Шамс-Зар

      Знойный пустынный ветер ловил редкие людские голоса и возносил их к небесам, подобно молитве. Он путался в барханном рельефе дюн, создавал причудливые завихрения, наполняя тишину пустыни гудящими, шелестящими, завывающими звуками, а иногда, подобно ребенку, разбрасывал песок во все стороны, и скрывался, оставляя свой уникальный след.       – Это самум? – вопрос Айзека негромко прорывался сквозь шелестящие ветряные завитки.        – Нет, самум – совсем другой. Резкий, шквальный, уничтожающий все на своем пути. Его еще называют “ядовитым” ветром. Но в текущий сезон он почти не встречается, – грубоватые пальцы собеседника перебирали струны на незнакомом инструменте, дополняя чистыми, звенящими нотами мелодию ветра и песка.       – Тогда почему тебя называют “Самум”? – живые янтарные глаза распахнуты, и в них было так много любопытства и самого солнца, что Самум долго и молчаливо любовался, но оставил вопрос без ответа.        Здесь, во временном пристанище кочевников, время тянулось иначе. Его можно было ощутить вместе с песчаной крошкой на пальцах: такое же неподвластное, неконтролируемое. Людей тянуло в пустыню, будто бы в ней можно найти ответы на терзающие душу вопросы, но бедуины давно знали: не найти хадирам ответов. Не было в песчаных барханах ни силы, ни наполнения – лишь созидание и одиночество.        Пустыня – для тех, кто готов встретиться лицом к лицу со своим истинным “Я”, лицезреть его во всем уродстве и блаженстве, познакомиться с ним и принять. Это выбор для единиц, что понимают всю тягость выживания и одиночества, готовы изучать себя и созидать.               Пустыня открыта, но немилосердна. Она принимает всех, но лишь единицы постигают ее, а остальных она отпускает без тоски и не вспоминает о них никогда.        Гостей здесь много, и они всегда тянутся к людям, примыкая к небольшим поселениям бедуинов, стремясь постичь их культуру и обычаи. Люди романтизируют все, до чего могут дотянуться, и в этом красота их уникальной природы. Они кучкуются во временных пристанищах бедуинов, чьи палатки всегда открыты для гостей, вкушают угощения, с любопытством глядят по сторонам, задают много вопросов и дрожат поутру, искренне удивляясь рассветным холодам. Пустыня подчас жестока, но добродушны кочевники, пуская путешественников в свои палатки, что они даже домом не называют, придавая сакральное значение этому слову.        Большинство путников остаются лишь на один световой день, сопровождаемые экскурсоводами, навсегда оставаясь безликими туристами для бедуинов. Есть и те, кто приходят, ведомые какими-то своими причинами, и они остаются на недели, становясь частью временного пристанища.        К закату солнца люди собираются в группы, разжигают костры, бережно защищая свой ночлег от пустынных духов и редких хищников. Вместе готовят, проводят вечера, общаются или даже поют песни, как бывает в самых обычных общинах. Верблюды – не единственные домашние животные в пустыне: нередко можно встретить коз, но это поселение осело совсем недавно, так что не успело обрасти жизнью.        Почему Айзек решил приехать именно сюда?       Случайный журналист, вчерашний студент, щедро обеспеченный семьей и, по всей видимости, пересмотревший фильм “Дюна”, – он искренне ожидал увидеть в бескрайних песчаных просторах нечто значительное, что перевернет его жизнь с ног на голову, но явно ошибся с местом поиска вдохновения: именно таким его воспринимали все бедуины в лагере, но не выказывали даже малейшего неуважения.       Но Айзека тянуло именно сюда, в пустыню: к пескам, к жарким барханам, раскаленным теплым весенним солнцем, но еще милостивым, не опаляющим до костей сквозь одежду. Его манило золото дюн, шепчущий обманчивые обещания ветер, сама жизнь, что витала в этой нелюдимой местности. Он чувствовал, что здесь найдет все ответы, задаст все вопросы, обретет тот покой, который никак не мог найти. Пусть еще совсем молодой, но бесконечно ищущий, ненасытный и азартный, Айзек не понимал, что именно он хочет узнать, но ему казалось, что все легенды и сказки, написанные о пустынях, создавались для того, чтобы когда-то быть разгаданными.        