Избранник ослеплённого сострадания

За дверью библиотеки пульсировала непроглядная темнота – выползала медленной волной из проёма и вмешивалась в слепую мглу, не давая никакого шанса и без того почти отсутствующему зрению. Прищуриться – и рассмотреть очертания двери; вытянуться вперёд и не увидеть совсем ничего: ещё одно непознанное цеплялось за разум Карпаччо, заставляя нетерпеливым взглядом метаться по стенам и смотреть изредка через плечо: когда же отец закончит свои важные приготовления и обучит его… хоть чему-нибудь? Скрип половиц раздался за спиной в тот миг, когда Карпаччо шагнул было на порог библиотеки, заинтересованный туманными очертаниями чего-то, похожего не на книжный шкаф или зеркало в фигурной раме – а, казалось, на… человека? Или статую, изваяние по форме человека – но почему она тогда здесь, а не в гостиной или родительской спальне?.. – Приятно видеть, что терпением ты не обделён, – благосклонно, почти что с нежностью заметил отец, плавно опустив перебинтованную ладонь на спину Карпаччо. Он исчез в темноте, отбрасывая вместо тени визгливые отзвуки размеренных шагов. Карпаччо, промедлив, зашёл следом, уже на свет, вычерчивающий громоздкие старинные шкафы с книгами в тиснёных кожаных переплётах, обрамления больших зеркал, витые кресла и почему-то грубый холщовый манекен, кое-где порванный так, что из прорех торчала неаккуратными комьями старая свалявшаяся вата. Некрасивый, громоздкий, даже в углу изящной библиотеки он казался лишним и ненужным – Карпаччо даже поморщился почти что брезгливо, но тут же оправился под взглядом отца. – Он мог бы нам пригодиться, будь ты обычным ребёнком, но… сегодня особый случай. Надеюсь, ты понимаешь, почему. – Нет, я… «Ожидал чего угодно, но не этого» «Хотел понять, чего так боятся хулиган, мама и ты» «Услышал от того старшего мальчика слово “больно”, которого не знал раньше» Карпаччо пожал плечами. – Я ни о чём не думал. Я даже не понимаю, чему буду учиться. – Любопытно, – процедил отец, медленно сматывая с левой руки жёсткий тёмный бинт. – Значит, у тебя нет никакого представления о том, кто ты такой, но чему-то учиться ты жаждешь всем сердцем. Шорох перьев словно продолжил его фразу: богиня, вынырнувшая из полосы света, сложила крылья накидкой на дрогнувших плечах Карпаччо. Даже она знала гораздо больше – о кровавых потёках, о вывернутых челюстях, о скорченных в пыли людях, умоляющих о пощаде, об их взглядах, выдающих уродливое почти-сумасшествие. Знала, но не могла рассказать; она молчала, вслед за родителями оберегая его будто бы от самого себя, но ей ведь, великой, ниспосланной небесами, не понять, какое неведение на самом деле тяжёлое и обидное; как другие смотрят, будто на глупого, свысока, как предательски скрывают что-то за бесконечными «не сейчас», «не время», «нужно подождать»… Карпаччо порывисто шагнул вперёд, высвобождаясь из мягких объятий. – Моя магия особенная. Почему люди её боятся? Что я с ними сделал? Отец неспешно подошёл к манекену и вырвал что-то из его грубой тряпичной оболочки. И сколь пристально бы Карпаччо ни приглядывался, он не видел ничего, кроме сгорбленной бирюзовой кляксы. Уверенный силуэт вновь превратился в растрёпанное ветром пугало; он колебался, сомневался в своём решении – а обещал ведь, дал слово, что расскажет… …но всё же выпрямился, придирчиво осмотрел предмет в руке и вернулся к Карпаччо. – Люди боятся твоей магии, потому что она причиняет боль, – медленно, отсрочивая каждое слово, заговорил отец. – Ты, должно быть, слышал, как этот мальчик кричал, видел, как он трясся… и, разумеется, замечал, что на его лице… гм, порвалась кожа. Так ведь? Кожа – порвалась, отошла кусками; затем глаз стал похожим на раздавленный помидор или кусок сырого мяса, такой же влажный, склизкий и гадкий. Карпаччо знал: это называется… – Это называется «раны». Из них течёт кровь, которая пачкает всё красным. Я искал её у себя, но так и не нашёл. – Твоя покровительница не позволит, – вздохнул отец. – Она исцеляет их быстрее, чем те успевают появиться, и забирает всю боль, которую ты мог бы почувствовать и которой мог бы бояться так же, как и люди вокруг. Мог бы почувствовать, но… …когда обломок карандаша