Late Bloomer

Ёнджун был такой: будто солнцем обожгло щеки. Впервые они встретились в библиотеке, когда Субин пришел подавать документы, а Ёнджун волонтерил в приемной комиссии — он потом называл это работой, но за терпение и раздариваемые улыбки платили копейки. — Классный жилет. Субин тогда смутился и хмыкнул. А может, сказал какой-то комплимент тоже, но это вряд ли. Улыбка Ёнджуна обожгла ему щеки — и заболело даже сильнее, чем сгоревший на солнце нос. Но, наверное, что-то Субин все же ему ответил: — Спасибо, и ты. А потом мама вернулась с номерком электронной очереди, выплюнутым серым табло. В библиотеке было ярко и жарко. Огромная грудь, вывернутая в вырез, вспотела. Субин протянул сумку, в которой мама держала вентилятор на батарейках. — Малыш, напиши папе, что мы надолго. И что я поругалась с кем-то в очереди. И что он может ехать по своим делам, только пусть сначала привезет нам воды. Или ты сходишь? Ее было много, — и, хотя Ёнджун уже ушел помогать кому-то другому, Субин почувствовал стыд за то, что она снова его позорит. Лето между универом и старшей школой было самым спокойным, что он когда-либо помнил. Родители боялись, что он не пройдет на бюджетное место, и каждый вечер спорили, хватит ли средств оплатить учебу, или Субину придется брать студенческий займ. Все то лето он, кажется, провел на улице в одиночестве. Шатался по городу, наполненному ветром и пылью, ездил к морю в соседний рыбацкий поселок, где жил дед по папе, — но сам не рыбачил, сидел на песке и смотрел в сторону горизонта. Это было самое спокойное лето, но спокойно не было. Дед жевал губы — или это челюсть тряслась? — морщинистый пустой рот начинал дрожать задолго до того, как выходили слова. — Ну, что, невесту нашел? Высокий какой! Когда свадебка? Он спрашивал постоянно — и забывал ответ, хотя Субин всегда отвечал одно: надо сначала выучиться. — Правильно, правильно. Но ты смотри! Начнешь — и бог даст. Всегда хотелось спросить: а тебе бог — дал? Брошенный одинокий старик — что дал тебе бог? Ночью Субин всегда возвращался домой. Плыл в густом влажном воздухе и задыхался от духоты. А потом пришли результаты. Они с мамой подавали документы в несколько университетов — ездили даже в столицу на электричке, потому что почте и интернету мама не доверяла. Спали в убогой крошечной комнатушке на маленьком скрипящем диване. Из дивана торчала пружина — больно впивалась в лопатку. Мама кряхтела всю ночь, пытаясь устроиться поудобнее, а потом захрапела — свистяще и длинно. Субин тронул ее, чтобы разбудить, но это помогло ненадолго — и остаток ночи он провел, вжавшись в холодную потертую стенку. Кажется, время от времени засыпал, но почему-то все время боялся, что кто-то придет. Вслушивался — не повернется ли ключ. Красть у них было нечего, но мама везла с собой подарки комиссии — «на всякий случай». Случай не представился, и они увезли их обратно. Субин обновил страницу. Потом еще раз. Отложил телефон. Поднялся. Дошел к витрине. — Можно еще два шарика? В рожок. Да, обычный. Наличными. Шоколад и лимон, спасибо. Вернулся за столик и дальше слепо пялился в стену. От мороженого горло горело — и забился нос. Субин высморкался в салфетку. Нужно было проверить другие университеты — не только столичный. Он не то чтобы прям рассчитывал, но если бы знал — никуда бы не ездил. В столичной приемке работали кондиционер и кулер — мама тыкала пальцем. — Ну, шикарно. Но она тоже, наверное, не рассчитывала. Потом Субин будет говорить, что выбирал университет ближе к дому. Никто особо не спрашивал, но он все равно чувствовал себя обязанным что-то сказать. Ему хотелось, чтобы никто не думал, что он проплакал всю ночь, — потому что накрыло ночью. Что зажимал зубами подушку и выл в себя — боялся, что никогда не выберется из этого города. В универе в тот год был недобор и общаги давали всем. Субин приехал смотреть комнату с папой и остался доволен: по две