Четырехлистник

      С младенчества Андромеду преследовало ее происхождение, черной тенью стелясь за ней по земле. Едва она научилась не только слушать и слышать, но и понимать — в сознание едкими чернилами въелось внушаемое матерью и отцом: ты особенная.       Ты особенная, в твоих жилах кровь чистая, как слеза, почти королевская; на вид — красная, как у всех, и химический состав тоже, как у всех (третья положительная), но кого волнуют эти глупые научные (маггловские) доводы.       Ты особенная, твой род уходит древностью в века, гремит по всей магической Британии, коротко и емко: Блэк; в списке священных семей есть еще двадцать семь фамилий, но они меркнут рядом с этой, даже те, чье происхождение древнее.       Ты особенная, в тебе магия живет с момента зачатия (а если нет, то на тебя никто из родных и не посмотрит).       Ты особенная, и поэтому ты должна.       Ты должна — а дальше огромный список требований. Андромеда помнит все. Нельзя класть локти на стол, нельзя говорить слишком громко или слишком тихо, нельзя поправлять платье или прическу на глазах у мужчины — и еще много всего.       Нельзя-нельзя-нельзя. Обязана-обязана-обязана. Noblesse oblige.       Словно Сигнус и Друэлла навеки застряли в викторианской эпохе, застыли, как насекомые в янтаре, и того же требовали от дочерей; если бы не Хогвартс, Меда думала, что сошла бы с ума. Но она не могла сказать, что ненавидит все эти правила; она привыкла к ним, как к чему-то неизбежному. Ей многое не нравилось, но с этим она могла только смириться — и мирилась. Прямая осанка, в меру тихий и четкий голос, учтивая речь, манеры английской королевы. Такой ее хотели видеть, и такой она старалась быть.       Сидя в лодке, которая везла первокурсников к Хогвартсу, Андромеда Блэк не видела никого и ничего вокруг — только звезды над головой и их отражения в черной поверхности воды. Держалась ровно каким-то чудом, потому что волнение зашкаливало, но именно это волнение делало ее осанку идеальной, и, несмотря на то, что лодка качалась, она ни разу не потеряла равновесия.       А где-то внутри — падала.       Рядом не было Беллатрикс. Не было Цисси. Не было никого — ей не разрешили бы взять с собой в школу даже личного эльфа. Андромеда впервые оказалась одна, попрощавшись с родителями и сестрой на вокзале и сев в Хогвартс-Экспресс. Совсем одна. Несмотря на то, что в ее купе ехали еще три девочки, тоже впоследствии распределившиеся на Слизерин — все равно одна, а не с ними. Они болтали и смеялись, ели сладости, купленные у мило улыбающейся волшебницы, которая привезла тележку с угощениями, предлагая купить перекусить, обсуждали грядущее распределение (естественно, только на Слизерин), сплетничали о тех, кого уже знали (вы же слышали про Хагрида? он полувеликан; говорят, в профессоре Флитвике кровь гоблинов; повезло — наш декан из списка священных). Они говорили не только про кровь, но Андромеда выцепила из контекста именно это. Подсознательно. И запомнила именно это.       На попытки разговорить ее она отвечала односложно, и они скоро перестали пытаться, забыли о ней, лишь округлив глаза при звучании фамилии, когда она представилась. Меда смотрела в окно на проплывающий мимо пейзаж и не могла заставить себя забыть, что она одна.       В Большом Зале немного полегчало — взглядом Андромеда отыскала черные локоны Беллы, но к Шляпе шла не без внутренней дрожи. Вдруг та решит отправить ее не на Слизерин? Вдруг решит, что больше подходит Рейвенкло? Или Хаффлпафф? Нет, что за глупости, только не Хаффлпафф. И не Гриффиндор, точно не Гриффиндор. Но Рейвенкло... Меда была любознательной. Ей нравилось учиться. Ей говорили, что она умная.       Андромеда не имела ничего против других факультетов, но ни на одном из них не было ее сестры, год без которой она еле пережила, и она была готова закричать от счастья, услышав вердикт Шляпы Годрика, но, конечно, не закричала. Медленно прошла к столу под зелеными знаменами и села рядом с Беллатрикс.       Слагхорн был в восторге заполучить к себе еще одну из рода Блэк, и на первом уроке поприветствовал ее отдельно, выразив надежду, что она будет учиться не хуже своих великих предков — хотя как хороши были ее предки в Зельеварении, Андромеда не знала. На Слизерине не царила домашняя теплая атмосфера, с детства их всех учили правилу: каждый сам за себя, и в школе эти установки не менялись, но факультет все равно — тот же дом. Почти семья. Слагхорн был всеобщим добрым дядюшкой, веселым, добродушным, тем, кто никогда не ругает, в отличие от родителей, и, в отличие от родителей, имеет полное право заводить любимчиков. Меда попала в их число сходу, стоило ей назвать свое имя — или раньше, потому что в детстве их сходство с Беллой поражало.       Но Слагхорн не был тем, кто позволил бы своим студентам все. Даже тем, кто принадлежал к его золотой коллекции. Он понимал, что значит — быть аристократом. Он назначал наказания тем, кто этого заслуживал, и оставлял после уроков тех, кто не справлялся с заданием.       Меда была целиком довольна своим деканом — забота Спраут напрягала бы ее, как и требовательность МакГонагалл. Слагхорн сохранял золотую середину: не наседка, но и не строгий наставник. Ее родной дядя был и вполовину не таким милым.