вонзался в глаз, ничего не происходило: всего лишь давящее прикосновение и слепая чернота. Когда он опускал пальцы в бурлящую воду в кастрюле, ничего не происходило: мелкие пузырьки надоедливо щекотали запястье. Но каждый раз, когда с другими людьми ничего не происходило, кто-то непременно корчил страшную гримасу, тряс рукой или ногой и кричал – коротко, тихо, протяжно или истошно. Карпаччо всегда считал, что это всего лишь игра, которой его не научили; Карпаччо пытался разузнать её правила, Карпаччо передразнивал родителей или случайных прохожих на улице, пытаясь трястись и кривить лицо, но мама всё время его одёргивала – «Не смей издеваться над людьми, это неприлично». – Но я ничего не сделал, я просто играю. – Это не игра, и с этим не шутят. Отец внимательно смотрел в его лицо, словно пытался отыскать понимание в чуждой любому другому ребёнку бесстрастности; тяжёлый взгляд разрывал туманную завесу и оседал на щеках, задумчиво цепляясь за изломы спиралевидной метки, а меж тонких пальцев нервно поблёскивали искры. – Смотри. Он подошёл на шаг ближе, чтобы Карпаччо сумел рассмотреть крепко сжатый в руке нож – а затем стремительно вонзил стальное лезвие в свободное от бинта запястье; насквозь, чтобы острый металлический зуб пробил кожу, а с острия сорвались вниз тёмные кровавые капли. – Ты испачкал пол, – заметил Карпаччо, бесстрастно взирая на рану, но отец не придал этому совсем никакого значения. – Ты уже понял, что твоя магия изувечила того мальчишку. Он бросил камень в твоё лицо и получил рану, предназначавшуюся тебе, – продолжил он, так же резко выдёргивая нож назад. – Ты пронзил карандашом свой глаз, и магия, всё ещё нацеленная атаковать, сделала с ним то же самое. Связывание плоти, перенаправление – называй так, как считаешь правильным… и если этих ран будет слишком много, человек или любое другое существо умрёт. Карпаччо недоверчиво пожал плечами: это ведь знает даже кто-нибудь очень глупый… это ведь всё само по себе очень глупо? Он как кукле этой, непонятливой, с трухлявой старой ватой в голове, пытается объяснить очевидные вещи. – И что? – он недовольно встряхнул волосами. – Ты ведь сам сказал: умирают от ран… а не от боли. Отец вздохнул – почему-то тяжелее обычного. Потянулся к запястью, чтобы стереть кровавый поток, но вместо этого зачем-то подцепил ногтем вспухшую кромку и потянул в сторону, шире раскрывая кожу. – Боль даёт понять: что-то прямо сейчас разрушает тело. Делает его ближе к смерти, убивает его, уничтожает. Она важна, она помогает найти центр разрушения, но она же может свести с ума, заставить отказаться от самого дорогого… Боль меняет людей за секунду: превращает серьёзную даму в трясущую рукой кричащую чудачку, а хулигана – в умоляющее о пощаде насекомое. Боли боятся, даже если она ещё не пришла; боль – это такая страшная сила?.. Но ты ведь так и не рассказал о самом важном: что же она такое? Размытый взгляд Карпаччо скучающе скользнул по протянутой ему навстречу отцовской руке. Вывернутая изуродованная прореха оказалась не единственной: ближе к сгибу локтя темнели резкие прямые росчерки, выше – тонкие и витиеватые – неаккуратно бугрились, мешаясь между собой в замысловатые узоры, загибаясь крюками и связываясь в узлы. Он задумчиво коснулся пальцами окровавленной кожи, провёл по раскрытым лоскутам и… «Что же она такое? Ты ведь знаешь ответ – так почему не говоришь, хотя обещал?» …со всей возможной силой надавил обеими ладонями, складывая тёмные кромки, возвращая их назад – «я ведь не разрушаю, я пытаюсь сделать как было, а значит, ты не должен ничего почувствовать». – Ты всё правильно понимаешь… – словно мысли прочитав, усмехнулся отец. – Избавиться от пореза у тебя не получится, потому что ты не целитель и не бог. Сейчас ты всего лишь давишь силой на разрушенную часть тела. Это тоже – боль. Иногда почти что нестерпимая. «Нестерпимая?» Маленькие пальцы замерли на рваном изломе. «Почти что?» Не целитель и не бог – значит, кто-то совсем другой? Кто-то, кто делает раны больнее и выпускает кровь – вот же: у него получается, не магией, но собственной рукой, и липкой черноты на отцовском запястье становится только больше, но... – Разве ты сам