You know, mom...

Знаешь, мам, я полюбил мальчика. Только не ругайся, ладно? Ты все равно не скажешь мне ничего такого, о чем бы я сам уже не думал, в чем бы себя сам не обвинял...   У моего мальчика глаза невероятного цвета — помнишь, я рассказывал тебе, что здесь ночи такие звездные и темные? — вот у него в глазах прям эти ночи; а еще самооценка где-то за небесами, на первый взгляд, его ухмылка так и кричит об этом, но это неправда, лжет она. Мой мальчик невероятно заботливый и до абсурда закомплексованный, хотя, чтобы понять это, и нужно впаяться в самое его сердце намертво, он не покажет себя всего просто так.   У моего мальчика серьга в ухе и несползающая с лица дерзкая усмешка на тонких губах. Вот только глаза у него почти всегда грустные. Правда за острыми шуточками и яркими нелепыми толстовками этого почти незаметно, но я в итоге разглядел, не сразу, но смог.   У моего мальчика волосы цвета мокрого свежего асфальта, но видно это только у корней и когда он не осветляет их до ужасно пошлой желтизны — в сессию или в дикие периоды в ветклинике, после слишком стрессовых смен подряд, просто сил не остается на прическу. У него пальцы вечно изрезаны — тяжко мыть инструменты после третьей ночной смены подряд, когда сразу после опять на учебу в универ, а спал ты от силы часа четыре за последние два дня. Руки его изодраны по локоть когтями животных — сам вечно вызывается на агрессивных пациентов, чтоб не пострадали девчонки из клиники, хоть те и всегда его отговаривают, объясняя, что они тоже врачи, хоть и женщины, и знают про последствия, но потом просто хмуро обрабатывают ему руки, потому что он всем помогает, это не дискриминация по полу, а желание помочь, поэтому они просто грозят пальцем и вздыхают, понимая, что не переубедят этого упрямого мальчишку.    Мой мальчик, как это ни странно, почти никогда не прогуливает пары — не оправдание даже смерть. Пускай и выглядит он как труп, приезжая с ночных на учебу, запивая кофе энергетиками и все равно отрубаясь на первом ряду в аудитории прямо перед грозным преподом по анатомии. А еще он почти никогда ничего не учит, но почему-то всегда все знает. Иногда я завидую ему. Хотя чаще все же жалею, потому что понимаю, что он знаком с этим всем из-за постоянной практики и прослушивания лекций по дороге на работу или учебу. И реже всего по дороге домой, потому что дома он почти не бывает.    Мой мальчик рассекает на байке так, что сердце останавливается. Когда он подвозил меня в первый раз, я так впился в его мягкую пушистую кофту, что ему пришлось на полном серьезе по одному отгибать мои пальцы после поездки. И он всегда смеется, когда я вжимаюсь в его спину так, словно хочу врасти в нее — а как иначе, жить-то хочется — глупо шутит и отдает мне свой шлем, даже когда я ругаюсь на него за это. Сам в итоге себе второй покупал, чтобы этот дурень мог нормально на дорогу смотреть на такой скорости.    Мой мальчик сжигает себя дотла на работе, а, приходя домой, ничком падает на диван в зале, не всегда успевая даже вытряхнуться из извечных толстовок, и отключается моментально. Он совершенно не умеет готовить и абсолютно не заботится о себе. Зато наизнанку вывернется, но сделает все, чтобы помочь другу.   Я не знаю, как я умудрился им стать, его другом. Даже больше, чем другом в итоге.  Он ведь сам выбрал меня. Я до сих пор не понимаю, почему он подошел именно ко мне во время большого окна в университете и так глупо попытался стрельнуть сигарету, а потом даже не закурил ее, а просто неловко пытался вывести на диалог, что у него в итоге получилось. Одногруппница потом рассказала мне, что он вообще-то не курит.   Курит, на самом-то деле. Пошлейшие тонкие ментоловые сигареты. Но только после эвтаназий. За их едким леденящим горло дымом так удобно прятать слишком уж блестящие глаза, чем он и пользуется, чтобы никто вопросов не задавал, я случайно увидел, когда пришел под конец его смены. Он и меня на них подсадил, зараза, вместо родного dunhill стал курить эти пошлые, потому что стал чаще встречать его с работы и стоять в закоулке у клиники с ним в плохие дни и молча поддерживать, скуривая сигарету за сигаретой, чтобы просто быть рядом.  