Не подъездная романтика

      Руслан типичный подъездный романтик, тяжёлый подросток, который после астрономии в школе с наушниками в ушах идет до табачки, где продают сигары несовершеннолетним. Ах, да, заношенная до дыр олимпийка, уже дырявые спортивки адидас, зато какие-то ебануто ухоженные кроссовки, которые даже спустя полгода ношения — ну вот будто только надел, только купил вообще. Главный атрибут образа — нет, не шапка бини, — недовольное лицо. Собственные друзья боятся Тушенцова, ведь взгляд у него такой… Пронзающий похлеще шпаги для фехтования. Глубокий карий цвет завораживает и пугает, а угрюмый вид добивает. Он никогда не был к кому-либо добр, улыбался настолько редко, что мама помнит его последнюю улыбку только в десять лет. А ему уже вот-вот восемнадцать. Всего две недели осталось…       Почему Тушенцов стоит под окном десятиклассника, который, возможно, вообще спит? А главное почему стоит он в собственный день рождения, но при этом улыбается так, будто наоборот он дома в теплой постели, а его пришли поздравлять на улицу?       Лучше бы Руслан не приходил на помощь классному руководителю. В голову закладывались мысли, что «Тушенцов, посиди с десятым классом, они просто конспект писать будут, но ради дисциплины.» до добра не доведет. Чуйка шатена никогда не подводила, а посещение десятого класса тем более. Нет, вели они себя, на удивление, просто прекрасно, но вот рыжий мальчик на третьей парте… Руслан запомнил все особенности его внешности, сам не знает зачем и почему. Но его голубые глаза, что такие же кристально чистые, как сосульки на крыше школы. Но его созвездия веснушек на щеках и носу. Но его пламенно-рыжие волосы, которые были похожи на птичье гнездо, но выглядели такими мягкими. Но его темно-синий свитшот, что буквально идеально сочетался с глазами и веснушками. Но его пальцы, между которыми он прокручивал ручку. Но его искусанные розовые тонкие губы, которыми он обхватывал колпачок на ручке. Но…       После этого дня Данила начал замечать на своей парте шоколадки из школьного буфета, банки энергетиков, и рыжий думал, что девочки с параллели, а то и с девятого класса, опять начинают свои планы по завоеванию его сердца. Он уже даже выстроил план, как отошьет каждую. Планам сбыться не судьба, ведь один раз Кашин заметил то, чего, кажется, не должен был видеть.       — Эм? Какая из девочек попросила подкинуть? — обращается Даня к шатену, у которого сейчас остановка сердца случится.       — Девочка?.. А. Не скажу, просила анонимно…       Тушенцов трус, хотя раньше им не был. Руслан сам ещё не осознал того, что этот рыжий десятиклассник ему нравится, ибо признать то, что он влюбился — пиши пропало, это же позор. Где это видано, что такие, как шатен, влюбляются в принципе? Это не ауф, это изгнание из стаи кентов, это проеб полный.       Руслан проебался. Он стоит под окном рыжего в двенадцать ночи. Двадцать третье декабря, ему исполнилось восемнадцать. Его друзья стоят под подъездом Руслана с тортом, который должен оказаться у него на лице, с подарками и сигаретами в карманах, алкоголем в рюкзаках. А именинник стоит под окном объекта своей влюбленности и пытается его разбудить сообщениями. Рыжий долго не отвечал, ведь его вырубило так ахуенно, что танком не разбудишь. Вот только проснулся в туалет, а там будто война началась. Он к окну подходит и не знает, как реагировать: на снегу вытоптано кривое «ДАНR». Грамотей херов…       «Руслан, ты больной? Ночью холодно, а ты опять в рваном адике ходишь. С днём рождения, кстати.»

