Свидетели стабильности

Вопиющая неправота ходила по Нечистой Юдоли. Она крылась в тенях, в углах, в изгибе бровей Не Цзунхуя, в вязком переплетении слухов и жеманной улыбке Хуайсана, и были времена, когда Минцзюэ совсем этого не замечал. Надо сказать, те времена были намного лучше нынешних: тогда он проводил дни напролёт с саблей в руках, неделями рыскал по лесам, охотясь на ночных тварей, и вёл ленивую переписку с впечатлительным мальчишкой — Лань Сичэнем. Война забрала все его былые развлечения. Сабля из друга обратилась во врага, ночные охоты стали редким удовольствием, а Сичэнь перестал быть мальчишкой. Конечно, у него всё ещё был Мэн Яо: тот тоже был впечатлительным мальчишкой, пусть и под совсем другим углом, — но это было ужасно сложно. Минцзюэ ненавидел его (или не ненавидел, но точно недолюбливал), когда Мэн Яо вдруг стал Цзинь Гуанъяо. В том имени — в золотом и звенящем «Цзинь», в несправедливом «Гуан», в родном «Яо» — крылось большее невежество, чем они могли себе позволить. Лань Сичэнь это знал. — …Рано или поздно то хрупкое перемирие, которое мы установили, разобьётся, — вино разливалось по чаркам между ними тремя и оседало на языке горьким привкусом. Сичэнь водил рукой по столу, как если бы на нём лежала карта. — Ланьлин скоро залечит свои раны, Цинхэ — тоже. Гусу и Юньмен никто ждать уже не будет, и к тому моменту, когда я вновь обрету независимость, мы будем в шаге от новой войны. На неловкое мгновение возникла мысль, что так будет лучше. И он, и Сичэнь возглавили свои секты на восходе войны — как теперь пользоваться сломанными механизмами управления, они не знали. В Цинхэ Не голодали люди, а Гусу Лань зависел от настроения Цзинь Гуаньшаня, что не могло хорошо закончиться. Если бы вдруг началась война, то они снова заняли бы лидирующие позиции в решении вопросов. Никто не мог сказать тебе «нет», если на другом конце будет «от этого зависят жизни, наши жизни и жизни ещё сотен невинных людей». Потом, как это обычно бывало, проснулся гнев. Они оказались в таком невыносимом положении именно из-за войны. Сказанное Сичэнем было верным, пусть и по-глупому мятежным, и если они ничего не сделают, то в один день найдут у себя под дверью только кости и сожжённую плоть. — Не думаю, что битва с Цзян Ваньинем может называться войной, — это были осторожные, но неправильные слова. Гуанъяо знал Сичэня по коротким и прерывистым встречам, знал по постоянной спешке и крови на войне, по этим странным разговорам в беседках и гостевых покоях. Это заставляло его ошибаться там, где Минцзюэ никогда бы не ошибся. Он говорил «Цзян Ваньинь» вместо «Вэй Усянь», он говорил «битва» вместо «резня», но все они знали, что подразумевалось. У Юньмена был Вэй Усянь, а Вэй Усянь сейчас был опасен. Тема обсуждалась шёпотом, в узких кругах, и читалась в съеденных трусостью полуфразах: в таких же беседках, в таких же разговорах, пропитанных политикой насквозь, в бессильной и злобной надежде, что проблема исчезнет сама. Гуанъяо нахватался, должно быть, подслушанных тайком разговоров, и подумал, что они тоже пожелали одного такого. — Суть в том, что вчера мы убили Вэнь Жоханя, — голос Сичэня обратился холодным ручьём, и мальчишка тут же отвёл взгляд. — Завтра мы убьем Вэй Усяня, а послезавтра — это уже будет кто-то из нас. И всё это случится только потому, что мы больше не знаем, как спасать людей, кроме как ударом поперек горла. — Вэй Усянь нарушил естественный порядок вещей, когда решил, что может поднимать мертвецов из-под земли. А Вэнь Жохань ставил опыты на невинных, нарушал баланс и играл с тёмной магией, ещё когда мы были детьми, — отрезал