Голливуд не плакал

«Уважаемый Арсений Попов.  Хочу пригласить вас на самое настоящее свидание сегодня в 19:00. Куда не скажу, но надеть одну из своих чудовищно-восхитительных рубашек рекомендуется, а скорее и настаивается.  При себе иметь только хорошее настроение и полное отсутствие планов. С любовью, ваш Антон Шастун» Арсений улыбается во все тридцать два и достает из-под магнита, услужливо держащей листок на холодильнике, это творение.  Настоящее свидание, надо же. И ведь не просто время провести, как привыкли, за поеданием заказной еды и залипанием в телек или покатушками на одной из существующих в их скромном семействе машин, а прям культурно-развлекательное мероприятие. Рубашку вот заставляют надеть, мама дорогая. Это так уморительно по-детски, и в то же время очень романтично, будоража что-то первобытное, забытое и юношеское, словно вам по пятнадцать лет и единственный способ заявить о чувствах, — и не сгореть со стыда от прямого взгляда глаза в глаза, — подбросить записку.  Эту никто не подбрасывал, а целенаправленно оставили на самом видном месте, наверняка в перерыве между закипающим чайником и утренней ненавистью на весь мир, чтобы потом чмокнуть в лоб и ускакать работать работу, прокручивая в головешке сто и одну арсеньевскую реакцию.  Одну из них Антон точно предугадал, потому что Арсений возвращается в спальню за телефоном и не глядя нажимает на контакт. — Доброе утро человеку с внеплановым выходным, — спустя один гудок радостно звучит антоновский голос.  — Доброе утро и человеку без выходных в принципе, — парирует Арсений. — А вот и нет, — хмыкает Антон. — Вечером я абсолютно точно выходной. — Я уже прочитал, да. — И что скажешь?  — Скажу, что в предвкушении, — Арсений не может оторвать взгляд от записки и бегает по ней глазами уже кругу по сотому. — И в легком мандраже. — А вот волноваться не смей, — Антон говорит тише. — Я же написал, только хорошее настроение. — Я вижу, — если бы можно было улыбаться шире — Арсений бы улыбался.  — Умничка, — на фоне слышится хлопнувшая дверь. — Все, я убежал. Люблю тебя. — И я тебя, — но телефон уже пиликает отключенным вызовом. Что ж. Внеплановый выходной это, конечно, очень хорошо, но не освобождает от вполне плановой пробежки. По правде говоря, и сильных планов особо не было, просто важная встреча с режиссером, перенести которую пришлось из-за вчерашнего позднего звонка, где сипло извинялись и часто кашляли, признаваясь во внезапном гриппе. Арсений только пожелал здоровья и заверил, что полностью все понимает и подождёт столько, сколько потребуется, обеспечив утро понедельника неторопливым залипанием в окно. И совсем уже разбушевавшимися мыслями, потому что сверяясь с километражем на часах, в голове зудело только всякое… разное и неприятное. Свидание звучит очень ответственно, а еще страшно, ведь свидания в арсеньевской жизни закончились, стоило в голове осознать глубину чувств к этому «длинному и ушастому коллеге по импровизации». А когда вмазало взаимностью и первыми жалкими потугами в отношения — идеи о клишированной романтике пришлось закупорить и отодвинуть в самые дальние задворки подсознания. Куда там в череду истерик, показательных заломанных пальцев, разбитых костяшек, надрывных всхлипов и размытость гастрольных городов засунуть нежное и спокойное? Никуда.  Они-то вывезли, конечно вывезли, ведь говорить «люблю» хотелось сильнее, чем говорить «страшно», а потом и страшно быть перестало. Точнее, не перестало, просто трансформировалось в перманентное положение вещей, обеспечивая повышенную степень осторожности, фильтрацию всего и сразу, ублюдочную конспирацию в виде обязательных контрактов, а так же глубокое смирение в том, что так будет почти всегда.  