Им разгаданными.        И он сорвался на юг: туда, где пустыни – часть этноса, где кочевники – особый культурный слой, где он найдет проводников и наставников и разгадает все тайны, что скрывало его сознание.       Необъяснимо и немыслимо, абсолютно точно – безумно и небезопасно, но он просыпался несколько ночей подряд, уверенный в собственном решении, что завтра, вот буквально завтра – поедет. Полетит, поплывет, да хоть что сделает, но окажется там, где его ждут.        Кто ждет?        Айзек врал семье, в сердцах внушая им, что у него срочный научный проект, просто чтобы не звучать для них безумцем, которого манили певучие голоса пустыни. Не хотелось, чтобы вместо выделенного автомобиля и пары тысяч фунтов на воображаемое исследование, его потянули к лучшим психиатрам Лондона, щедро пичкая транквилизаторами. Он бы быстро принял правила игры, сам бы поверил, что все себе придумал и вечные оранжево-песчаные сны не имеют никакого значения, – это лишь игра воображения, попытка наполнить собственную жизнь чем-то более весомым, чем просто ведение крупного медиа-портала, который обслуживал интересы политических элит.       Молодой и активный, он легко убедил близких, что у него заказали большое расследование в каком-то научном университете Саудовской Аравии, а родители, привыкшие к авантюрным идеям сына еще с раннего детства, решили не вдаваться в подробности и не перепроверять информацию. Айзек всегда такой: любопытный и любознательный, слегка не от мира сего. Тем более, не ребенок уже – двадцать два года. Самое время для поиска приключений.       И все же пустыня манила, звала, становилась в его жизни особенным местом. Будто бы… дом? Будто бы его здесь ждали, не день и не два, а всегда.        – Если тебе хочется использовать красивое название для статьи, то этот ветер больше похож на сирокко, – кажется, целую вечность спустя отвечает Самум, наблюдая за мелкими песчаными барашками, что слизывают все человеческие следы даже в значительном отдалении от лагеря. – Впрочем, он уже отходит.        – Я здесь уже шестой день, и ты вроде бы так дружелюбен, помогаешь мне, все рассказываешь. Но совсем не хочешь говорить о себе, – Айзек подсел ближе, разместив стройное тело на тюке льняных тряпок, из которого позже будут сшиты тонкие летние одеяла.        Ему необъяснимо хотелось быть ближе к этому мужчине. Просто ближе. Греться о пышущую жаром кожу, даже если на улице и так тепло.       – Ты сам не знаешь, зачем сюда пришел, – слова Самума слегка были неразборчивы, – его лицо прикрыто тканевой маской, что защищала нос и рот от песчаной бури. И фраза была странная, словно неуместная, но юноша не обратил на это внимания, Самум весь – одна большая противоречивая странность, за которой безумно любопытно наблюдать.       Паузы в его речи становились столь протяженны, что Айзек чувствовал себя неразумным дитя, терзающим уставшего мудреца банальными вопросами. Утешало лишь то, что Самум был так отстранен не только с ним: все в поселении относились к нему с каким-то пугливым уважением, не позволяя себе лишний раз приблизиться, однако благодушно и открыто принимая его общество. Возможно, именно поэтому Айзек направился именно к необычному замкнутому мужчине, едва прибыв в поселение бедуинов. Будто сам ветер подсказал нужного человека.        Необычный бедуин выделялся не только душевным спокойствием: весь его внешний вид заставлял усомниться в том, что молодой журналист попал в настоящее поселение кочевников, а не на съемочную площадку какого-то фантастического фильма.        Спортивное телосложение, идеально бритое лицо, нетипичный для Аравийской пустыни азиатский разрез глаз – мужчина, представившийся Самумом, смотрелся удивительно кинематографично, а еще инородно в пустынных дюнах где-то недалеко от Йемена. Большинство представителей поселения выглядели как типичные бедуины: восточные черты лица, свойственные этому региону, определенные проблемы с гигиеной и ротовой полостью, небрежность и почти ребяческая доброжелательность – такими описывали бедуинов многочисленные статьи в интернете. И совершенно точно Самум не подходил под это описание.        