***

      Тушенцов уже со школы выпустился, но все ещё ходит в любой удобный момент под окна рыжего. Зимой Даня почти каждое утро видит то «ДАНR», то нормальное «ДАНЯ». Порой появляется обычное сердце, немного непропорциональное, но на это уже никакого внимания. Данила не очень понимал, что вообще нужно Руслану от него: ходит под окна на снегу топчется что-то, иногда энергетики и пиво нулевку покупает, сигареты стреляет, в подъезды с помощью кодов пускает, чтоб погреться и на крыше посидеть. Ему нравилось такое, ведь именно на одной из крыш они сдружились, очень неплохо, кстати. Шатен очень приятный собеседник, пусть и выглядит устрашающе. Именно после посещения той крыши Кашин не боится его. Именно там он смог увидеть в Руслане нечто… Пусть и не было солнца, но глаза будто светились. Темные, глубокие карие глаза… Такое возможно? Но это было очень красиво, Руслан в принципе сам красивый. Дане очень нравится его профиль, кольцо пирсинга, которое пробили в подъезде спиртом и иголкой для вышивания, вставив сразу кольцо. Заражение крови? Похуй. А вот курящий Руслан — отдельная эстетика. Он так красиво зажимает между пальцами сигарету, а после всегда под углом восемьдесят градусов вверх выдыхает дым.       Как дружеские посиделки на крыше перешли в то, что Тушенцов стоит перед подъездом рыжего с букетом каких-то цветов и разбитым носом? Вроде лето, поскользнуться, как зимой, не мог.       — Руслан, ты же врешь. Я прям вижу, что это следы драки, — обеспокоенно говорит Данила, когда сухими салфетками вытирает подсыхающую кровь. А парень смотрит таким взглядом, будто влюбленным. — Умоляю, не говори мне, что ты снова увязался в драку, когда обещал завязать!       — Да мне похуй, буду биться, — стоит ли признаться, что уже в который раз Тушенцов дерется за честь младшего? Тот смотрит таким невинным, обеспокоенным взглядом… Его голубые глаза сейчас такие детски-чистые, с маленькими слезинками из-за ветра в уголках, что хочется, чтобы юноша заплакал. Заплакал, а Руслан бы сцеловывал эти слезы. — Букет-то примешь?       Кашин цветы замечает, а Руслан обратил внимание на появившийся на щеках румянец. Лёгкий, еле заметный, но есть! Из чужих рук букет забирает и к груди прижимает, выбрасывая окровавленные салфетки в урну у скамейки. Оба знают, что надо бы первый шаг сделать и пойти гулять, как и планировали, но при этом оба стоят и рассматривают чужие глаза. Глаза не врут. Но вот догадки мучают обоих.       — А если я ему не нравлюсь и он делает это для того, чтоб меня не обижать?       — А если я ему не нравлюсь и он делает это для того, чтоб меня не обижать?       Вроде взрослые мальчики — одному восемнадцать, другому семнадцать, — а решительности нет ни у одного. Кареглазый понимает, что долго так продолжаться не может. Ткань шорт мнет, сжимая между пальцами нашивку маленькой надписи адидас с этими полосками, переживает и не знает, что говорить-то. Он не знает что, но что-то надо, ведь как бы ему не нравилась подъездная романтика, но уже заебало. Ему бесспорно нравилось курить вместе на крышах, пить на лавочках в парке, плеваться с окна на девятом этаже подъезда рыжего, да даже драться за честь своего рыжего мальчика — все нравилось. Нравилось сначала драться за то, чтоб отстоять то, что Даня не педик, не заучка-ботан, а интересный парень, а потом стоять с ухмылкой на все лицо и выслушивать от Данилы то, какой он дурак, раз лез в драки просто так. Младший всегда так мило переживал за него, что улыбка сама расползалась по лицу, даже когда было больно от спиртовой ватки на ране. Рядом с Кашиным шатен становится мазохистом без инстинкта самосохранения.       — Руслан, слушай…       Дар речи пропал, поэтому снова не судьба признаться. Они вновь оба не смогли решить. В который уже раз? Нет, так долго продолжаться не может! Они буквально сегодня гуляли, около пяти часов назад разошлись, а сейчас, вечером, шатен стоит в стельку пьяный перед окном Дани, крича на весь двор:       — Ну давай, вставай, рыжий! Давай, ну же! Вставай! Вставай и хавай мое сердце! Хавай! Хавай меня!       Кашин в тапках и домашней одежде во двор вылетает, просто, чтоб успокоить этого идиота. Твою мать, этот придурок нашел, конечно, время!       — Ты идиот? Время видел? Ты что пьян?.. — хватая друга за плечи, говорит Данила, немного тряся чужие плечи.       — Твой голос. Ммм… Даня, душит голос твой чудесный…       — Рифмоплет херов!       Тушенцов пусть и пьян, но соображает, что перед ним его объект обожания. Он ожидал отказа, пощечины, сломанного носа, но никак не ожидал чужих губ. Его губы такие же, как при первой встрече в том кабинете… Искусанные розовые тонкие губы… Данила сам его поцеловал. Руслан спит? Если это все сон, то он возьмёт от него все. Рука оказывается на спине и затылке Кашина, прижимая ближе и при этом не давая отстраниться. Он сейчас слишком желанный, Тушенцов давно мечтал о поцелуе с этим мальчиком с третьей парты, пусть уже и не десятиклассником.        Языки обоих парней сплетаются в нежном поцелуе, медленном, неторопливом танце, страстном и горящим от желания заполучить больше и ещё. А мама Данилы, что проснулась с сыном из-за криков под окном, стояла, облокотившись на подоконник, подпирая подбородок, и в шоке смотрела на двоих друзей. Главное же, чтоб сын был счастлив? Он точно будет счастлив с подъездным романтиком, ходящим в драном адидасе и с суровым взглядом. Для Дани этот взгляд самый теплый и родной.