А ты помнишь мальчика с фотографии, которую я скидывал, говоря, что пацан на ней похож на парня из рекламы шампуня папиного? Это мой мальчик в пятнадцать так выглядел, милашка, правда? Ну кто бы мог подумать, что из того светлого наивного ребенка со звездами в глазах вырастет такая ядовитая ехидна, которая, разрушив методично мой мир до основания, построит на руинах что-то свое, абсолютно мне чуждое, и намертво пропишется в самом сердце!  А ведь прописался. Да и звезды в его глазах остались, в целом только волосы у него теперь светлые, а так все такой же ребенок.  Мой мальчик, на первый взгляд, законченный мажор, из тех, на которых я всегда закатывал глаза, — квартира, байк, широкая уверенная улыбка, которая так нравится преподавателям, порой только за нее ставящим ему зачеты, и девушкам, коих вьется вокруг него бесчисленное количество. А он и рад рассыпаться комплиментами, источая обаяние, располагая к себе всех и каждого. И кажется, что весь мир — его друзья, к каждому он готов прийти на помощь, каждого готов поддержать. И все готовы помочь и поддержать его. Только вот это я вырываю его по ночам из липких кошмаров, оставляющих его абсолютно разбитым вытирать соленые дорожки слез с щек. Это я шепчу ему всякий бред и рассказываю нелепые истории — любые, какие придут в голову — пока он не забудется под утро зыбким сном, свернувшись калачиком у меня под боком, трогательно обняв подушку. Это мне он звонит в моменты, когда не может нормально дышать, и просит просто рассказать про свой день, даже если вообще ничего особого не произошло, лишь бы я что-то говорил, ему нужно успокоится, отвлечься на мой голос, а я слушаю тихие всхлипы на той стороне трубки и не могу нормально дышать, но говорю и говорю, лишь бы он чувствовал себя хоть немного лучше. Мой мальчик любит спать до обеда, если выпадает такая возможность, и зовет меня замуж всякий раз, стоит мне приготовить что-то вкусное, то есть почти каждое воскресенье. Он такой дурак, боже. А еще он невероятно тактильный — хуже Хоби, честное слово. Поначалу меня это дико напрягало — ну не умею я не обращать внимания на вот такие вот, казалось бы, абсолютно необязательные касания — рука на моем плече, на спине, в волосах; объятия при встрече, на прощание, просто потому что захотелось... Да, я не понимал всего этого, но как-то совершенно незаметно для самого себя привык. Успокаивал себя тем, что он просто такой, что это лишь манера его общения с другими людьми.   И слишком поздно понял, что такой он лишь со мной. Слепой идиот, представляешь?   Мой мальчик уверенно говорит, что заставит меня вновь поверить в людей, как заставил его когда-то я. И приручает меня осторожно, а я приручаюсь послушно, взбрыкивая уже лишь для вида, терплю его порой абсолютно мерзкое поведение, делаю вид, что не смущаюсь пошлых шуточек, и даже пытаюсь отвечать хоть в половину так же дерзко. Тянусь за ним, к нему, уже не потому вовсе, что он пустил меня в свой дом, свою жизнь, втянул в свою компанию прекрасных друзей и не из-за прочих важных-неважных мелочей, а потому что хочу, чтобы он наконец простил себя за то, что жив.  Как он хочет научить меня верить в людей, так и я хочу научить его любить себя и свою жизнь. Потому что он так сильно ненавидит себя за что-то и не может простить, что я задыхаюсь немного от всей его тоски, когда она прорывается наружу.  И уже совершенно неважно, что моих вещей больше у него — у нас — дома, чем в моей общаге, и что об этом шепчется половина курса и часть преподавателей, главное, чтобы бы я смог помочь ему хоть чем-то, мне плевать на них всех. Хотел бы я сделать так, чтобы он перестал просыпаться с криком каждую ночь, чтобы прекратил вздргаивать всякий раз, когда в квартире раздается какой-либо бытовой шум, чтобы не обходил больше район, в котором вырос, по широкой дуге, и поднял наконец опущенные стеклом вниз фотографии на кухне, которые я тайком рассмотрел как-то ночью, когда успокоил его. На фотографиях была миловидная женщина и женская копия моего мальчика, видимо мама и сестра. Я бы не хотел знать историю, из-за которой он не может смотреть на это фото, хотя любит людей на них очень сильно, я это чувствую по его тоске.  