***

      Другие девушки в Хогвартсе вели себя иначе, не так, как должна была вести себя леди Блэк: они громко смеялись, громко говорили, иногда кричали через весь Большой зал, иногда ссорились, а старшекурсницы беззастенчиво ходили с парнями, держась за руки, или даже позволяли им держать ладонь у них на талии.       «Грязнокровки, — презрительно морщила нос Белла. — Они всегда себя так ведут».       Но они не были грязнокровками. Не все. Среди них были полукровки и даже чистокровные; Молли Пруэтт, дочь рода, красующегося в списке двадцати восьми, позволяла себе все то, чего не позволила бы Андромеда.       «Предатели крови, — фыркала Беллатрикс. — Они даже хуже грязнокровок. С ними не стоит общаться».       Андромеду на общение и не тянуло. Ни с Молли Пруэтт, ни с кем-либо еще — до определенного времени ей хватало старшей сестры. После в Хогвартс поступила младшая, и все — на Слизерин (иного от них не ждали, но Меде подходил Слизерин идеально, это был ее факультет — факультет гордых и амбициозных магов). Сестры Блэк держались вместе, хотя у каждой все равно появлялось что-то свое, личное, отдельное. Свои друзья, свои интересы, свои увлечения.       У Меды — Дуэльный клуб; звездой боевой магии была Беллатрикс, но Андромеде нравилось это не меньше.       Когда Беллатрикс кланялась ей, кончики ее черных волос покачивались, когда она выпрямлялась; Андромеда знала, что ее волосы выглядят точно так же. Что глаза ее сверкают теми же темными огнями. Что они с Беллой похожи всегда, но больше всего — в поединке, и их спарринги в Дуэльном клубе были настолько зрелищными, что прибегали посмотреть даже те, кто не был членом клуба.       Их спарринги были зрелищными — но очень редкими, потому что в конце концов любой поединок предполагает собой чей-то выигрыш и чей-то проигрыш. Или ничью, но ничья — когда проиграли оба, ходов больше нет, обе палочки выбиты из рук.       Сестры Блэк сражались бесконечно. Кружили вокруг друг друга, бросались заклинаниями, часть из которых не изучалась в Хогвартсе, и иногда казалось — все закончилось, и для одной из сестер закончилось плохо: им строго запрещали намеренно ранить противника, всего одно заклятие, специально направленное на физический вред — и ты навеки исключен из клуба, в особо серьезных случаях — и из школы, но получить травму нечаянно можно было легко. Достаточно лишь приложить больше силы.       Сверкала вспышка, ударившая в грудь Меды или Беллы, наблюдающие вскрикивали, но — вместо того, чтобы упасть и быть унесенной в Больничное Крыло под крылышко заботы мадам Помфри, якобы пострадавшая (и проигравшая) только отступала назад, не роняя палочку.       Потому их спарринги длились долго — никто не мог победить. Или не хотел.       Флитвик, чрезвычайно опытный маг, понимал: второе.

