Сезон дождей

К концу третьей недели у метеорологов истощился запас подходящих шуток. Ведущие новостных передач начали приглашать учёных, но вместо эпохальных заявлений каждый раз получали обескураженные улыбки и расплывчатые реплики, которые, в переводе на обывательский язык, означали ожидаемое “мы и сами не знаем”. Засушливый сезон не заканчивался.  Природа словно замерла. Голоса птиц и стрекотание насекомых стали тише. Тени – светлее. Дни и ночи слились в затянувшийся зыбкий морок, различающийся лишь яркостью и цветом. Солнце, как чересчур рьяный любовник, душило в объятиях выгорающий мир. Иваизуми терпеливо ждал.  Перетирал дубовую кору, шишки хмеля и прошлогодние ягоды шиповника в старой агатовой ступке, осторожно оглаживая кончиками пальцев щербинки и острые края скола на внешней стороне. Вплетал веточки вереска в пучки лаванды. Заваривал настойки из цветов акации и зверобоя, золотистых листьев гинкго. Разливал янтарную жидкость по прозрачным гранёным флаконам, треть запечатывая воском. Горлышко самого высокого, как шею кавалера, украсила рыжая лента с прилипшей еловой иголкой. Вид рабочего стола вызывал усмешку: — Хоть выкладывай в блог с ведьминской эстетикой. Перед сном он выпивал чашку чая на веранде, наслаждаясь мягким ароматом ночных цветов  и вглядываясь в даже в сумерках рябящий от жара воздух за забором. У калитки упрямым сторожем высился падуб. Невидимые в этот час, его неспелые ягоды терялись среди блестящей зелени. Иваизуми каждый раз оставлял гореть фонарь над входной дверью, возвращаясь в дом. Бросал в деревянную миску на подоконнике лунный камень – их там уже много скопилось: маленьких и крупных, осколков с острыми гранями и сглаженных водой или человеком капель, – и лишь после поднимался наверх. Ступеньки безмолвствовали под его ногами. На грани яви и сна кровать казалась необъятной. Утром, едва выбравшись из-за горизонта, солнце продолжало щедро рассыпать ненасытные лучи, тут же взгрызающиеся во всё на своём пути. Иваизуми равнодушно щурился на их бесплодные попытки пробраться в его обитель. А когда донышко турки покрывалось жемчужинами закипающей воды, добавлял щепотку корицы, соль на кончике ножа и начинал заваривать кофе. Экран телефона загорелся новым сообщением: “Пускай давай!” Иваизуми кинул взгляд в окно: в мареве за калиткой виднелся силуэт. — Входи уж, раз припёрся, — тихие слова повторили текст, и через считанные мгновения дверь распахнулась. — Там же сдохнуть можно! — ввалившийся гость бесцеремонно прошёл на кухню и засунул голову под холодную воду. — Кофе будешь?  Отфыркавшись, Макки посмотрел на поднимающийся над чашкой парок и окатил негодованием: — В отличие от некоторых я не обитаю в этом прохладном раю. — Только наведываешься каждый день. — И проверяю, что ты не зарос мхом, как камни у пруда, — проигнорировав ироничный смешок, он залез в холодильник и с радостным возгласом вынул баночку сока, прильнул к ней щекой и блаженно застонал. — Есть счастье в жизни. Ненадолго воцарилась расслабленная тишина, разбавляемая поскрипыванием деревянной балки под возросшим весом качелей. — Есть новости? Хотя можешь не отвечать, и так понятно, — металл, как бумага, смялся под пальцами. — Со вчера ничего не изменилось. Оба, закинув головы, задумчиво рассматривали выцветшее до светло-голубого небо. — Матсун звонил, говорит, подводные течения повсюду шалят. Ещё не критично, но причины не ясны. С природой что-то странное творится. — Или она не в настроении. — Лучше бы так, а то потом выяснится, что какой-нибудь кретин влез, куда не следовало. Старательно жужжали пчёлы, маленькими занятыми вертолетиками кружа над клумбами. Переговаривались невидимые в кронах деревьев птицы. — Возвращался бы он скорее. И не только, чтобы решить проблему с течениями. Жара уже надоела, — Макки вскинул руку со сложенными в защитном жесте пальцами. — Не надо меня испепелять! Солнце и без твоей помощи вполне справляется. — Матсуну придётся разбираться самому, — тон Иваизуми не допускал возражений. — Никаких новых поручений, пока не проведу полную диагностику. Я должен знать, что он в порядке. — Да что с ним может случиться? Не существует такой… — Его слишком долго нет, а жара не просто “затянулась”. Ты сам сказал: с природой творится что-то странное. Мне это не нравится. — Эй, я тоже за него волнуюсь. Но всё будет хорошо, он скоро