кровати и два широких стола, один на квартиру белый унитаз, раздельный душ с полупрозрачной голубой занавеской, крошечная кухня с балконом. Места немного для четверых, но это все равно его — не родительское. Соседей тогда еще не было — им открыла двери высокая тощая комендантка. — Заселяться будете? — спросила она. — Да. Папа пожевал губу. — Ты уверен? Субин не был уверен — не когда он смотрел вот так, но все равно кивнул. Потом они вместе подписали бумажки, потому что Субин был несовершеннолетним, внесли оплату за первый год, и уехали. По дороге папа смотрел вперед, ни разу не повернув голову. Его что-то мучило. За ужином яростно выплюнул: — Наш пацан будет жить не то с педиком, не то с девкой. Розовый капюшончик — какой мужик станет такое носить? Ну да, вспомнил Субин. На соседней кровати лежала персиковая пушистая худи. Он бы даже внимания не обратил, если бы не замерз. — Ну чего ты. Успокаивающий мамин голос не принес папе покоя. И вдруг она расхохоталась. Замахала рукой. — Ой, просто представила, как наш Субин покажет этому мальчику. Малыш, может, тебя на борьбу записать? — Не нянькайся с ним. Мама заколыхалась. — Не надо, мам, правда. Все хорошо. — Ого, привет! Кажется, я принимал у тебя документы? Парень с классным жилетом? Субин? Родители были внизу — зло пыхтели с вахтерами у чемоданов. Их не пускали, потому что без комендантов требовалось специальное разрешение, и никто об этом не предупредил. Ёнджун понравился папе сразу: когда поздоровался за руку; когда предложил помощь с вещами и уболтал вахтеров — двух толстенных теток с крашеными волосами; когда предложил маме чай и поставил перед ней пиалку с печеньем, чтобы она могла отдохнуть: не нужно таскать тяжелое, они справятся сами. Папа любил, когда маме уделяли внимание, потому что она была его жена — его, а не чья-то. — Хороший ты парень! Присмотри за нашим оболтусом. Ёнджун улыбался папе совсем не так, как ему, — ни ожогов, ни горячего света. Тогда Субин решил, что в библиотеке ему показалось. Но потом папа забрал плачущую маму домой, и Субин понял, что у Ёнджуна своя улыбка для каждого. Слюнявые поцелуи на щеках испарились. Ёнджун знал, что он прячет, — или Субин только думал, что знал. А, может, он был не в состоянии думать. Субин радовался, что уехал из дома, но — вдруг! — уже скучал по семье. Количество заданий в университете сводило с ума. В ночь на четверг Субин стабильно не спал — и вообще спал мало и плохо. Хотелось стать многим: волонтерить, петь, вести шоу на радио и фотографировать, — он забивал дневные часы весельем и парами, а потом не мог дышать от тревоги. — Может, вы не понимаете мой предмет? Преподавательница мягко ему улыбнулась и перевела взгляд на свой стол. В мешанине листков не было его эссе. — Я досдам, можно? У нас подготовка к концерту, я не успел дописать. — Отправьте мне, что успели. — Я ничего не успел. Преподавательница улыбнулась мягче, но уже не ему, а стаканчику с маркерами для доски. — Вы уверены, что университет вам нужен? Субин моргнул. — Что вы имеете в виду? — Ничего. Совсем ничего. Расставьте приоритеты, или вам придется проходить мой курс снова. Я не допускаю к экзамену с такими баллами. Буду ждать пропущенные работы. Каждый день напоминал о времени перед финальным экзаменом, когда вокруг все давило и он кусал предплечья, чтобы чувствовать, что еще жив. Субин думал, что вырос из этого, но потом Ёнджун спросил, откуда такой синяк, и он растерялся — раскрытый, увиденный. Никто раньше не замечал или не хотел замечать — и вот вдруг. Субин думал, что они с Ёнджуном могли стать приятелями, если бы не вынужденное соседство. Ёнджун оставлял в раковине посуду, избегал уборки и не предупреждал о гостях. Жить с ним оказалось до странного дискомфортно — Субин рос домашним ребенком, привыкшим к тишине собственной комнаты. Они ругались почти каждый день, но никогда настолько серьезно, чтобы вызывать комендантку или