Минцзюэ. Сичэнь был не прав: они были выше этого. В конце концов, именно они видели людские намерения лучше любых других. — Не ставь нас в один ряд с ними. Лань Сичэнь нахмурил брови, Минцзюэ выпрямился. Цзинь Гуанъяо натянул улыбку на лицо, предотвращая конфликт: — В таком случае у вас должна быть идея, как исключить все эти несчастные происшествия, — он устремил свои глаза на Сичэня, умышленно избегая громких слов, которыми они разбрасывались. — Я верю, что эрге никогда бы не поднял столь животрепещущую тему без должной причины. — Нужно направлять народ, — пожал плечами Минцзюэ, как бы говоря, что это основы стратегии. А ещё то, о чём Сичэнь постоянно им твердил. — И искать компромиссы. — Верно, — лицо под лентой разгладилось, вино покачнулось в руке. — У всех нас есть высокое положение в обществе. Нет ничего сложного в том, чтобы отвести взгляды общественности от злых умыслов. Впрочем, когда мы говорим о мире, нельзя забывать, что всегда есть люди, не принявшие ни одну из сторон. Мысль повисла в воздухе, сохранив свою неполноценность. Сичэнь, должно быть, говорил о Цзинь Гуаньшане. Или о Вэй Усяне. Зная его — об обоих сразу, а может ещё и о десятке-другом маленьких разорённых кланах, что пережидали войну в убежищах. — Ты думаешь о них, как о трусах, — Сичэнь поднял подбородок, потому что это было вызовом (а ещё правдой), который он собирался бросить. Его взгляд скользнул на Цзинь Гуанъяо, и что-то в нём заставило Сичэня исправиться. — Нет. На самом деле, вы оба думаете об этих людях, как о трусах, не решившихся сразиться. И вы правы, но это не значит, что они бесполезны или беспомощны. У них перед нами большое преимущество, потому что они трепетно сторожили всё, что должны были защищать: семьи, люди, средства. И поэтому им будут верить больше, чем кому-либо из нас. — К чему ты ведёшь, Сичэнь? — Минцзюэ забрал полупустую чашу из-под носа Мэн Яо, ставя рядом со своей и разливая вино между ними. Он не был способен вести такие разговоры в трезвости: не после всей пропущенной им юности. — Я не побегу на гору Луанцзань, чтобы мириться с Вэй Усянем и всей этой кучкой сбежавших Вэней, в надежде, что он отдаст нам эту чертову печать, потому что он вдруг проявил, как ты говоришь, здравомыслие и трусость. Цзинь Гуанъяо покосился на вновь полную чашу вина. Минцзюэ вдруг подумал, что тот размышляет отнюдь не о войне, не о Вэй Усяне и, бог знает, ком ещё — то, чем Сичэнь казался одержимым в эти мирные дни — а о том должен ли поддержать даге и выпить вместе с ним или взять пример с эрге и оставить алкоголь в покое. — Пожалуйста, — снисходительно кивнул Сичэнь, разворачивая локоть в элегантном жесте. Чаша снова покачнулась в его руке, а вино едва-едва не перелилось за край. — Это было бы подозрительно, если бы мы резко заинтересовались им, и подобное только усугубит конфликт. Но я бы хотел, чтобы ты, даге, также проецировал мнение, что нет нужды нападать на него до тех пор, пока он не будет предоставлять реальную угрозу. — Отец, — сказал Гуанъяо, и теперь он казался взволнованным, — считает, что Усянь нестабилен и неуправляем. — Кому какое дело до старого дурака, — хмыкнул Не Минцзюэ. Сейчас, если присмотреться, поза Цзинь Гуанъяо виделась ему неправильной: спина прямая и напряжённая до смешного, лицо дурное и плоское — и он уже знал, что не хотел слышать продолжения, но Гуанъяо упрямо бормотал. — И Вэй Усянь знает об этом, — слова хрустели под зубами Мэн Яо, как зелёные яблоки. Он проигнорировал грубый комментарий Минцзюэ, и проигнорировал озадаченное лицо Лань Сичэня. — Он уверен, что каждый из нас хочет убить его, если вы не заметили этого. Он