вернётся. Иваизуми остался стоять в саду, наблюдая, как ойкает и морщится Макки, пытающийся устроиться в раскалившейся даже в тени машине. Наконец, зарокотал мотор. — В миражах не заблудись, — выставленный в открытое окно средний палец стал ответом на ехидное пожелание. — Его длительное отсутствие на тебя плохо влияет, ты мимикрируешь. Увидимся, Иваааа-чааааан. Модное, отливающее багрянцем спортивное купе сорвалось с места, вздымая клубы пыли. — Придурок, — улыбнулся пустой дороге Иваизуми. Дни продолжали тянуться бесконечной нитью смолы, в которой, беспомощным москитом увязло всё живое. Шелестел листвой падуб. Со стеклянным стуком падали лунные камни. Иваизуми потёр слезящиеся от перенапряжения глаза и обнаружил, что в комнате потемнело. Растерянно посмотрел на часы – девятнадцать минут четвертого – и перевёл взгляд за окно. На улице царил полумрак. Небо заволокло тяжёлыми, почти чёрными тучами, сулящими потоп. Хлопок поблизости заставил вздрогнуть. Застрекотало, будто мелкие предметы встряхнули в банке. Шум стих так же резко, как и начался. Тишина придавила тревожной растерянностью и разлетелась звонким стакатто мелких взрывов.  Осторожно ступая по коридору, Иваизуми миновал кухню, вышел в гостиную и осмотрелся: та выглядела как обычно, вот только… перевёрнутая деревянная миска лежала на полу, а всё вокруг неё в радиусе пары метров было усыпано серебристо блестящей крошкой. Иваизуми сорвался с места. Заскочил в лабораторию, схватил с полки подготовленный флакон и выбежал из дома. Деревья стонали под штормовыми порывами ветра, траву прижало к земле, а лепестки цветов сдирало со стеблей, раскрашивая воздух пёстрыми мечущимися пятнами. Поливочный шланг метался над газоном неиствующим восточным драконом, звеня искорёженными креплениями. В шелесте листвы падуба слышался плач. Не дойдя шага до ограды, Иваизуми остановился. Вплетённые в декоративный забор веточки рябины извивались как рассерженные змеи. Одинокая капля-предвестница упала на уголок губ Иваизуми и скатилась по подбородку. Человек, статуей застывший по ту сторону калитки, поднял голову. Это был и не был Ойкава. Бледный, с заострившимися чертами лица, он казался хрупким и одновременно опасным, как остро заточенное, ядовитое лезвие в нервной нетерпеливой руке. Красные, словно подсвеченные изнутри глаза смотрели сквозь и не узнавали, а по встрепанным волосам пробегали искры разрядов. Пространство вокруг него потрескивало от напряжения. — Ойкава? Взгляд сместился, стал осознаннее, но не теплее. Иваизуми сглотнул и протянул флакон, старательно не касаясь чужой кожи, вложил в заинтересованно подставленную ладонь и отдёрнул пальцы. Полыхнула, рассыпавшись пеплом лента, запахло хвоей. Иваизуми затаил дыхание, опасаясь реакции. Но моргнул и болезненно поморщился уже не чужак, рывком выдернул пробку и залпом выпил содержимое. Шторм взвыл раненным зверем, но,  притянутый невидимой властной рукой, начал заворачиваться воронкой вокруг Ойкавы. Всё ещё огрызаясь и плюясь в разные стороны подхваченным незнамо где мусором, ветер понемногу стихал, медленно, проверяя на прочность хватку на своей глотке и окончательно смирившись лишь четверть часа спустя. Там, где недавно бесновалась стихия, чуть пошатывался потрёпанный Ойкава: в изодранной одежде, со свежими ссадинами на открытых участках тела и порезом на щеке. Подрагивающие пальцы коснулись листвы на перегнувшейся через ограду ветви падуба. С искусанных губ сорвался едва слышный звук.  Больше не полыхающие глаза постепенно возвращались к  своему прирожденному карему, а красный цвет, казалось, перетекал в дерево, окрашивая до того бледные ягоды. Ойкава сделал нетвёрдый шаг вперёд, и калитка послушно распахнулась. Ещё шаг, ещё. Хрустнула под ботинком крупная галька, устилающая дорожку. И с неба обрушился ливень. Иваизуми метнулся навстречу, подхватывая обессилевшее тело, крепко прижал к себе – разжать руки, отпустить… в ближайшее время его не заставила бы никакая сила.  Вода лилась непрекращающимся потоком, прокладывая бурные ручьи, завиваясь бурунами у их ног, вторя несущемуся по венам адреналину. Отгораживая от остального мира. Ойкава пошевелился в объятиях, уткнулся холодным носом в шею над воротом давно уже мокрой насквозь футболки, едва мотнул головой, слепо, как котенок, мазнул губами по щеке. Прижался ещё сильнее, выдыхая на ухо: — Ива-чан, я дома.