Однако, неспособный объяснить это даже самому себе, Айзек решил, что именно такой человек откроет ему пустыню. Что он – точно знает ее мудрость и тайны, расскажет о легендах, быть может, какие-то из них опровергнет… но, по всем признакам, новый знакомый никак не хотел сближаться. Самум оставался молчалив и тих, все чаще прикрывал лицо маской, отстраненно наблюдал за барханами, лишь иногда задерживаясь нечитаемым темным взглядом на любопытных глазах юноши, но зато терпеливо отвечал на вопросы об обычаях и традициях. Не более. На все вопросы о нем лично отвечал уклончиво, либо же вовсе отмалчивался.       Странный он, этот инородец. Казалось, что ему здесь не место: он как случайная, но в то же время очень важная деталь, дополняющая и так цветастый, залитый солнцем мир кочевников своим почти магическим магнетизмом. Восприятие этого человека было столь же противоречиво, как и весь его облик.       – Ты совсем ничего не говоришь о себе. Может, ты злой дух пустыни? – с улыбкой спросил Айзек, опуская солнцезащитные очки с макушки на нос.        – Успел нагуглить? – в голосе Самума ничего не поменялось. Он вскинул раскосые глаза куда-то на верх палатки, будто бы сквозь щель в полотне мог распознать время по расположению солнца. А может и мог? – Я думал, здесь связь не ловит.        – У меня ловит, – молодой журналист продолжал улыбаться, наблюдая за своим собеседником, а кочевник с необычным прозвищем театрально замирал, стоило их взглядам пересечься. Айзек считал этот жест чудным, но будто бы подходящим непонятному характеру своего проводника, а Самум просто очаровывался золотом солнца, что бликовало в глазах нового знакомого. – Ну и я подготовился перед тем, как приехать сюда.        – Смотря во что ты веришь и на какой ты земле, – кочевник стянул капюшон с головы, раскидывая по плечам чуть удлиненные, слегка небрежные волосы, и лишь они выдавали в мужчине скитальца.        Айзек невольно залюбовался, а потом скромно опустил глаза, мысленно отругав себя за вольность. Конечно, очки скрывали его взгляд, но не помыслы. А в них молодой журналист был совсем не столь скромен и степенен, как во внешнем проявлении.        Закрытый, нелюдимый кочевник с удивительно нетипичной для арабских бедуинов внешностью, гладкой, почти юношеской кожей и телосложением греческого бога вызывал у Айзека небывалую сексуальную тягу. Его всегда привлекали мужчины, но Самум сильно выбивался из его стандартных предпочтений. От таких стоило бы держаться подальше, но Айзек был совершенно с этим не согласен.       Самум и правда походил больше на пустынного духа, нежели на обычного мужчину. Выпадал из картины текущей реальности, пусть и пытался в нее вписаться. Казалось, сама пустыня его не принимала: даже ярко-оранжевые лучи солнца будто обходили его фигуру стороной, не играя бликами на оголившихся частях кожи, а отражаясь мягким, однородным светом.       Тем не менее, кочевник сам, едва, но тянулся к гостю. Проявлял участие: приносил чай, укрывал теплым одеялом в холодной ночи, будил к красивому рассвету и помогал взобраться на непокорные барханы, показывая уникальную игру света, совершенно неповторимую, а от того еще более запоминающуюся.       Человек с именем ветра.       К нему тянуло. С ним хотелось быть рядом. Правильно ли, нет, но молодому журналисту начало казаться, что не только пустыня звала его к себе, но и этот нелюдимый инопланетный мужчина – тоже. Мысль дикая, безумная, но удивительным образом не пугающая, не отталкивающая.       Его хотелось коснуться, прижаться к крепкому телу в уютных объятиях, а еще узнать о нем как можно больше, затянуть за собой в тень и рассматривать удивительное лицо, не скрытое тканевыми масками или капюшоном. Разгадать его, узнать и понять, вкусить и не отпускать как минимум до рассвета.       