совсем ничего не чувствуешь? – разочарованно протянул Карпаччо, глядя в неизменно спокойное лицо. – Другие кричат, а ты… нет. – А ты хочешь, чтобы я закричал? – Ты обещал всё мне рассказать. То ли от детской обиды, то ли в противостояние – кромки маленьких тонких ногтей хищно впились в растерзанный порез; и всего секунды, всего одного короткого мгновения хватило, чтобы издевательски стойкий силуэт, укутанный в бирюзовые одежды, встрепенулся и с яростным шипением вывернулся из детской хватки, отступая назад – и чтобы иссушенный кровавый взгляд Карпаччо озарился торжествующей яркой искрой. – Ты можешь! – широкая улыбка задрожала на губах. – Ты дёрнулся, значит, тебе больно! Расскажи мне, какая она? На что она похожа? Испачканные пальцы зашарили по карманам в поисках любимой тетради и обломанного карандаша; даже богиня появилась за спиной, чтобы отодвинуть упавшие на лицо непослушные пряди – наконец-то тайна будет разгадана, наконец-то он поймёт, что чувствуют люди, даже такие могущественные, как отец… …но вместо ответа тот молча поднёс нож к щеке Карпаччо и одним движением прочертил линию от скулы к подбородку. – На что было похоже это? Никаких ответов. Снова. – Ты просто ко мне прикоснулся. Ни на что не похоже, – раздражённо отозвался Карпаччо. – Если ты не знаешь сам… Нет, это невозможно. Он ведь только что отступил, дёрнулся, сбежал; он ведь только что показал, что боль может сделать с человеком вроде него… это же какая-то нелепость, это же почти смешно: разве есть на свете вещи, которые всезнающий взрослый не может объяснить собственному ребёнку? Отец покачал головой. Он избегал прямого взгляда; он смотрел на распухшую рану, медленно и будто бы нерешительно пытаясь снова её забинтовать; он долго-долго не хотел ничего говорить, исторгая вместо слов шумное хриплое дыхание – но отыскал слова где-то в складках липкой жёсткой ткани. – Я обещал рассказать тебе о том, что ты способен познать – и я рассказал тебе, что боль может заставить людей потерять рассудок. Сейчас ты не чувствуешь ничего, кроме прикосновений, каким бы острым лезвием тебя ни пытались пронзить, сейчас ты можешь только смотреть на чужую боль; и никакие слова и сравнения не позволят тебе её понять. Хочешь познать её сам – научись идти наперекор своей богине. Это она тебя хранит от мучений, это она сделала так, чтобы тебе ничто не способно было навредить. Я ведь прав? Он кивнул, обращаясь к богине напрямую – и тяжёлые холодные пальцы вдруг легли на плечи Карпаччо, легко, но уверенно их сжимая. – Всё в твоих силах. Становись могущественнее, совладай с божьей волей – я останавливать тебя не стану. Но если однажды ты отыщешь ответ на свой вопрос… клянусь, ты позавидуешь даже этой старой кукле. Карпаччо обернулся было, чтобы смерить злосчастный манекен ещё одним презрительным взглядом, но мраморные руки богини настойчиво удерживали его на месте; врезались под ключицы, не позволяя сдвинуться; вдавливались в плоть… – Я всё равно ничего не чувствую. Оставь меня! Он попытался вывернуться, но и тут потерпел неудачу, запнувшись о собственную ногу и повиснув над полом, удерживаемый недвижными ладонями. – Ты ещё слишком мал, чтобы с ней состязаться, – заметил отец, закрепляя, наконец, на ладони бинт. – Умерь своё упрямство, пока оно не превратилось в пустую злость, сейчас оно тебе не поможет. Прежде чем спорить с её волей, научись хотя бы договариваться. Ты ведь наверняка уже пытался произносить заклинания, но у тебя ничего не получалось. Взбрыкнуть ногами тоже не помогло – богиня, кажется, даже приподняла его ещё выше и не спешила обращать внимания на отчаянные попытки освободиться. Оставалось лишь замереть, глупо болтаясь над полом, и вцепиться в обрывок отцовских слов – у него ведь и вправду ничего не получалось, как бы выверенно и правильно он ни говорил и как бы дотошно ни следовал правилам из гримуаров. Заклинания будто бы отказывались срабатывать; будто бы насмехались и сбегали из-под его палочки прочь – а он подолгу присматривался к своему отражению в зеркале, недоверчиво пересчитывая линии магической метки. – Я двулинейный маг, – с какой-то иррациональной опаской утверждал Карпаччо. – Значит, я сильный