съезжаться с кем-то другим. И тем более недостаточно, чтобы возвращаться к семье. Субин даже им не рассказывал — мама приехала бы защищать или за его спиной отказалась от общежития. Хорошее тоже мелькало: совместный просмотр «Игры престолов»; после сдачи сложных работ, когда засыпали вдвоем на чьей-то постели, потому что другая была занята распечатками и конспектами; когда Ёнджун уходил с ночевкой и начинал бродить по комнате полусобранный за несколько часов до. Это очевидно были свидания — то, как он подбирал одежду и дергал Субина: джинсы прошлые или рваные, шелковая рубашка или кроп-топ? Он выглядел хорошо в любом из нарядов, но лучше всего — после сна в дурацких спортивных шортах. Модная одежда не давала этого утреннего тепла. Ёнджун даже красился — и каждый раз Субин шутил, что он будет красивее девушки, пока вдруг не понял, что на свидания с девушкой не надевают кроп-топ. — Не мог бы ты подержать мой цветок? Мне очень нужно пописать, а там вообще нет полочек. Что за тупой мужик проектировал туалеты? Как потом Субин выяснил, Бомгю нравилось: шокировать людей, хейтить мужчин и писать, — потому что его маленький мочевой пузырь тяжело переносил такие большие амбиции. Еще Бомгю нравилось таскать с собой карликовую сансевиерию и жаловаться, что для нее нет места. — А если бы у меня был ребенок? Где бы я оставил ребенка? На ледяной мокрой раковине? — У тебя нет ребенка. — Но у меня есть Санси. Она мне почти как дочь! Бомгю учился на квир-исследованиях — полностью англоязычной и практически неприменимой программе, которую их универ делил с каким-то американским. Бомгю должны были выдать целых два диплома — и ноль карьерных перспектив. Субин завидовал смелости жить не оглядываясь, — поэтому они подружились. Или потому что у Бомгю был жирный краш на Ёнджуна и он хотел иметь доступ в общагу. Бомгю был странным, но странным в хорошем смысле — лучшем из всех возможных. Он носил длинные волосы и закалывал их розовыми заколками, планировал алкогольные приключения минимум за неделю и запудривал блестящий жирнеющий нос. Бомгю поцеловал его на третьей неделе знакомства, на пятой Субин попытался сделать ему минет, на шестой они решили остаться друзьями, потому что никто из них не был влюблен и все, что происходило, происходило не так, как должно. Новыми чувствами не с кем было поделиться, потому что друзей Субин не завел — кроме Бомгю. Ёнджун возвращался, когда он уже спал. Не говорить же с родителями — хотя потом все равно рассказал: что-то закручивалось, но раскрутилось обратно. Это объяснило маме расстройство — и она принялась убеждать: все наладится, они с папой сошлись тоже не сразу, можно пережить несколько сильных любовей прежде, чем накатит та самая. Любовей не было. И ничего не было кроме учебы. Он начал скучать по занятиям в первый же день каникул, — когда вернулся домой и узнал, что скончался дед. В его хижине Субин протянул все лето. Гулял по поселку, пинал камни на побережье — чайки, и мертвые рыбы, и никакой экономики. Ночами он тосковал по счастливым дням, но больше как по идее, потому что не помнил, когда был счастлив. Тем летом Субин самодиагностировал себе депрессию и поделился этим с Бомгю. Бомгю нависал над дохлой медузой и ничего не слышал. Он был весь в мареве надежды и предвкушения, что скоро они вернутся на кампус, и там senpai ‘ll notice him — Ёнджун согласится пойти на свидание. Бомгю даже подготовил речь и носил с собой потрепанный смятый листок. Ёнджун не писал. Субин не писал в ответ. В свое последнее лето он бы тоже не тратил время, а жил-жил-жил, напитываясь свободой перед концом. Тогда казалось, что после универа ничего нет. Родители строили планы, мама заставляла отца поднимать старые связи, чтобы: — Сначала практику пройдешь, на тебя посмотрят, оценят, а потом на последнем курсе будешь работать, пока пишешь диплом. Как вообще Субин мог работать с друзьями отца, если даже не знал, кем