***

      На пятом курсе вместе с очередным письмом из Хогвартса Андромеда получила значок старосты факультета. Тихая, спокойная, рассудительная — она подходила на эту должность, и отнеслась к назначению серьезно, как ко всему, что происходило в ее жизни. Очередные пункты к «ты должна»: провожать первокурсников в спальню первого сентября, патрулировать коридоры после отбоя, следить за порядком и наказывать нарушителей, снимая баллы. Это было не сложно — сложно было быть не предвзятой, когда речь шла о ее собственном факультете, но слизеринцы редко нарушали правила.       Большинство из них впитали те же «нельзя» с материнским молоком. Пятый курс прошел относительно спокойно.

***

      — Я объясню тебе кое-что, — сказала Белла. — Флитвик тебе этого не расскажет. Никто в Хогвартсе не расскажет. И не покажет. И отец не покажет; он думает, что тебе это не нужно… но тебе нужно.       На заднем дворе их поместья пели дрозды, цвели нарциссы и плющ вился зеленью вокруг мраморных колонн. По ясному июньскому небу плыли белые облака. Каникулы, благословенное время отдыха после обеда, когда еще долго до чаепития. Время прогулок, поездок верхом и разговоров. Время чтения, свернувшись уютным клубочком в кресле или покачиваясь на качелях. Или — время магических поединков.       — Отец учит тебя драться? — вскинула бровь Андромеда. Белле уже семнадцать, после каникул она будет учиться в Хогвартсе последний год, она совершеннолетняя, ей можно владеть магией такого рода, но… — Зачем?       — Я его попросила. Попросила учить и тебя, но он не соглашается. Иногда отец жутко упрямый.       — Может, потому, что я не справлюсь?       — Ерунда, — скривила губы Белла. — Ты справишься. Но Сигнус думает, что ты не хочешь. Что тебе это не интересно… не так, как мне.       — Что, если он прав? — с бóльшим удовольствием Меда бы потратила послеобеденный отдых на чтение.       — Если и прав, все равно я буду тебя учить, — непререкаемо отрезала Беллатрикс. — Только посмей отказаться. Ты даже не представляешь, как это может пригодиться, — ее палочка взлетела вверх. — Запоминай! Уклоняясь, думай: я не дам себя ранить. Защищая кого-то, думай: я не дам им умереть. Нападая, думай: я убью его!       — Убить? — Андромеда вздрогнула. Это было так сюрреалистично: ленивый июньский полдень, чириканье птиц и слова об убийстве от вооруженной сестры.       — Именно. Это правила реального боя, Меда. Поднимай свою палочку!