Мне понадобилось не так уж и много времени чтобы понять, что вся эта его жизнерадостность и бьющая ключом энергия — лишь идеально сидящая маска. Но непозволительно долго я приходил к пониманию, что я влюбился в этого очень одинокого и очень несчастного человека. И еще дольше я не мог спросить, от чего же ему так больно постоянно, иногда он просто затормаживает и начинает задыхаться на пару минут от этой боли, но вскоре просто улыбается, говоря, что в порядке. Но нет, он не в порядке, он рассказал мне про свою боль в итоге, душевную, убивающую его буквально. И мне так жаль, мама, не представляешь, как же мне жаль...    Он любит устраивать ночные киномарафоны совершенно не ко времени — обязательно перед важными коллоквиумами или тяжелыми сменами. И я почти уверен, что нужны они лишь затем, чтобы заснуть потом на моем плече, пуская своим дыханием толпу мурашек бежать вниз по моему позвоночнику. А на утро игнорировать весь десяток будильников, что предусмотрительно, но бесполезно, выставил вчера. Он всегда кошмарно просыпается, если вдруг не произошло чуда и его сон не длился больше двенадцати часов. Будить его в такие дни — настоящее мучение, но я бы все отдал, чтобы еще хоть раз отправить ворчащего его в душ и про себя улыбаться его сонной моське.   И почему, даже когда я понял, что нуждаюсь в нем так сильно, я ничего не сделал? Вероятно, по-глупому надеялся, что у нас впереди еще много времени. Я не сделал столько всего, мама: не зарылся пальцами в невероятно мягкие волосы, столько раз сожженные химией, не вслушивался в его дыхание, пока он сладко спит, осознавая, что все в порядке и кошмаров нет, не держал за руку в безмолвном обещании быть всегда рядом, не целовал, наконец, эти мягкие черты лица и эти тонкие губы.  Я бы хотел, правда, хотел, пообещать ему, что все будет хорошо, что совсем скоро мы будем счастливы, но я не мог ничего гарантировать. Моя беспомощность медленно разбивала меня на мелкие осколки, но я оставался целым ради него. С самого нашего первого разговора все было ради него.   Кажется, каждое мое решение в течение всей моей жизни вело меня к тому, чтобы быть с ним.   Все всегда было ради него по ощущениям.   Я только сейчас понял, как, оказывается, ненавижу все те вещи, что могут разлучить нас, принести ему боль. И, когда мы засыпали спина к спине, а его холодные пятки касались моих лодыжек, я боялся того, что вдруг проснусь в одиночестве, я мечтал прожить такую жизнь, в которой ему не пришлось бы больше ненавидеть себя и страдать, в которой я бы смог сделать его счастливым.  Я просто хотел сделать его счастливым, каким он делал меня. Хотел приходить к нему во снах, чтобы защитить от кошмаров, хотел разрушить стены тюрьмы, которую он выстроил вокруг своей души, наказывая себя за то, в чем не виноват, хотел до капли осушить океан, в котором он тонет, затушить костер, на котором он сам себя ежедневно сжигает, прорубить тропу в ту чащу, где он блуждает, пытаясь сгинуть. Я хотел запихивать в него, полумертвого после смены, банановый пирог, чтобы он обязательно улыбнулся на мое ворчание, носить его толстовки, потому что знаю, как много это значит для него, написать книгу, где его любимый персонаж бы не умер, лишь бы ему не было грустно.  Моего мальчика зовут Мин Юнги. Он стал для меня синонимом слова счастье. И был в какой-то момент смыслом моего существования.  Но знаешь, что самое страшное, мам? Я никогда не смогу тебя с ним познакомить.  Почему?  Потому что мой мальчик умер.   Я не смог его спасти.   Так что прошу, не спасайте меня тоже. Хочу к нему слишком сильно.