хочет стать, когда вырастет? В конце августа с деревьев упали первые листья, и он вернулся домой. — Красные или белые? Ёнджун собирался особенно тщательно и подвергал сомнению каждый предмет. Красные полуботинки на каблуке выглядели слишком женскими — не плохо, но Субин не был готов замечать это вслух. Ёнджун выглядел лихорадочно, слишком старался. — Мне кажется, кеды подходят больше. — Под кеды нужна спортивная куртка. Вот как твоя, можно? Просьба смутила, но он все равно кивнул. Субину прежде казалось, что одежду на двоих делят только пары — в его семье никто себе такого не позволял. Куртка оказалась слишком велика, и Ёнджун упал на постель — прямо в ворох вещей — вдруг разбитый. — Все не так. — Но ты выглядишь хорошо. Улыбка была не такая, какую Ёнджун обычно ему дарил. — Когда-нибудь ты поймешь. Он вернулся раньше обычного и проплакал в ванной почти целый час. Вышел с розовыми глазами — кроличьими. Субин жалел, что они не близки, потому что не мог спросить, что случилось. И ничего не мог кроме: — Я собирался кино смотреть, будешь? Но Ёнджуну нужно было что-то другое — он покачал головой. В универе не ладилось. Учеба давалась трудом и упрямством, никогда с лету. Субин проводил в библиотеке целые дни, чтобы идти вровень с другими, и больше не мог столько времени тратить на развлечения, как годом раньше. На вышмате их нагнули на первой же паре и отхлестали за незнание школьной программы. — Ваши результаты экзаменов — полная хрень, — сказал препод, и Субин почувствовал, как в глазах потемнело. — Это детский сад, как вы можете это не знать? Староста сразу сказала, что жаловаться в учебный офис не будет, потому что хочет пойти к нему на диплом. Кроме нее бороться в группе никто не хотел. Субин возненавидел вторники. Бомгю погрузился в свое квир-исследование и атаковал секретариаты компаний на предмет гендерного разнообразия и отношения руководства к сексуальным ориентациям их сотрудников. Приходил жаловаться, как все плохо, — и выглядел радостным, что все плохо и ему есть о чем написать. Неделя стирала другую. Субин перманентно грустил. Перед Рождеством мама активизировалась: — Ты привезешь к нам девушку? — Чью? Субин сначала не понял, а потом решил притвориться тупым и убогим. Мамин голос слышался с бульканьем и шипением, как будто она что-то готовила и опять разговаривала по подаренным умным часам. Может, снова забыла, как переключать звук на телефон. Субин показывал летом, но техника ей не давалась. — Твою. Будут бабушка с дедушкой, они тоже хотят познакомиться. — У меня нет… — Не юли, малыш. Ты стал скрытничать, а раньше рассказывал все — помнишь, как в детском саду под столом целовался с Миен? Он даже не помнил Миен, но боялся в этом признаться. С каждым годом скрывать от родителей становилось все тяжелее. Ноша стыда давила на плечи. Субин, кажется, психанул тогда и отключился. Долго рассматривал собственные ладони, не умея читать судьбу. Бомгю наверняка мог, но Бомгю был далеко. Близко был только Ёнджун, напевал что-то в ванной, но — вот настоящая проблема вышмата, — даже находясь рядом, он был еще дальше. Субин не хотел становиться экономистом — он знал это раньше, но после возвращения с летних каникул пробило насквозь. Ему не нравились цифры и не было интересно, его мозг предназначался для чего-то другого. Пузырь порыва лопнул от первого разговора с семьей. — Субин, ты же понимаешь… Субин понимал. В серых днях готовился к парам, готовил еду и одежду на завтра, варился в привычном бульоне, — но даже Ёнджун вдруг посерел и перестал устраивать показы мод. Бомгю говорил: его бросили и он очень страдает по бывшему, но Субин верил с трудом. Ёнджун был такой… Как можно его упустить? Бомгю так и не признался, потому что «Охотиться на отчаявшихся неспортивно». Возможно, ему требовался объект любви только как символ — Субин этого не понимал. — Ты просто late bloomer, — пояснял Бомгю. А еще: — У всех