Но Антон был рядом. Обнимал во сне и целовал ни смотря ни на что, хлопал балконной дверью, сжимая в кулаке пачку сигарет, а потом возвращался с тихим «прости», ставил свою подпись в самых чудовищных бумагах и становился на одно колено, дрожащими пальцами сжимая кольцо, и каждый раз соглашался на залипание в телек с заказной едой и покатушки на машине, вместо того чтобы жить жизнь молодого активного парня. Арсений и глазом моргнуть не успел, как робкий поцелуй в каком-то отельном номере превратился в устаканенный быт и семейную идиллию. Очень аккуратную, но невероятно потрясающую идиллию.  Но самое настоящее свидание…. Это было что-то новенькое. Удивлять друг друга они научились иными способами, чтобы громко и на всю страну, но так нестандартно, чтобы понятно было только им обоим. Это не мешало выбираться и в совместные отпуска, и заполнять документы с двумя фамилиями на покупку квартиры, и обзавестись кругом проверенных на надежность людей в любой сфере. Все простое и привычное прошло где-то мимо и вскольз, пока приходилось изворачиваться органами наружу ради переплетенных пальцев, чтобы сейчас, останавливаясь посреди четвертого километра и упираясь ладонями в колени, обнаружить не легкий мандраж, а прям откровенное волнение. Арсений ни на секунду не сомневается в антоновских действиях, привык доверять ему без остатка, но… нет, серьезно? Свидание? Вот прям то самое? Их свидания начинались и заканчивались за закрытыми дверьми гостиниц, разными самолетами, дополнительными номерами телефонов, личным водителем и бурчанием Стаса, а тут вот прямо таки настоящее.  Волнение никуда не девается, и вряд ли денется, но определенно пытается устаканиться под натиском огромной и всепоглощающей любви. Как вот Антон так умудряется, а? Арсений не то что по уши, а по самую макушку в нем, а тот возьми и выкинь что-то подобное, и все, Арсений попал, Арсений поплыл.  И плевать, что и попал, и поплыл он еще много лет назад, когда у них на двоих было три съемочных дня, жалкая общая группа в ВК и ни одного прояснения в будущее.  Сейчас у них квартира в Сити, дом под Питером, почти мировая известность, статус долларовых миллионеров, обручальные кольца в ящике прикроватной тумбы, общий гардероб и прямая светлая дорога только вперёд. Сейчас еще и свидание будет, вот.  О котором Арсений запрещает себе думать весь день, пока возвращается с пробежки и уходит в душ, пока стоит на кухне в одних домашних шортах, упирается ступней в колено и гипнотизирует кофе машину, пока мелкими глотками сёрбает латте с видом на утреннюю Москву.  Москва… Ранее такая чужая, а сейчас и дом, и работа, и точка преткновения.  В этом обилии шума и бесконечного бега никогда не хотелось жить, но сначала билет на самолет острым краем впивался в ладонь, потом технички с репетициями смешались в один непрекращающийся день сурка, после хотелось забыть о существовании столицы навсегда, потому что в ней было ужасно, а не в ней — просто чудовищно, ведь с одной стороны необходимо было скрыться от слишком сильных чувств, а с другой — от их полного отсутствия. Москва выдрала сердце резко, переломав ребра, а потом его же на место и вернула, в виде обещания хорошей стабильности, таких долгожданных перспектив, перманентного присутствия длинного и лопоухого, прошептавший однажды робкое «останься». И он остался. Не сразу, совсем не сразу, срываясь от невыносимости среди ночи куда глаза глядят, запивая алкоголем непоправимое, а потом все равно возвращался, щипцами вытягивая из недр солнечного сплетения важное и нужное, оставался. Сначала потихоньку, лишь зубной щеткой да парой футболок, а потом на антоновских полках появились и кроссовки на пару размеров меньше, и разнообразие очков, и нижнее белье, и папка с документами, и вот Арсений уже не тыняется, словно неприкаянный, от гостиницы до квартиры Серёжи, в надежде не думать о призрачной возможности, а вполне крепко сжимает в ладони второй комплект ключей сначала съемной, а потом и своей, совместной. Где высокие потолки и панорамные окна, просторная спальня и широкая гардеробная, в которой ровненько и выглажено висят разнообразные рубашки, те самые чудовищно-восхитительные, одну из которых Арсений наденет сегодня, уже совсем скоро, этим вечером, на свидание. На самое настоящее, да. О котором не получается не думать ни за вычиткой сценария, ни за созвоном по поводу фотосессии, ни за внезапным желанием отжаться раз сорок, а потом еще столько же просто потому что, ну, а почему нет, ни за показательным игнорированием часов в гостиной, методично отсчитывающие каждую секунду.  