И тормозить себя с каждым мгновением – все сложнее, почти невыносимо! Особенно когда тебе двадцать два, и твоя жизнь наконец-то встала на нужные рельсы. Айзек отчего-то был уверен: он там, где нужно. На своем месте, в своей роли. Пусть он навсегда останется безумцем в глазах семьи, но он останется здесь надолго: так долго, как того будет требовать сердце. Это решение далось естественно и легко, оно даже не требовало осмысления. А вот с Самумом было сложно. На обычном, человеческом уровне: интимном, откровенном. И еще сложнее стало после прошлой ночи.        Когда на пустыню опустился холод и темнота, когда шелест ветра беспокоил тяжелые ткани палатки и разгонял скопления звезд, Айзек провалился в глубокий, безмятежный сон. Он почему-то особо крепко спал среди барханов, убаюканный тишиной и живыми звуками песка, ветра, редких животных. Но даже во сне мир не потерял богатство красок, коими была переполнена пустыня. И только лишь пробирающий до костей ночной мороз мог несколько омрачить спокойный сон переполненного эмоциями юноши.         Но даже кусачий холод не смел нарушить покой пустынного гостя. Он отступил, перестав тревожить любопытного юношу, и не потому, что резко наступил утренний жар, а потому, что продрогшее тело накрыла уютными объятиями сильная мужская фигура, окутывая теплом и спокойствием.       Айзек не испугался ни на секунду: ему показалось, что он всю жизнь ждал. Именно этого момента, именно этого человека, который проник пустынным зноем под кожу, распалил сердце, душу, саму суть.       Не мог различить его лица, но чувствовал близость. А еще удивительный, нечеловеческий жар, крепость мышц под руками, упругость гладкой кожи и жадность поцелуев. Все удивительно ново и еще более знакомо. Пусть ласка была привычной, умелой и очень искусной, будто его любовник ночи напролет проводил за интимными играми, но напор, который обрушился на тело юноши, был ему прежде неведом. Еще никогда в жизни его не желали так сильно, так безусловно и всепоглощающе.        Этот незнакомец будто был создан для того, чтобы целовать его, изводить и дразнить, мучить и баловать, возбуждать и будоражить, вырывая из грудины сдавленный шепот и скулеж. Он был будто обучен, как проникать в его тело сначала жадными пальцами, уничтожая на корню последние остатки сомнений, а после и возбужденной плотью: сильно и плавно, сливаясь воедино в безумном, но тягучем, сжигающем ритме. Никаких тормозов и сомнений: даже размытость картинки и отсутствие четкого облика ни капли не смущали. Все правильно. Все удивительно правильно.       Айзек будто наполнялся самой энергией пустыни, отдаваясь сильному безликому мужчине, который брал не эгоистично, ласкал щедро, терся гладкой щекой о распаленную грудь, целовал в такт ритму сердца, проглатывал стоны пополам с криками и отвечал такими же: неудержимыми, искренними.       “Я тебя ждал…” шелестел ветер в ушах, смешиваясь с горячими стонами, неразборчиво и в то же время очень четко.        “Выведи меня из тьмы, мое солнце…” – непонятно, загадочно, но в самое сердце. И голос такой знакомый, будто бы именно он и звал все эти годы, а то и столетия.        Какие столетия? Сколько ему всего лет? Почему шепот пустынного ветра отражается в сознании миллиардом солнечных зайчиков, распаляя и так разогретое тело до жара самого светила?       Утро наступило неумолимо. Слишком резко, будто вырывая из уютных объятий ночи ошпаренного чувственным сном юношу. Айзек резко сел на своем ложе, рывком вырвавшись из вороха одеял и муслиновых простыней, и даже не испугался, обнаружив своего проводника у входа в палатку. Самум стоял, отвернувшись к просыпающимся барханам, молчаливым хранителем оберегал сон молодого журналиста.              Магия ночи еще не рассеялась, но зато теперь он был безоговорочно уверен, кого именно видел во сне. Чей голос звал его, чьи руки ласкали так безудержно и нежно. Все будто встало на свои места. Разве что в душе зрели сомнения: а было ли это сновидением, или пустынные духи проникли в его сознание, открывая врата в другие миры?.. Может, он и правда мираж? Может, сознание журналиста подчинено контролю отравляющих пустынных духов, и они ведут его в саму преисподнюю, увлекая за собой мягким голосом проводника?        