даже отказался от лечения в Гусу, предполагая, что это равносильно заключению. Если вдруг кто-то, даже ты, даге, начнёт проповедовать миротворческие настроения, а Вэй Усянь, не имея ни малейшего понятия об этом, сделает что-то неосторожное, то это только выставит нас несостоятельными. Отец воспользуется этим. Неправота говорила голосом Цзинь Гуанъяо, подумал Не Минцзюэ. Каждый звук, каждый тон был лжив, но понять, где конкретно он ошибался было невозможно. Эта неправота коснулась и Лань Сичэня, который, поколебавшись целое мгновение, сделал свой первый глоток вина. — Наша репутация не рухнет от этого. — Но этого будет достаточно, чтобы повести войска на Луанцзань, — Гуанъяо нахмурился на него, и Минцзюэ нахмурился в ответ. — А это то, чего мы надеемся избежать. — Если мы изначально будем против, то в наших правах не сражаться плечом к плечу. Это станет битвой твоего отца, разве нет? — яблоко хрустнуло под его собственными зубами, ломая слова и предложения. Не было никакой причины думать, что вздорный и неуважительный мальчишка, коим являлся Вэй Усянь, сможет наравне бороться с армией Цзинь Гуаньшаня, но на его стороне также были вэньские заклинатели и, вероятно, войска Цзян. — А после? Либо мой отец, либо молодой господин Вэй нападут на Гусу Лань. Их несомненно обвинят в предательстве, и они первыми попадут под удар, если конфликт перерастёт в нечто большее. Неужели ты не помнишь, с чего началась Аннигиляция? По мере того, как голос Цзинь Гуанъяо становился всё более громким и визгливым, Не Минцзюэ всё больше хотелось выругаться: чёрт, вся эта ситуация была до дикого нелепа. И Лань Сичэнь — тот мальчик, что тайком читал глупые романтические стишки и цитировал их направо да налево — из всех людей стал тем, кто указал им на чудовищность приближающегося будущего. Конечно, это был Сичэнь. Его секта была обнажённой костью. Такой лёгкой добычей для любого затаившего на них злобу — вероятно, он знал, что не выкарабкается из этого, если случится новая бойня. Минцзюэ столкнулся с такими напуганными глазами Цзинь Гуанъяо, и новое неизведанное прежде чувство глубокой несправедливости заставило его произнести: — Должны ли мы убить Вэй Усяня? — Это не решение, — чаша ударилась о стол, окропляя одеяния Сичэня каплями вина. Раздражение въедалось в белую ткань, и кулак сжался, ловя его в ловушку. — Об этом я и говорил: мы не больше не знаем, как справляться с проблемами. Если завтра я закрою Облачные Глубины без объяснения, вы тоже спросите друг у друга: «Не должны ли мы его убить»? Что за бесчеловечность? — Вздор. — Эрге! — Цзинь Гуанъяо аккуратно оглядел чашу, словно желая убедиться, что на ней не появились трещины. Он не смотрел в глаза. — Ты наш брат. Мы бы никогда не подумали об этом. — Не имеет значения, — ладонь перед ними разжалась в каком-то немыслимом усилии. — Это было разумное замечание, пусть в лишних смертях и нет необходимости. Отправим к Вэй Усяню переговорщика. — Кого? — Минцзюэ спросил. Он не понимал, кого, чёрт возьми, можно отправить на встречу со Старейшиной Илин. Кто смог бы достучаться до него, спустившись с горы невредимым? — Только не говори мне, что Ванцзи. Это ужасная идея. — Я думал не о Ванцзи, — и Сичэню действительно удалось выглядеть не смущённым. Если бы Минцзюэ знал его немногим хуже, то мог и поверить в эту безбожную блажь: с того момента, как Сичэнь начинал врать, недоговаривать и закрывать глаза окружающим, всё всегда шло не так, как хотелось бы. — Цзинь Цзысюань стал бы хорошей фигурой. Тишина снизошла на них тяжестью. Цзинь Гуанъяо обдумывал. Минцзюэ тоже — Цзысюань был ровесником Мэн Яо, но тем же