Поэтому когда Антон позвонил, и сказал что заедет через час, Арсений оказался совершенно не готов… ни к чему. Стоя в душе и упираясь ладонями в стеклянную перегородку, колени предательски подрагивали, а сердце колотилось с силой отбойного молотка.  И вода какая-то недостаточно теплая и мокрая, и гель для душа приторный и безвкусный одновременно, и совершено нечего надеть, и брюки все странные, и рубашки чересчур чудовищные и чересчур восхитительные, и волосы лежат как гнездо, и щетина уже виднеется, и… К моменту простого «я на парковке» Арсений извёлся настолько, что переоделся трижды и столько же раз тянулся к забытой антоновской пачке сигарет. Но вот телефон вибрирует коротким «спускайся», а отражение зеркала в прихожей являет Арсению, ну, себя. С горящими голубыми глазами и ровной осанкой, легкими волнами волос на лоб спадающих и короткой улыбкой. Стоит вот, в черной рубашке по локоть закатанной и свободных брюках, бегает взглядом снизу доверху, понимая, что чего-то не хватает.  А потом, прямо так, не разуваясь, топает в комнату и достает из шкатулки «херню на шею», обычную цепь с хитровыебанным плетением, подаренную Антоном на один из сотни праздников, когда не можется, но хочется. Вот теперь в самый раз.  Волнение никуда деваться не планирует, но хороший внешний вид придает хотя бы деланной уверенности. А ведь Антон видел его в настолько разных кондициях, — а еще и знает как облупленного, — что никакие рубашки с незастегнутыми верхними пуговицами не уберегут его от чужой проницательности. Лифт спускается подозрительно быстро, и вот, по ощущениям спустя миллисекунду, Арсений уже направляется к их парковочному месту, издалека замечая горящие у Тахо фары. До свидания, самого настоящего свидания, осталось только несколько метров и пару дрожащих вздохов. До того, о чем намерено запрещал себе думать, и до того, о чем сам того не подозревая мечтал, стоит лишь разжать пальцы, почему-то плотно собранные в кулак, и приветливо улыбнуться. Ручка передней пассажирской двери буквально ледяная, — или это арсеньевские ладони огнем горят, — зато внутри свежо и так по-привычному пахнет сладко-фруктово. Арсений усаживается и тут же упирается взглядом в Антона.  Тот одет в обычную белую футболку под вполне обычным серым костюмом, — и где только взял? — улыбается во все тридцать два, крутит кольцо на указательном, — тоже волнуется, — и в глазах у него буквально сердечки, как у того самого эмодзи.  — Привет, — тихо здоровается Арсений. — Боже, как же чудесно ты выглядишь, — тут же тараторит Антон и тянется своей ладонью к арсеньевской, чтобы переплести их пальцы и оставить поцелуй сначала на костяшках, а потом на запястье. — Из всех чудовищно-восхитительных рубашек ты выбрал самую чудовищную и самую восхитительную.  — Все как по заказу, — хихикает. — Свидание же. Настоящее. — Самое настоящее, — вторит Антон и отпускает их руки, лишь для того чтобы вывернуться и потянуться назад, к второму ряду сидений, и достать оттуда охапку белых роз.  От внезапного удивления и шока рот Арсений открывает словно глупая рыба, еще и ресницами хлопает. Сколько они друг другу букетов подарили, но это… — А какое настоящее свидание без этого, да? — Антон розы протягивает. — Ну Антооон, — Арсений расплывается в улыбке и опускает цветы на колени.  — Сегодня все по главным канонам и клише, душа моя, — короткий поцелуй отпечатываться на уголке губ. — Приготовься, я собираюсь покорить тебя. Арсений и слова вставить не успевает, как Антон целует его глубже и напористей, слегка прикусывая нижнюю губу, а после, отстранившись, подмигивает и заводит машину. Та рычит приветливо и мягко, совсем знакомо, напоминая, что она привычная, безопасная, родная. А еще тонированная.  