шаги своего размера. К несчастью, его великая мудрость, как и его амбиции, не выдерживала столкновения с мочевым пузырем: — Идем туда, там можно бесплатно поссать. Конечно, Субина не допекали. Мама спрашивала, как дела в универе, как сам, передавала телефон папе. Папу всегда интересовали оценки и не позорит ли их Субин. Субину казалась позором лишенная всякого смысла жизнь, но он отвечал, что нет. Дни текли мимо и медленно, но потом вдруг до Рождества осталась пара недель и все нарядились в уродливые свитера. — Ты поедешь домой на праздники? — спросил он Ёнджуна, не поворачиваясь. Форматирование в ворде опять сломалось, колонтитулы не редактировались, а половина текста слиплась в невнятный ком. Субин попробовал покликать по разному, но программа выдала «не отвечает» и самоуничтожилась, предварительно отправив сведения об ошибке куда-то в космос. Субин тихо завыл — и услышал смех. Ёнджун смеялся. Как будто впервые со дня, когда его бросили, — может, и нет, Субин не обращал внимания раньше. — Субин-и, тебе стоит научиться терпению. Субин терпел всю свою жизнь. — Родители уехали в Тай, так что не. А как ты? — Тоже не, — ответил Субин и сам не понял, зачем соврал. То есть он не соврал, конечно, просто в моменте сменил решение. Ёнджун был лучше, чем праздники с мамой, папой и бабушкой. Хотелось сделать ему приятно, побыть рядом и наконец — на втором году — сблизиться. Не потому что они стали ругаться меньше, привыкнув к совместному проживанию, — а так, потому что мог. Накануне Рождества Субин с пакетами домашней еды приволок и елку. Совсем небольшую — большая в их комнате бы не поместилась. Ёнджун тоже приволок елку — они столкнулись у двери с деревьями и застыли как идиоты. Декабрь выдался холодным и снежным. Щеки и пальцы Ёнджуна были красные от мороза. На шапке не успело растаять белое. Лето, приемка и — во что там Субин был одет, что Ёнджуну понравилось, — лицо запекло, ударило душным горячим воздухом. Стоило порадовать Бомгю, что страдания прекратились, но Субин только неловко потянул губы в ответ. Он хотел сохранить эти улыбки себе. Коллекция не должна расширяться до бесконечности. По крайней мере, не в ширину. Субин хотел знать, как еще Ёнджун улыбается, когда счастлив. Елки поставили рядом, и одна сразу же завалилась другой на плечо. Кровати пришлось сдвинуть иначе, чтобы освободить место, и засыпая, Субин смотрел на лицо напротив. Кажется, он тогда быстро заснул. Или нет. Рождественские выходные запомнились пятнами. Они ходили на вечеринку на кампусе, дарили и получали маленькие подарки. Англичанке, с которой на первом курсе были проблемы, Субин отправил коробку шоколадных конфет и открытку. В следующем семестре он снова должен был брать ее курс и хотел подстелить соломки заранее. Ёнджун подарил персиковую пушистую худи — мягкую и дорогую, как у него. За ответный набор канцелярки сразу же стало стыдно, но в семье было тяжело с деньгами, и Субин наскреб на подарок, как мог. Он думал, что год закончится, и к весне нужно искать работу. Что-то студенческое, несложное: официант, бариста, доставщик. Мама поддерживала, но ворчала: учеба превыше всего. — Бомгю уехал? — как-то спросил Ёнджун. — Ага, он не отсюда. — Понятно. Я бы не бросил своего парня одного в Рождество. Субин хотел пояснить: мы не встречаемся, но Ёнджун сменил тему и как-то уже было не к месту. Даже если бы он и встречался с Бомгю, с кем проводить каникулы — личное дело каждого. Работа в книжном не доставляла проблем. Большую часть времени Субин просто занимался своими делами: делал домашку, читал. Хозяйка не зверствовала, а сменщик Кай быстро объяснил что к чему: — Просто забей. Сюда редко кто-то заходит, и если заходят, то ориентируются лучше тебя. Кай был еще школьником, сыном кого-то из профессоров. Талантливый, музыкальный — Субин шутил над ним как над младшим, но особенно не усердствовал. Магазин ему нравился: старый и темный, с