стратегическим складом ума не отличался. К тому же был страшным гордецом и заботливым отцом, который стремился скорее сохранить семью, чем мир. Впрочем, предложение было не столь ужасным, как могло показаться на первый взгляд — Цзысюань не был преданным поклонником своего отца, нёс в своём сердце смутную вину и обладал хорошими боевыми навыками. А теперь ещё и был связан с Вэй Усянем непрочными родственными связями, которые он, конечно, захотел бы сохранить. Лань Сичэнь ждал. — Скоро состоится празднование годовщины А-Лина. Можно использовать предлог, — Цзинь Гуанъяо говорил крайне напряжённо, как если бы, взвесив все «за» и «против», так и не сумел прийти к нужному выводу. Сичэнь благосклонно кивнул, делая новый глоток вина. Не Минцзюэ задавался вопросом, каково это — сжигать алкоголь всякий раз, когда есть необходимость его пить, и какая необходимость была сейчас. — Тогда это ложится на тебя, — Минцзюэ скосил глаза на Гуанъяо. Мальчик был вдохновлён и напряжён: возможно, его радовали интриги, возможно, он так и не нашёл общий язык со своей семьей. Минцзюэ мог лишь догадываться об этом. — Всё-таки он твой брат. — Я способен объяснить ему ситуацию, — ощутив на себе взгляд, Мэн Яо исправил осанку и выпятил подбородок. Это было почти забавно, как он временами становился похожим на павлина. — А вот в твоих способностях я сомневаюсь, — он намеренно распахнул глаза, смотря только на Сичэня. Мелкий гадёныш. — Должны ли мы оставить ему такое деликатное дело? Прежде чем Не Минцзюэ успел огрызнуться, Лань Сичэнь рассмеялся звонко и весело. — Не недооценивай, — он попытался было придать своему тону нотки укора, но потерпел сокрушительную неудачу, к великому разочарованию Не Минцзюэ. — Всё-таки когда-то ты имел с ним дело как с начальником. Неужели забыл, как Минцзюэ-сюн ведёт свои дела? Цзинь Гуанъяо не умел забывать — это была их тайна на троих. Возможно, со временем она перестанет быть таковой. Память у Гуанъяо была восхитительно феноменальной. Всего раз посмотрев на страницу, он мог без труда вспомнить о том, что на ней было написано, через долгие годы — всего раз увидев человеческую жестокость, он уже никогда не мог выбросить её из головы. Правда искажалась под его устами, реальность была изменчива в глазах окружающих, но каждая топкая фраза была постоянна в голове Цзинь Гуанъяо, и когда-то это бесконечно радовало Не Минцзюэ. Только этот навык помог мальчишке подняться так высоко. Теперь Не Минцзюэ это раздражало — если бы он умел бояться, то, несомненно, испугался бы. Вместо этого он выбрал злость. В конце концов, именно вино остудило разум. Вино заставило их быть лояльнее друг к другу. — Если эрге так говорит, — Гуанъяо пожал плечами. Разнёс сладость по воздуху своим неохотным согласием. Минцзюэ сжал зубы и промолчал. — Я рад, что мы пришли к согласию, — Сичэнь улыбнулся тонко, почти с хитрецой. Минцзюэ вновь подумал о мальчике, который когда-то читал ему стихи. Наверное, впервые подумал, что мир потерял великого романтика, когда пришла война. *** Окончив все свои дела — сыграв две длинные мелодии для успокоения и одну для настроения, обменявшись парой шуток и одарив каждого из братьев улыбкой, — Лань Сичэнь поспешил покинуть Цинхэ. Цзинь Гуанъяо, в отличие от эрге, совсем не торопился бежать из Нечистой Юдоли, пусть и общество Не Минцзюэ теперь, должно быть, стало совсем невыносимым. Он планировал остаться здесь на ночь и последующее утро, прежде чем отбыть в Башню Карпа. Его духовное ядро пусть и успешно сформировалось долгими усилиями Лань Сичэня, Не Минцзюэ и Вэнь Жоханя, но особой силой до сих пор не отличалось, а потому долгий