Улыбка сама лезет на лицо мягкой поступью, а глаза цепляются за единственный островок спокойствия во всем мире: Антон легко выруливает с парковки в сумеречную Москву. С ним всегда так: любые негативные эмоции утекают куда-то сквозь пальцы и растворяются в теплом воздухе, ведь достаточно одного взгляда глаза в глаза, ненавязчивого прикосновения и все, тишь да благодать в душе.  — Знаешь, — подает голос Антон спустя пару минут размеренной езды в тишине. — Все мои сегодняшние действия являются полным безумием и минутным помутнением, но когда-то и ты был моим полным безумием и минутным помутнением, а сейчас рядышком сидишь, довольный и смущенный. И мой. Я утром собирался, ты досыпал свои заслуженные часы, а в офисе Макс так рассказывал про Олесю и… не знаю, в себя поверил очень. — О чем ты? — Арсений не отрывает взгляд. — Просто хочу сказать, что люблю тебя сильнее всех тех запретов, которые нам продиктовали. — Антон… — И я подумал, почему мы осознано с этими запретами согласились? — тот грузно выдыхает. — Я ни разу не сводил тебя на свидание, настоящее свидание, а мы вместе почти семь лет и я могу позволить себе купить чертов Воронеж. А побыть джентельменом почему-то не могу. Не мог. Сегодня вот смогу. Ответные слова застревают где-то между комком воздуха и бесконечным «люблю» прямо в горле.  Арсений восхищался тем, как его некогда неловкий и смущенный мальчик превращался в мужественного и надежного, разрешая из ведущего стать ведомым. Больше не трястись за свой контроль, а отпустить поводья и позволить себе склонить голову в немом «можно». А еще лучше «нужно». И «да». И «я согласен». Нашел свое и успокоился. Нет, действительно успокоился и даже не заметил, как волнение растворилось в запахе роз и антоновском присутствии, сменяясь обычным предвкушением и интригой.  — Так и куда мы едем? — все же интересуется Арсений и пальцами аккуратно касается бутонов. — Вообще-то я хотел сделать сюрприз, — ухмыляются рядом.  — Могу для более драматичного момента закрыть глаза. Антон лишь рассмеялся и легонько мотнул головой. А Арсений просто улыбается до лучиков в уголках глаз и не может полностью осознать, что вообще происходит. Что вечерняя Москва за окнами не теряется в огнях по пути домой, и что букет на коленях не потому что вернулся со спектаклей, и рубашка надета не для лейбловского корпоратива — его везут на свидание. Самое настоящее, да-да! Хотя, уже привезли, скорее всего, ведь за откровенным залипанием на Антона, Арсений не заметил как Тахо остановилась в каком-то темном дворе. Вокруг были только заборы и коробки, но Антон заглушил двигатель и вылез наружу.  И тут же обошел машину спереди, буквально в три своих метровых шага, и открыл Арсению дверь. Жест не новый, вполне обыденный, но в нынешних условиях, еще и с протянутой ладошкой, что впору заскулить и запрыгать на месте, как молодой лабрадор. — Экстравагантно, — удобнее перехватывая букет, улыбается Арсений. — О да, — Антон цепляет его за запястье. — Черный вход умеет произвести впечатление. — Боюсь, это все же твоя заслуга. — А как же коробки? — деланно удивляется Антон. — Разве они не шикарны?  Смех становится громче и ярче, и Арсений уже вовсю запрокидывает голову, чтобы в следующую секунду уже привстать на носочки и потянутся губами… — Не здесь, — останавливает его Антон. — Никаких поцелуев в темноте. Ну, очевидно что свидание, тем более самое настоящее, проходило бы не здесь, но Арсений все равно удивляется, когда Антон, так и не отпуская его запястье, ведет их к высокой двери и заходит во внутрь. Там тускло горит какая-то лампочка и пахнет чем-то игриво-сладким, словно хорошее шампанское, но впереди оказывается лестница, долгая, этажей на пять вверх, поднимаясь которой дыхание так конкретно сбивается, и сразу еще одна дверь, толкая которую Антон уже пропускает Арсения вперёд. В глаза тут же бьет золотисто-солнечный свет стеклянных люстр, отражая от высоких окон причудливые узоры. Ресторанная отделочная красота блестит вокруг резным деревом и темно-зеленым велюром, подсвечниками и искусными барельефами на стенах и потолке. Здесь тепло, сладко и абсолютно пусто. Арсений знает это место: прямо под ними находится новенькое лофт-пространство, куда он ходил на мастер-класс по современной хореографии вместе с ребятами из иммерсивного театра, а после в этом же ресторане и ужинал, и впечатлился местом настолько, что по приходе домой Антону все уши прожужжал о том, как и по сути вкусно, и по вкусу вкусно. И вот он снова здесь. Они здесь. Вдвоем на целые метров девяносто квадратных.  — Мне пришлось залезть в твой телефон и найти билет на мастер-класс, чтобы узнать адрес не привлекая лишних людей и не спрашивая напрямую, — шепот патокой течет в ухо, пока широкие ладони мягко опускаются на плечи.  — Как ты… — Вот так, — ладони ползут ниже, на лопатки. — Сегодня он полностью наш. Наш и еще нескольких поваров с прелестнейшей официанткой, но я заставил их всех подписать бумагу о неразглашении. — Только ты называешь это бумагой, Антон, — Арсений хихикает и не может перестать рассматривать все перед собой. — Да плевать, — ладони с лопаток смещаются на талию и совсем легко сжимают. — Главное, что я привел тебя на свидание, самое настоящее свидание, где могу не бояться и не осторожничать любить и быть любимым. И трогать тебя могу. И целовать. — Целовать? — Арсений намерено голову чуть в бок выворачивает, чтобы почти сразу же наткнуться на чужие губы. — Целовать, — расстояние между ними меньше сантиметра. — Целовать долго и много, и не в темноте, а при свете люстр и широких окон, пока под нами лежит Москва и буквально орет своим присутств… Договорить Антону Арсений не дает, впивается в его губы жадно и с напором, почти прикусывая верхнюю. Чужие руки на талии тут же смелеют и сжимаются крепче, и приходится применить чудеса изворотливости, чтобы и букет не упустить, и ближе друг к другу прижаться.  Поцелуй тягучий и глубокий, постепенно замедляющийся. Первый среди сотни тех, что ждут их сегодня. — Я не верю своим глазам, — шепчет Арсений, стоит им оторваться друг от друга. Антон лишь хмыкает и переплетает их пальцы, — кажется, они в принципе так часто за руки не держались, как сегодня, — и медленно ведет его к центральному столику.  Там с краю стоит уже наполненная водой ваза, бутылка хорошего шампанского, два экземпляра меню и просто потрясающая сервировка.  — Я сейчас расплачусь, — Арсений чувствует, как подрагивают пальцы и аккуратно присаживается за стол. — Это еще почему? — антоновские брови напротив вопросительно взлетают вверх.  — Это так шикарно, и так… — Моему шикарному мужчине шикарное свидание, — улыбается одними глазами. — Шикарное и настоящее, а то все дома и дома. — Так тоже было чудесно. — Было, — ладонь Антона опускается поверх арсеньевской. — Но я чуть ли не самая известная личность российского шоу-бизнеса, у меня есть лишние полтора миллиона… — Сколько?! — Арсений аж глаза выпячивает. — Ну, да, — напротив слишком очаровательно смущаются, враз сбивая все возмущение. — Удовольствие затратное, но не на нас. Не на тебя. И вообще, цитируя классика, то бабки — брызги. — О господи, Шастун! — Я Шастун, да, — Антон смеется. — И ты, вообще-то тоже. — Таких бумаг я не подписывал.  — Не я один называю важные документы бумагами, не я один, — все еще смеясь. — Давай закажем самой вкусной еды и проведем этот вечер как самая клишированная парочка во Вселенной. — Чтобы глядя на нас плакал Голливуд? — Арсений второй рукой накрывает их сцепленные пальцы.  — Нет, — и Антон смотрит так, что ни одна голливудская пара не сможет сыграть такую любовь. — Ему это незачем. Та и нам тоже. Пусть просто завидует. И это оказалось правильным. Настоящим, прямо как свидание. С вкусным мясом и громкими разговорами обо всем и сразу, сладким шампанским и нежнейшими десертами, бесконечными танцами под музыку из обеих плейлистов и долгими поцелуями с видом на ночь.  Их счастье тишину терпеть не может, просто презирает, если честно, настолько, что Голливуд не плакал. Но вот Москва всплакнула точно.