большим выбором подержанной литературы, даже с редкостями, до которых все равно было не докопаться из-за высоты книжных куч. Свободного времени стало меньше, и он возвращался домой растерянный: хотелось пожить, но пожить было некогда, а если вовремя не лечь, проснуться к первой паре уже не выйдет. Кажется, он вовремя и не ложился — а потом перед летом почти не спал, накопив долгов. Семестр заканчивался. Ёнджун оставлял его одного. Это происходило неотвратимо и медленно, постепенно. Субин ловил себя на том, что смотрит на него чаще. Чаще думает о нем, чаще — Ёнджун уходил в другую, большую жизнь. Рассылал заявки на стажировки, искал жилье. Он ощущался взрослым, со взрослыми проблемами и делами, а Субин так и застрял в том тоскливом тревожном лете между старшей школой и первым курсом — до сих пор чувствовал себя неудачником, который не смог пройти в желанный столичный вуз. Может быть, понимал он теперь, стоило пропустить год и подготовиться лучше, лучше выбрать профессию, лучше искать. Он слишком поторопился — но как вернуться во времени и переиграть? Да и в любом случае — зато без семьи. Не надо слушать каждодневные разговоры и молчать, когда хотел возразить. Не надо откликаться на маминого «малыша» — одно лишь это стоило универа. Прощаясь, Ёнджун клюнул в губы. Субин не ожидал и поэтому не ответил. Смотрел на короткие тупые ресницы и не мог поверить, что это происходит с ним. Ёнджун поколебался секунду и отстранился. — Не угадал, — хохотнул он и суматошно отвернулся к чемоданам и сумке. Он пользовался тогда какими-то отбеливающими средствами, отчего кожа казалась светлее и тоньше. На запястьях ярко синели вены — Субин почему-то запомнил их особенно четко, потому что еще подумал, что руки выглядят грязными. — Извини, я не понял, — сказал Субин. — Я так, просто, — Ёнджун улыбнулся, но в груди не пекло. — Ладно. — Ладно. И потом он уехал. На третьем курсе к нему в комнату разрешили переехать Бомгю, а в другую — до этого пустующую два года — заселили глупеньких первокурсников. — Думаю, Ёнджун платил, чтобы жить одному, — предположил Бомгю, когда Субин поделился своим удивлением. — Но как же я? — Может, и не платил. На удивление, Бомгю был хорошим соседом. Гораздо лучше Ёнджуна. Они быстро нашли общий язык в быту и совсем не ругались. Жить с Бомгю было так хорошо, что в конце концов они сдвинули вместе постели и на освободившееся место поставили стеллаж для цветов. Вместе спали и спали — только тихо, чтобы через стенку не было слышно. Бомгю был все время в кого-то влюблен. Субин — ни в кого. Он думал о том, что значит брошенное когда-то late bloomer. Способен ли он на то, что кажется другим естественным? Что должен чувствовать и когда? Субин почему-то спросил об этом у Кая (из книжного летом он не ушел, хотя от дома родителей ходил только один битком набитый автобус). — Я не думаю, что это прям «должен». Просто однажды придет — и поймешь. Или не придет — так тоже бывает. Субин не хотел «как бывает». Он хотел по-правильному, чтобы чувствовать свое место. Без места все складывалось не так. — Просто следующий год мой последний, — объяснил он, но Кай, конечно, не понял: — Не умрешь же ты после выпуска. Кай был еще маленьким школьником и думал, что знает все. То есть умирать Субин, конечно, не собирался, но это было бы все равно другое. — Ты видел, куда устроился работать Ёнджун? — Что? — Ты что, не проверял инстаграм? Так они выяснили, что Ёнджун заблокировал Субина во всех соцсетях. — Давай позвоним, — предложил Бомгю. — Чтобы проверить. Но проверять ничего не хотелось: было обидно и зло. — Давай лучше не будем, — попросил Субин, и Бомгю больше Ёнджуна не вспоминал. Третий курс пролетел — и потом четвертый вдруг тоже. Бомгю нашел себе парня (Тэхен был норм), Кай поступил в консерваторию. Субина позвали на стажировку без всяких заявок, потому что в одиночестве он насел на учебу и вдруг вырвался на первое место