перелёт без достаточного времени на восстановление определённо окончился бы скорым недомоганием. Вместо спешной разлуки они обменялись несколькими оценивающими взглядами и одним-двумя перезвонами чаш. — Сыграем? — Минцзюэ разорвал затянувшееся молчание без каких-либо умыслов и неожиданно для себя. Он разлил остатки вина на двоих, с долей сожаления посмотрел на недопитое вино Сичэня, а после откинулся на спинку сиденья. Оставаясь наедине с Гуанъяо, он предпочитал не смотреть на него лишний раз. Прошли те времена, когда невинность мальчишеских глаз была ясной и не затуманенной кровью. Минцзюэ было сложно смотреть, как этот человек продолжает совершать ошибку за ошибкой, даже не осознавая этого. — Буду счастлив составить компанию, — улыбка врезалась в лицо Цзинь Гуанъяо, а Минцзюэ, понаблюдав с пару секунд, вдруг решил, что тот говорит чистую правду. Такую искреннюю, какой он не одаривал ни его, ни Сичэня уже много-много лет. Доска легла между ними на каменный стол, а чаши по разные стороны. Это был один из последних подарков Цзинь Гуанъяо, отправленных в Цинхэ, и единственный, который Не Минцзюэ счёл достойным внимания: дерево было дорогим, ровные линии вырезаны и раскрашены с мастерством, камни — гладкие на ощупь, приятные глазу, — а две чаши выкованы из дорогого металла. Мэн Яо сверкнул глазами и промолчал. К лучшему. Чёрный камень лёг чуть левее от центра. Следом — белый. Минцзюэ почти не смотрел на складывающуюся картину: обращался то к мыслям, то к чувствам, и всё думал о скользящей и быстрой войне. Это были лучшие годы в жизни Не Минцзюэ. Это также были лучшие годы в жизнях его побратимов. Война была постоянным и чем-то знакомым: там был закон чести, но не было никакого другого, и это делало их свободными от осуждения. — Сосредоточься, даге, — раздражение просочилось в голос Цзинь Гуанъяо, когда Не Минцзюэ потерял четыре камня. — Я не собираюсь тратить своё время впустую, если ты не хочешь играть. Минцзюэ равнодушно посмотрел сначала на доску, потом на лицо мальчишки. Эта непозволительная дерзость была в Мэн Яо всегда, но в прежние времена он тщательно скрывал её, как и многое другое, и теперь это отчего-то тревожило Не Минцзюэ. — Ты никуда не торопишься. Не делай вид, что у тебя здесь много дел. — И всё же я не обязан развлекать тебя. Я мог бы пойти в свои покои или найти Хуайсана вместо твоей игры в поддавки. Слова зацепились крючком о череп Не Минцзюэ, и он был вынужден оглядеть Цзинь Гуанъяо с большим вниманием, чем проявлял ранее. Неверность, неправильность, несостоятельность скользили подобно войне — в тенях, спрятавшихся на лице, читалась возмущающая усталость. Ни один заклинатель уровня Мэн Яо не был столь небрежен, чтобы исчерпать свои внутренние ресурсы так сильно, чтобы это можно было увидеть столь ясно. — Ты устал, — удивлённо озвучил он, не обращая внимания на негодование младшего. — Раз так, то ты, конечно, знаешь, что можешь уйти в любой момент? Я больше не твой главнокомандующий. — Даге, — вздор, наполненный кровными обещаниями, — ты ошибаешься. — Я не ошибаюсь, — и тишина порвала воздух между ними. Мэн Яо поглядел на него с недоверием и положил камень на доску. Минцзюэ нахмурился. Это ему напомнило: они были по разные стороны баррикад. У них не было никакого перемирия, как упрямо твердил Сичэнь, а только противостояние, тянущееся целую вечность. Пламя Цишаня сожгло их былую дружбу, любой намёк на связь и каждую каплю любви. Они никогда не сумели бы дать друг другу то, чего желали: ни признания, ни правды, ни чести, — а потому оба удивились принесённой клятве. Во многом только клятва сдерживала их, и, возможно, это