His name was...

      Неоновые огни заполняли ночной воздух Йокогамы своим эфирным сиянием когда мужчина в черном спешил по улице. Его длинный плащ развивался у него за спиной. Выражение его лица не выявливало ничего, кроме маленькой щели злости и тоски, кипящих внутри и сжигающих его сердце до тла. Этой ночью он потерял еще одного из своих подчиненных. Их миссия могла быть завершена с успехом, но никто не ожидал что среди членов вражеской организации окажутся эсперы. Исполнитель мафии прилетел сразу, как только получил звонок с просьбой о помощи, но к тому времени спасать уже было некого. В ярости, он не смог сдержать свою безжалостную способность. Те, кто смеют разгневать сосуд Арахабаки, были обречены на уничтожение. Утрата была далеко не новым чувством для рыжего. Он столько раз сталкивался с ним ранее. Он видел, как труп его друга выпадает из багажника машины, слышал последние слова того, видел обезглавленных людей, вывернутых наизнанку, порванных на куски, сожженных заживо. Несмотря на все это, чтобы он ни предпринял, вернуть назад никого было нельзя. И так, ощущение бессилия, сожаления о том, что он не пришел раньше, бесконечные “что, если” постоянно всплывали у него в голове и съедали изнутри, разрывали плоть и заставляли корчиться от боли в одинокие, бессонные ночи. Соленая жидкость в его слезных железах высохла до дна: он не мог, ему не было дозволено плакать. Это все его вина, думал мужчина. Винить в этом кого-то еще не казалось вариантом. Он недостаточно хорош, он не был рожден, чтобы быть лидером, он не может справляться с различными задачами и стратегиями. В конце концов он всего лишь покорный пес Портовой Мафии. Он не заслуживает большего. Бледная луна безмятежно наблюдала за тем, как он зашел в магазин купить что-то сочетающееся с легким вкусом вина из его коллекции, что он хотел открыть сегодня. Он отчаянно нуждался в алкоголе в крови чтобы заглушить шум собственных чувств. Звезды не показывались: может, из-за загрязнения, а может. они боялись монстра, бродящего по страшному лесу небоскребов.  Дверь с легкостью открылась, впуская запоздалого покупателя. В магазине оказалось люднее, чем обычно: вечер субботы, конечно же, опомнился мафиози. Он прошелся по стеллажам, рассматривая аккуратно расставленные продукты, ни о чем не думая, пока не вспомнил, зачем пришел. Пробежавшись глазами по цветным упаковкам, мужчина наконец решил взять пачку лосося. Он направился в сторону кассы, когда вдруг его что-то остановило, и он замер.        Позади него нежный, тонкий, витающий как хрупкая паутина голос ласково позвал его по имени.       – Чуя.        Обычно никто не смел звать исполнителя по имени, кроме его бывшего напарника, Дазая, который намеренно продолжал делать это с тех пор как им было по пятнадцать. Но голос, что он услышал, несомненно был женским. Голос женщины средних лет. Мужчина медленно повернулся: так и оказалось, низкая женщина стояла за ним с корзинкой в левой руке. Ее волосы были распущены, их яркий рыжий оттенок сиял даже в тусклом свете ламп. Ее скромное кимоно обрамляло ее когда-то красивое, стройное тело. Она была на пару сантиметров ниже него. Два ясных голубых озера смотрели на него с ноткой глубокой любви и заботы. Ее кожа была бледной – возможно, слишком бледной для здорового человека. Но в целом, следы прекрасной, цветущей женщины все еще можно было заметить на этом лице. Несколько морщинок не способны были скрыть эти черты.       Он узнал ее с первого взгляда.        – Извините, – сказала женщина, грустно улыбаясь ему, – вы так похожи на моего сына.        Накахара изумленно уставился на нее, не зная, что ответить. Это был не первый раз, когда он встретил эту женщину. Он видел ее раньше.        …И он прекрасно знал, что это его мать, которая родила его и чьи гены он унаследовал. Они расстались когда его похитили и отвезли в лабораторию когда ему было пять лет, чтобы ставить на нем опыты, взять сингулярность под контроль и связать его с божеством. Они начисто стерли его память чтобы он никогда не подумал о побеге, уничтожили воспоминания о его семье, сделали множество клонов. Однако планы ученых рухнули с приходом Верлена… но это уже другая история, слишком длинная и запутанная, в двух словах ее не пересказать. Благодаря Мори Огаю, боссу Портовой Мафии, Накахара получил информацию о своих родителях и даже возможность с ними встретиться. Но как только он со стороны увидел то, как мирно они живут, смирившись со смертью своего единственного сына – Накахара не смог постучать в дверь. Если подумать, в этом не было бы смысла – от “дома”, что когда-то у него был, больше не существовало. “Мой дом это Портовая Мафия”, сказал он боссу, и это было искренне заявление. Он не нуждается в своих родителях, а он не нужен им. Легче принять тот факт, что твой ребенок тихонько испустил последний вздох где-то, чем знать что этот самый ребенок испачкал руки в крови и имел устрашающую силу способную превратить целый город в пустыню. Каждый раз он вспоминал про маленький шрам на своей ладони. Этот крохотный, едва заметный шрам был важен для него, так как он служил единственным доказательством его человечности. Но это не точно. Он никогда не мог в этом убедиться. Он никогда не чувствовал себя человеком. Не мог понять настоящее значение этого понятия вообще – и был знаком с кем-то, кто разделял с ним это чувство. Хотя этот кто-то по собственной воле покинул его без единого слова на прощание, и Чуя снова окунулся в вечную пустоту, похожую на пространство, где он когда-то спал. Или же где когда-то спал Арахабаки. Иногда ему становилось трудно провести черту между собой и божеством, с которым ему приходилось разделять тело.       Но сейчас его мать стояла прямо перед ним. Она как будто бы знала правду, и наверное, на подсознательном уровне, ее инстинкты подтверждали что человек перед ней ее сын. Она снова искренне улыбнулась и извинилась.        – Извините, – повторила она и слегка покланилась. Накахара попытался скрыть свое недоумение. Он последовал за женщиной к кассе и, вежливым жестом не давая ей вынуть деньги из кошелька, сам заплатил за все своей кредитной картой. Это нельзя было отнести к нормальным поступкам для исполнителя мафии, но он не смог устоять перед этим импульсом. Женщина с удивлением поблагодарила его. Накахара взял ее пакеты и вызвался проводить до дома, мысленно надеясь что никто из его знакомых не встретиться по пути (особенно мумифицированная скумбрия которая не упустит шанса над ним поиздеваться). Ему стало жалко эту женщину, ведь судя по всему она доживала свои неизменные монотонные дни, уносясь по нескончаемому потоку. По крайней мере так он всегда представлял одинокую жизнь своей матери.       – Напомните, как звали вашего сына, мэм? – спросил он, придерживая для нее дверь когда они выходили из магазина.       – Его звали Чуя, – ответила она, всматриваясь в небо и как будто бы вспоминая что-то невероятно приятное. Чуя нервно усмехнулся, идя рядом с ней.        Они молчали пока не дошли до ее дома. Ничего не изменилось с того как он в последний раз посещал это место: скамья все еще стояла в тени ветвей японской дзелькви на просторном дворе, темные пустые окна смотрели на него с отвращением. Он помедлил когда женщина пригласила его войти и выпить по стакану, но, не сумев вежливо отказаться, и в конце концов даже не заметил как уселся на комфортный диван в маленькой уютной гостинной. Дизайн в доме был старомодный, в Японском стиле перемешанным с восточным что придавало беспорядочный вид. Женщина принесла бутылку дешевого вина – Накахара мог сказать по названию, но конечно, у него не было права, ни желания, жаловаться – с нарезанным сыром и курицей. Она села напротив него и, заполнив оба бокала, начала говорить спокойным, ностальгическим тоном.       – Мой сын был похищен и убит когда ему было всего пять, – начала она. Накахара смотрел  начала она.        Накахара уставился на блестящие края своего бокала. Он все ещё не избавился от щекочущей точки внутри, и теперь к ней прибавилась другая серая эмоция. Стены давили на него пока женщина продолжала говорить.       — Чуя был таким хорошим мальчиком. Может и непослушным иногда, честно говоря, но я гордилась им. Его поведение скрывало под собой его яркость и добродушие, — сказала женщина, поднося бокал с тонким губам, — он выглядел совсем как вы. Знаете, я смотрю на вас сейчас и думаю, что возможно, мой сын все ещё жив где-то. Скорее всего это лишь большая ложь, простой обман. Все это мой старческий бред.       Женщина грустно усмехнулась.       — Я лишь одинокая старая женщина, в конце концов. Мой муж был терапевтом. Его не стало четыре года назад. Это было большим шоком для меня, и так как у меня нет семьи, я осталась одна на свете. Я часто размышляю о Чуе: если бы он был ещё жив, если бы он сидел тут со мной. Выглядел ли бы он как ты? Бросил ли бы он меня, или остался рядом со мной? Увы, я никогда не узнаю.        Чуя, потерявшись в собственных мыслях, не притронулся к напитку.       — Я уверен, что он бы остался с вами, — убеждаюше ответил он. Он констатировал факт. Он знал.        — У нас не было других детей, потому что мне не захотелось. Одного раза хватило чтобы осознать всю боль утраты. И это более, чем я могу выдержать, — она покачала головой, будто бы стирая пыль с беспокойных, дальних воспоминаний.       — О, кстати, — она поспешно вскочила на ноги, — у меня есть старый альбом. Хотите посмотреть?        Рыжий нахмурился, размышляя над этим. Возможно, увидев фотографии из своего детства поможет ему вернуть какие-то из потерянных воспоминаний. Но в то же время это могло быть больно и рискованно. Женщина неправильно поняла его выражение.        — Ой, извините, я такая болтливая, — она вернулась на прогнувшееся место под ее весом на бирюзовой обивке дивана. Она опустила голову и закрыла лицо руками, — я просто… простите, я не контролирую себя.        Чуя потянулся к ней и крепко сжал ее руку в своей. Он заметил как слеза скользнула по ее лицу, падая на пол под весом прошедших четырех одиноких лет.        — Все в порядке, — сказал он, — вы вовсе не болтливы. Я хочу увидеть ваш альбом.       Он выдавил из себя улыбку. Эта наивная хрупкая женщина впустила незнакомца к себе в дом и теперь собирается показать ему их семейный альбом просто потому, что он походит на ее сына. Один только этот факт держал в себе столько несчастья, что он ощутил как что-то скручивается в груди.        Его мать вернулась с толстой книгой в своих тонких руках. Она села рядом и открыла альбом: на первой странице были ранние фотографии его родителей. Молодой мужчина смущенно держал девушку за руку, смотря прямо в камеру. Пара выглядела счастливой и цветущей, несущей надежды и ожидания в свое будущее. На другой странице оба влюбленных бежали по полю фиолетовых цветов. Девушка приподнимала полы своей длинной юкаты. На дальнейших фотографиях она держала младенца. Его родители снимок за снимком пропадали из альбома, а он стал появляться все чаще — здесь он играл в футбол с друзьями, там он ел мороженое, пачкая нос ванильным кремом. Остаток альбома, его бо́льшая часть, оставался пустым, как будто сама жизнь семьи в один момент приостановилась. Его мать вздохнула, взглянув на него и будто сравнивая с рыжим мальчиком на фото. Он нервно сглотнул. Схожесть была налицо. Ее глаза вглядывались в его, совершенно идентичные несколько секунд, а затем она вновь заговорила с отчаянием.       — Я так сильно по нему скучаю.        Что ещё она могла сказать?        — Мне жаль, должно быть так больно терять своего ребенка.       Его руки задрожали когда женщина внезапно расплакалась. Ее плечи судорожно тряслись, она всхлипывала, придавленная бременем на своих слабых плечах. Он почти что физически ощущал ее страдание: по крайней мере, он ясно чувствовал как острое лезвие проводит по не затянувшимся шрамам на его сердце.       Накахара неуверенно обвил руки вокруг нее в попытке успокоить, и она не стала возражать. В его голове мириады мыслей кружили вокруг словно рой пчел, но они улетали так быстро, что он не успевал зацепится ни за одну. Рыжий сам не сдержал одну беззвучную слезу — его удивило с какой лёгкостью она пролилась, без чувства вины, без обыденного сожаления. Он не до конца понимал, что должен делать во сложной ситуации. Так что он просто выдохнул первые слова, которые выстроились в идеальную, стройную линию:        — Пожалуйста, прости меня, мама.