-таки действительно ее любит. Но время не стоит на месте и пора просыпаться, хрупкая явь сна смазывается, и мироходец проваливается в графитовую черноту. Окружающий шум приобретает отчетливый механический гул, и дерево теряет листву до их следующей встречи. Джон открывает глаза. Конечности противно ныли: он уснул за столом на сложенных руках. На плечах приятной тяжестью находится розовый пиджак. Саймон. Холодным носом пройтись по мягкой ткани и втянуть чужой парфюм — терпкая сладость.  — Проснулся? А я говорил, что ты заснешь тут, но не-ет, «Я не засну за столом, мне надо работать!» — мужчина подходит и со вздохом ставит кружку с чаем прямо перед носом. Дымится, горячий и с яркой долькой лимона. — Для гения, Джон, ты удивительно не способен о себе позаботиться, знаешь ли. — М-м, для этого у меня есть ты? Ты всегда заботишься обо мне.  Мироходец со стоном поднимается и болезненно морщится от простреливающей болью шеи. Небрежно оправить пиджак на плечах — от сна тяжело полностью отойти, уж слишком эмоционально изматывающим он был. Изумрудные глаза пристально следят за каждым жестом и подмечают ужимки. Поглаживая бороду, Солус делает мысленную пометку — в следующий раз надо просто переложить на диван.  Глупый мироходец, не слушает, а потом страдает. Слабо потянуть за один из концов клетчатой банданы, молчаливо спрашивая разрешения, и ответ такой же бессловный — Харрис сам стягивает ткань и выпрямляется, ожидая. Горячие руки ложатся на светлую шею так правильно, и огладив, сжимают. Массаж расслабляет затекшие мышцы и временно отгоняет шумный вихрь мыслей.  — Не вижу ошибки в расчетах, ничего не сходится, — бесцветное признание в никуда — свалившаяся на плечи усталость от долгой работы. Черт бы побрал эти параллельные вселенные. — Тебе нужно больше отдыхать. Ты все еще человек, Джон, даже не смотря на все твои невероятные способности, — за него искренне волнуются, как это мило. — Прогуляемся?