***

      Шестой курс вызывал у Меды смутную тревогу — последний год обучения Беллатрикс: она могла проводить время без сестры, но связь между ними все еще была крепкой, и разлука с Беллой пугала. И пугало то, как глаза ее горели темным пламенем; с Беллатрикс что-то происходило. Что — Андромеда не спрашивала.       С ней тоже что-то происходило. Что-то совершенно… неправильное.       В начале учебного года за ужином в Большом Зале Меда ощутила на себе чей-то взгляд, сверлящий между лопаток. Не обернулась (это невежливо), но подняла ложку так, чтобы в зеркальном отражении поверхности рассмотреть, что происходит за спиной. Силуэты в искаженной ложке выглядели туманно и деформированно.       — На тебя смотрит тот парень, — шепнула ей на ухо Констанс Фоули; она была соседкой Меды по спальне, и, возможно, подругой. — Тонкс… да, Тонкс. С Хаффлпаффа.       — Может, не на меня, — Меда повела плечиком, а Констанс очень удачно отвлеклась на Анну Яксли, которая заговорила об эссе по Трансфигурации.       Когда Андромеда решилась повернуть голову к столу под черно-золотыми знаменами, на нее никто не смотрел.

***

      У Андромеды очень хорошая память. Цепкая, внимательная к деталям, отчего дома страдают эльфы и сестры, потому что передвигать вещи Меды, стоящие ровно, не позволено даже Беллатрикс. Белла всегда закатывала глаза, звала младшую занудой, но всегда возвращала ее фарфоровую куклу на полке на место — на те необходимые пять сантиметров назад.       У Андромеды очень хорошая память.       Ей с младенчества твердили, что магглы — даже не люди, а так, подобие людей, и звучало это для нее, как утверждение, что снег — холодный, дождь — мокрый, а солнце слепит глаза, если смотреть на него в упор. Ничего личного, всего лишь закон природы. Как-то, что она может двигать предметы, не прикасаясь к ним, а продавец в книжном магазине — не может (единственное, что Блэки могли принять маггловское — литературу и музыку, иногда — кино, но смотря какое). Продавец так не может, потому что родился другим, и это не изменится.       Продавца звали Джон Уитмор, как гласил бейджик, у него были всегда немного растрепанные волосы, и он пытался советовать им книги, даже несмотря на то, что Друэлла всякий раз смотрела на него уничтожающе.       У Андромеды хорошая память: она вызубрила все семейное древо Блэков. Все чистокровные семьи так или иначе связаны друг с другом. Тетя Лукреция вышла замуж за Игнатиуса Пруэтта. Бабушка (не совсем бабушка, но кем именно приходится ей дочь двоюродного прадедушки, Меда не знает точно) Седрелла вышла замуж за Септимуса Уизли; Друэлла и Сигнус все чаще говорят, что ее лицо пора выжечь с гобелена — Артур чересчур сильно интересуется магглами. Бабушка Чарис вышла замуж за Каспера Крауча.       Меда разговаривала с Молли Пруэтт и Артуром Уизли от силы раз или два, исключительно по делу, и то, если разговором можно назвать две фразы.       В их генеалогическое древо вписаны Поттеры, Лонгботтомы, Гампы, Макмилланы, Яксли, Булстроуды и Бёрки. В их генеалогическом древе есть черные выжженные пятна вместо чьих-то лиц: кто-то родился сквибом, кто-то вышла замуж за маггла. Это пугало маленькую Меду — другие родственники улыбались ей с гобелена, кто-то махал рукой. Наверное, тем, кого выжигали — было больно. Не им-настоящим, но тому кусочку души, который жил в колдографии.       Андромеде не хотелось, чтобы выжигали Седреллу, хотя ту не приглашали на семейные праздники с тех пор, как Меде исполнилось десять. У тети (она была слишком молода, чтобы зваться бабушкой) Седреллы хороший смех и она угощала племянниц вкусными лакричными палочками.       У Андромеды очень хорошая память, и она вспомнила.