Самум исчез, стоило Айзеку окончательно проснуться. Будто бы мираж рассеялся, оставив слишком яркие воспоминания. Лишь неожиданный порыв ветра растрепал тяжелые верблюжьи шкуры, посылая бодрящий бриз прямо вглубь палатки, вороша множество тканей, в которые был закутан еще сонный Айзек.        Кочевника сложно было назвать красивым, но он обладал уникальным, манящим магнетизмом: им хотелось любоваться, впитывая каждое гибкое, грациозное движение, неожиданно легкое для крепкого телосложения. Тело воина, взгляд охотника, стойкость – мудреца. Идеальное сочетание, которое встретить доведется не каждому, а тем более оказаться в прямом контакте.        Ему здесь не место. Он пленник пустыни, заложник жара и одиночества, блуждающий во тьме, неспособный прийти к Солнцу.        Голос звучал из ниоткуда, но со всех сторон. Звучал в самой душе, рвался из нее наружу, донося ценность мысли, важность каждого слова. Манил за собой, направлял и требовал беспрекословного подчинения. Айзек шел за ним, ведомый, но абсолютно уверенный в своих словах.       Солнце, еще щадящее, но уже раскаляющее пространство вокруг себя, будто не обжигало Самума, а милосердно окутывало его мягким светом, не опаляя даже обнаженные плечи. Мужчина выглядел странно: его руки были обнажены, льняная накидка казалась неуместно облегченной и почти не защищала оголенные участки кожи. На мускулистых руках выделялись узоры: не то татуировки, не то поблескивающие шрамы, оставленные многочисленными ножевыми порезами, в которых засияло золото дневного светила. Он отбрасывал размытую тень, без четкого контура, будто бегущую самостоятельно по песчаной волне.       Айзек резко двинулся к мужчине, становясь прямо перед ним, всматриваясь, выхватывая взглядом и спокойные глаза, и чуть сухие, расслабленные губы, и резкие, будто острые, скулы. Лицо, почти лишенное эмоциональных проявлений, выглядело удивительно свежим и молодым, хоть казалось, что за плечами путника тысячи дорог, пройденных до последнего камня. Глаза кочевника были абсолютно черными: и зрачка не различить, но тьма в них не пугала, а будто умоляла просеять свет, пустить золотые искры и вдохнуть жизнь в этот застывший в покое облик. Айзек смотрел, будто завороженный, пойманный невидимыми путами, из которых не хотелось вырываться.       Твой ли голос звучал в моей голове ночами?       Странник смотрел в глаза открыто и неотрывно, не отпускал взглядом, настаивал на компании, пусть словами и не выражал этой мысли. Айзек чувствовал, что именно сейчас, впервые в жизни, он точно знает, что в голове у собеседника.       – Слышал ли ты что-либо о легенде о Шамс-Заре? – в голове словно звон бьющегося стекла – голос Самума и внутри, и снаружи, будто нотами самого сердца касается.       Шамс-Зар...       Что-то переменилось. Одним вопросом, одним взглядом запустился заржавевший механизм, что веками ждал своего часа. Сердце забилось бешеной птицей, и непонятно, в одной ли груди, или оба человека, глядящие друг другу в глаза, настроились на единый ритм с Солнцем, с песками.       Шамс-Зар...       Сама пустыня шептала мягким голосом, оживая, наполняя неподвижный пейзаж оттенками золота и охры, опаляя сетчатку глаз горячо-желтыми цветами, окутывая мягким жаром. Песок вошел в движение, закручиваясь, волнуясь, образуя бархатистые и пыльные облака, закрывающие путника и кочевника от всего мира, баюкая в своей нежной колыбели. Надвигающаяся из ниоткуда песчаная буря будто замерла вокруг двух фигур, загудела, застонала, не смея коснуться их в полную силу, но и не подпуская никого извне. Жар укутал их обоих горячим одеялом, надавил на грудную клетку, так что дыхание вмиг сбилось, а лица коснулись царапучие иголки зарождающейся бури.       – Что? Н-нет... – Айзек заморгал, завертел головой, распахивая горящие золотом глаза, а потом зажмурился, силясь вернуться в текущую реальность.       Непостижимо. Невероятно.       Шамс-Зар...       Реальность трансформировалась ежесекундно, теплыми завитками затягивая в свой плен, облизывая раскаленными языками песка незащищенные участки кожи. Но Айзек не чувствовал боли, он просто ощущал, что вокруг все пришло в движение, ускорилось, изолировало его от внешнего мира, оставляя на маленьком клочке земли две раскиданные по вселенной души, что шли друг к другу сквозь столетия. Не знали броду, не ведали пути, но тянулись из разных уголков Вселенной.       – Много веков назад, в самом сердце Великой Пустыни, в июльский самум родился он: Шамс-Зар – человек, в глазах которого горело само солнце, – мир вертелся вокруг них, Пустыня, живая и дышащая, бережно пеленала в своих теплых объятиях. – Единственный, чьи глаза могли видеть сквозь тьму, сквозь миражи и дурманы, освобождать духов от ее пленяющих оков. Самум – одинокий пустынный дух, что не мог найти покоя, блуждал во тьме, надеясь когда-либо встретить Шамс-Зара, – голос Самума дрогнул. Он сделал шаг ближе к Айзеку, замершему и очарованному, полному внутреннего огня и самого солнца.       – Скиталец-одиночка, он искал по всем пустыням, сквозь годы и века, по всем барханам и в миллионах лиц, слепо веря, что когда-то найдет, – Самум поднял правую руку, с которой легким шорохом скатилась льняная ткань. Коснулся щеки Айзека, обжигая жаром июльского самума. – Имя ветра было истолковано неверно: он дух не ярости, он дух одиночества, вечный пленник.       Тьма задрожала в раскосых глазах Пустынного Духа. Она слепла от сияния, растворялась от золотого свечения Шамс-Зара, покидала измученную душу Самума, оставляя лишь уязвимую оболочку. Тот, кто был навеки погребен в этом теле, вырывался наружу, продирался сквозь черные, удушающие путы, искал свободы и шел, ведомый солнцем сияющих глаз.       Пустыня горела. Раскаленный плавленый песок обжигал ладони, стопы, лица, рвал сухостью губы, трепал волосы и забивался в глотку, но Айзеку было все равно, ведь свет исходил из его грудины. Он прокладывал путь для истерзанного муками одиночества духа, освещая слепым от тьмы глазам дорогу в будущее. Солнце манило его, раскаленными лучами вытаскивало из телесной оболочки, когда одни губы коснулись других, сливаясь в первом живом, искреннем поцелуе.       Айзек оглох и ослеп, будто прямо перед ним взорвалась сверхновая, отчаянно вцепился в дрожащие пальцы своего странника, перехватывая содрогающуюся в агонии фигуру, не давая ему упасть в полымя раскаленных дюн. Он не знал, прощается ли, создает ли новую жизнь, он едва различал от яркости того, кто лежал в его руках, задыхаясь и крича, пока синева прорывала тьму в подрагивающей радужной оболочке покрасневших от слез глаз.       Все дороги вели его сюда: в эту пустыню, к этому духу, что был заточен и пленен столетиями, тревожным ветром терзая кочевников в отчаянной попытке найти свет.       Все легенды – слагались о них, чтобы привести друг к другу в нужный момент, в единственно верной точке на карте, оставляя маленький луч надежды для каждой потерянной души.       Айзек вдыхал в Самума жизнь, сражаясь с ветром и одиночеством, отбирал того, кого знал лишь шесть дней, но веками искал, уверенный, что найдет. Миры открывали свои врата, прошлое и будущее сплеталось единым полотном, создавая новое настоящее, где один человек становился светом для другого.

***

      Пустыня затихла. Буря отступала так же скоро, как и возникла из ниоткуда, закручивая тех, кто искал путь друг к другу, в изолированный жаркий кокон, не позволяя никому нарушить уникальный, только для них созданный мир. То, что было разрушением для гостей и кочевников – стало началом нового пути для потерянных в мирах путников. Пустыня успокаивалась. Она выкинула из своих раскаленных объятий переплетенные фигуры, укрыла их пыльным песчаным одеялом, даруя минуты покоя и тишины.       – Айзек! Айзек! – чей-то голос прорывался сквозь последние ветряные завывания, и топот бегущих по песку ног разносился будто отовсюду: неожиданная песчаная буря немало напугала всех гостей и постояльцев лагеря. – Где этот... как его... Самум? Он взял ответственность за мальца!       Кричащие люди были где-то вне текущей реальности. Они искали Духа Солнца, подарив ему земное имя, но Пустыня не позволяла нарушить покой двух влюбленных душ, что сплелись своими сердцами с солнцем.       Потом. Пустыня отпустит их потом. Когда золотые глаза впервые познакомятся с синими.