маг. – Сильнее многих других, – почти что эхом повторяла из-за спины мама. – Но я не умею произносить заклинания. – Пока не умеешь. …оставалось лишь гневливо сжимать ладони в тонкие острые кулаки. – Это тоже из-за неё? Почему она во всём мне мешает? Не даёт мне чувствовать боль, не даёт колдовать, не даёт ничему учиться! Ты ведь говорил, что это благословение, а больше похоже на проклятье! – Оно так и останется проклятьем, пока ты не научишься контролировать свои силы, – всё так же невозмутимо ответил отец. – Оставь боль в покое и познай хотя бы это. Не захочешь – будешь болтаться в её руках фальшивым магом без единого заклинания. Возразить бы – но память воспроизводила один провал за другим, обматывала разум досадой, точно липкой отвратительной паутиной. Ни произнести заклинания, ни встать обеими ногами на пол – беспомощный, слепой, ненастоящий… – Я не фальшивый, – не своим, глухим от обиды голосом возразил Карпаччо. – Я всему научусь, вот увидишь; я узнаю всё и о заклинаниях, и о боли, которую вы от меня прячете. – Выберись сначала из её рук. Самостоятельно, я тебе в этом не помогу, даже если очень этого захочу. Выбраться?.. Пинаться, вырываться силой было совсем бесполезно – крепкий, как божественное упрямство, мрамор детским усилиям не поддавался. Поговорить с ней – но послушается ли она, если даже говорить все эти годы отказывалась? «Ты же всегда мне помогала. Почему сейчас так со мной обращаешься?» Вместо ответа – шорох крыльев; а холодные пальцы только цепче сжали плечи. «Это потому что я назвал твой дар проклятьем?» Снова шорох. Порывистый, будто бы недовольный – но, кажется, более осмысленный и понятный: да, это потому что… «Прости, я не хотел тебя обидеть» …так его учили говорить маме, которой он пролил на платье ягодный сок, или папе, из чьей книги вырвал страницу, чтобы вложить в свою тетрадку – тем, кто на него обижен или сердит. Может быть, и с богиней получится так же? Он ведь и вправду хотел всего лишь научиться чему-то новому: разве это так плохо? «Я хочу становиться сильнее, и без тебя у меня ничего не получится. Ты не проклятье, а покровитель» Тяжёлые руки неуверенно дрогнули, расслабляясь и медленно опуская Карпаччо на приветственно скрипнувший пол… а затем богиня рассеялась, беззвучно смешалась с белым светом и пыльным воздухом – и исчезла так же стремительно, как и появилась; так же стремительно, как и всегда, но на этот раз он настороженно осмотрелся по сторонам в её поисках: вдруг она всё-таки?.. – Ты её прогнал? – с неожиданным любопытством поинтересовался отец. – Попросил прощения. Она ведь не могла уйти насовсем? Волнение давило – словно мрамор скрюченных пальцев – на плечи и заставляло нервно поглядывать за спину. Неужели он действительно бросил ей вызов? Проиграл ли – или каким-то непостижимым образом победил? Слишком много вопросов для одного странно беспокойного дня, слишком много вопросов, на которые отвечать придётся самому, без чьей-либо помощи. – Хочешь, кое-что подскажу? Снова – будто бы мысли читает, хотя никогда так не умел. – Она не уйдёт, пока ты жив. Не покинет тебя и не ослабит своего влияния. Во всяком случае… я не слышал о том, чтобы боги оставляли своих избранников даже на день или час. Если ты действительно хочешь понять боль, узнать её изнутри… тебе придётся ради этого очень постараться. Как – никому не известно, но… Отец всплеснул руками: на этот раз он действительно и сам был в неведении: даже не подходил ближе, держался на расстоянии, прислонившись спиной к пустому стеллажу, будто бы обдумывал увиденное. Взгляд Карпаччо же затерялся в мутной завесе – больше не в поисках: на сегодня хватит. Становись могущественней. Совладай с божьей волей. Тебе придётся очень постараться. Как будто пытается испугать: но… это ведь не страшно: изучать и стараться. Это не страшно: исписать много-много блокнотов, уговаривать богиню воплотить заклинание, читать гримуары и наблюдать. – Я попробую договориться с ней, как ты и сказал, – произнёс Карпаччо, всё ещё бессмысленно глядя сквозь пустоту. – Может быть, тогда она меня услышит. …показалось ли – но за его спиной раздался короткий, тихий и совершенно точно одобрительный шелест перьев.