***

      Ее до дрожи пугала грязь, и первый урок Гербологии был настоящим испытанием. Ее трясло от одного вида земли, но нельзя было показать, что ей страшно, нельзя было проявлять эмоции, нельзя — и все. Просто нельзя.       Профессор Спраут сказала, что им нужно посадить в землю семечко четырехлистного клевера. В конце года заберут — получится талисман удачи.       У Меды дрожали руки. Она не видела, но ясно представляла, как в земле кишат микробы, вирусы, бактерии, как все они бросятся на нее, если она притронется к цветочному горшку. Перчатки не успокаивали, хотя были сделаны из драконьей кожи.       Магглы сказали бы, что это фобия.       Родители сказали бы, что Меда непозволительно впечатлительна и ее поведение недопустимо.       Здесь не было ни родителей, ни даже Беллы, но были однокурсники; Андромеда знала — они наблюдали за ней с первого дня, и их интерес к ней был вызван вовсе не дружелюбием. У нее не было друзей, и заводить их она не хотела.       Особенно когда Алекто Кэрроу растянула губы в понимающей усмешке, радуясь, что наконец отыскала слабое место в броне.       Урок Гербологии был сдвоенным с Хаффлпаффом; краем глаза Меда заметила, как мальчик-хаффлпаффец работает с клевером. Он стоял к ней чуть ближе других с барсучьего факультета. Его звали Эдвард Тонкс.       Меда сфокусировалась на нем: его движения успокаивали, он излучал уверенность, и это помогло ей собраться: не было ничего страшного в том, чтобы посадить семечко. Она в перчатках из драконьей кожи. Если магглорожденный справляется так легко, то как может не справиться она?       Усилием воли справившись с дрожью, Меда коснулась земли, и ехидная улыбка Алекто сползла с ее лица. Профессор Спраут наградила Слизерин десятью баллами лично за счет мисс Блэк. После урока Меде пришлось сбегать в Больничное Крыло и попросить глоток успокоительного зелья.       В конце года в горшочке вырос четырехлистник. Теперь этот четырехлистник висел на шее Меды в кулоне, запечатленный в янтаре.

***

      Иногда Меде казалось, что Эдвард Тонкс будет везде, куда бы она ни пошла. Он не преследовал ее, просто попадался ей на глаза — в Большом Зале, в библиотеке, у Черного озера, на квиддичном поле, в Хогсмиде. Кроме него и нее, там было еще много людей, но это стало неважно с тех пор, как Констанс сказала, что он на нее смотрит.       Не просто смотрит. Бывают разные взгляды.       Друэлла говорила дочерям: не вздумайте заводить романы в школе. Их браки — решенное дело, их еще до первого курса помолвили с теми, кто выгоден семьям с обеих сторон. Дети Сигнуса и Друэллы были не так ценны, как их кузены, дочери не продолжили бы фамилию, но дочери создали бы связи не менее крепкие. Лестрейнджи и Малфой — более чем хорошие партии: безукоризненная чистота крови, древние роды, сверкающие золотые галлеоны, кучами сложенные в отдельном помещении Гринготтса, как драконьи сокровища. Рабастан — идеальный жених, он превосходно танцует вальс, умеет играть в шахматы и делает изысканные комплименты. С ним весело, они знают друг друга с детства, они забирались вместе на крышу усадьбы, где их семьи отдыхали летом, рассматривали звезды и искали те, что созвучны именам Блэков.       Звезды падали, сыпались с неба, как бисер — с черной ткани.       Прошлым летом Андромеда поняла, что любит Рабастана, как друга. Может, как брата. Но не как мужа. Ей исполнилось шестнадцать, и она уже понимала, что любовь — не только вальсы и звезды. Это нечто большее, во всех смыслах.       Она начала ловить себя на мыслях: что бы сказал Эдвард Тонкс, если бы они вместе смотрели на звездопад? Как он играет в шахматы? Хорошо ли танцует? Нравятся ли ему лакричные палочки? Читал ли он «Собор Парижской Богоматери»?       Андромеде всегда было жаль Флёр-де-Лис, которая выжила, но жить ей пришлось с человеком, что в грош ее не ставил. В пятнадцатом веке у них обоих не было выбора. Сейчас двадцатый век, и изменилось только то, что людей уже не принято сжигать на кострах.       По крайней мере, не публично. И не живых людей.