по успеваемости. Родители были рады, а он сам не чувствовал ничего. Плывя по течению, подписал документы. Получил диплом. Переехал в столицу. Бомгю и Тэхен бегали с коробками и собирали ему диван. Дочка Санси в круглом желтом горшке заняла свое место на подоконнике — рядом с инструкцией по уходу. Субину казалось, что все происходит не по-настоящему и не с ним, будто смотришь со стороны. Отдельная квартира, цветок. Отправив за руль Бомгю, Тэхен махал из окна машины, словно тоже был его другом. Может, и был, просто никто не сказал об этом Субину. Спустя три месяца срок стажировки закончился, и с ним заключили контракт. Спустя шесть месяцев Субин осознал, что если может позволить себе в любой момент подрочить, то и на поплакать не надо выгадывать время — никто не увидит и не зайдет. В какой-то вечер его так прорвало, что он охрип, и осип, и попросил на следующее утро отгул, потому что опухшее уродливое лицо не сочеталось с официальным костюмом. По правде сказать, работа ему скорее нравилась. Конечно, не то, о чем он мечтал подростком, да и вообще своих особенностей хватало, — но он не думал о том, чтобы что-то менять, и планировал расти выше здесь же, внутри команды, пользуясь тем, что всем нравится. Раз в месяц он ездил в родной город к семье. В какой-то из таких выходных Субин вдруг обнаружил, что папа совсем поседел. Бомгю с Тэхеном съехались в очаровательную квартиру. Бывшая одноклассница, которую Субин встретил у магазина, уже родила второго. После этого он приезжал реже, отговаривался работой, делами: «Начальник собирает всех в баре», «День рождения у друга», — мама решила, что у него появилась девушка, и Субин не стал ее в этом разубеждать. Он жил свою жизнь, собирался купить собаку, заглядывался на котов. Однажды его повысили — и стало не до отношений совсем. А потом Субина вызвал к себе новый руководитель отдела. Ёнджун стал красивей и мягче, носил на безымянном кольцо и больше не улыбался. Они оба в официальных костюмах выглядели не собой. — Значит, финансовый аналитик, — сказал Ёнджун. — Ты женился? — одновременно удивился Субин. — Обманка. — Да, я теперь вот. Ёнджун скрыл лицо за ладонями и глубоко задышал. — Закрой дверь на замок, пожалуйста. Они все равно бы не спрятались, стены были полупрозрачные, но за замком все становилось как будто серьезней и больше. Субин потом думал, как выглядело лицо напротив: морщинка на лбу и усталый взгляд, — и не помнил, были ли они уже у Ёнджуна много лет назад, в то Рождество, когда они приволокли вдвоем елки, смотрели комедии и бросались друг в друга попкорном. Ему казалось, что нет, но он с трудом восстанавливал в голове университетские годы. Субин из сейчас наверняка бы прожил то время иначе. Ему казалось, что если он и был когда-то влюблен, то только тогда в Ёнджуна. Может, прям с самого лета перед поступлением — что-то там было такое, что прямо да. Это что-то жаждало чужого внимания: Ёнджун носил фальшивое кольцо, и Субин представлял, как оно будет ощущаться внутри, — даже купил собственное, чтобы проверить. Ему очень хотелось думать, что это так, не всерьез. Кто вообще всерьез представляет секс с начальником и бывшим соседом по общежитию? Но все равно что-то менялось. На новогодний корпоратив приехали даже те, кто работал онлайн. Половина сотрудников уже были в подпитии, кто-то еще держался. Субин оказался из первых — от усталости по нему ударило быстро, и, отговорившись срочным звонком, он сбежал из зала. На улице падал снег. Ёнджун прикуривал в стороне от здания под табличкой «Курение запрещено». — Как тогда, — заметил он невпопад, повернувшись к Субину, и Субин растерялся от белого в волосах. — Как тогда? Пальцы состучали с кончика пепел. — Правда совсем не помнишь? Ёнджун затянулся с жадностью. На лице уродливо выступили скулы и челюсть. Он был красив — почти как тогда по утрам. — Помоги вспомнить. Ёнджун бросил сигарету на снег и затоптал носком.