тоже было замыслом Сичэня. «Я не ошибаюсь, ” — хотелось повторить ему. В этом была его проблема, и Мэн Яо отчасти был виноват в этом. «Никогда, ” — хотелось уточнить. — Отправляйся в свои покои, — приказал он вместо этого. — Сыграем в следующий раз. Цзинь Гуанъяо поднял голову недоверчиво, а после совсем невесело ухмыльнулся. — Только не говори мне, что твоя проигрышная позиция не имеет никакого отношения к столь раннему прощанию, — кожаный наруч обвёл доску в выразительном жесте, а бокал вина оказался рядом с брошенным Сичэнем. — В следующий раз, — сквозь зубы слова звучали неблагозвучно, но Минцзюэ искренне не хотел свести на нет всё действие песни Покоя. — Иди. — Как пожелаешь, даге, — Гуанъяо отвесил отточенный поклон, подарил ему очаровательную улыбку, показал ямочки на ещё одно долгое мгновение, да покинул беседку. Минцзюэ провожать его взглядом не стал: глотнул вина и уставился на недоигранную партию. Она только началась, и в насмешливых словах не было соли — в таком раскладе отыграться было не сложно. Глаз зацепился о последний брошенный камень. Лежал он как-то не к месту. *** — Даге, — плечи у Хуайсана виновато подрагивали, а голова была опущена, но тем не менее Не Минцзюэ не чувствовал в нём ни капли раскаяния. То, что он так чётко чувствовал неправильность происходящего, скорее всего, тоже было неправильным. Он не мог сосредоточиться и не мог вспомнить момент, когда его восприятие так изменилось — возможно, это случилось постепенно. Сичэнь говорил, что поток его ци изменился после пыток в подземельях Безночного города, но Не Минцзюэ не хотел в это верить. Способность делить мир на верные и неверные решения не могла быть получена в таком проклятом месте. В конце концов, Сичэнь тоже говорил неправильные вещи. Он поджимал губы: «Мир не делится на белое и чёрное. Не бывает исключительно хороших и плохих. Есть взаимосвязи и трудные решения: мир серый». После этого они поссорились — Сичэнь всё ещё прилетал в Цинхэ, играл ему песнь покоя, улыбался добродушно и ни капли не обиженно, но больше не составлял ему компанию ни на ночных охотах, ни в спаррингах, ни в постели. Это сводило Минцзюэ с ума. То, что даже Сичэнь мог быть неправым, злило его до невозможного. Это делало Минцзюэ одиноким в своём горе. — Даге, — снова всхлипнул Хуайсан. Его плечи правдоподобно дрогнули, Минцзюэ прищурился. — Я не хотел. Это случайность. — Случайность? — поражённо повторил он за младшим братом. Какой наглостью тот должен был обладать, чтобы сказать столь откровенную чушь? — Как случайно можно оказаться в этом дрянном месте разврата вместо тренировочного поля? Я застал тебя во время прелюдии, и заткнись, я знаю, что я видел. Не Хуайсан втянул голову, опустил глаза ещё ниже, сделал маленький шажок назад. В его жестах не было ни капли раскаяния. Может быть, испуг. Или досада. Точно не сожаление о полученном опыте. Минцзюэ не понимал, когда его младший брат стал таким. Это странное увлечение борделями, несоизмеримое количество вина, спрятанного под кроватью, чтение невразумительной литературы и глупые веера — он думал, что война должна была исправить Хуайсана, но она только усугубила всё. Война должна была сделать мальчишку серьёзным и праведным. Даже если он так и не научился бы сражаться, то хотя бы мог стать порядочным человеком, но вместо этого Хуайсан начал лгать и прикрываться людьми. Возможно, это была вина Не Минцзюэ. Он не мог найти в себе силы отхлестать скверного мальчишку, но он также не мог оставлять каждый его проступок безнаказанным. Этот, вдобавок, ещё был и бесстыдным. — Чего умолк? — не стерпев, рявкнул он. — Где растерял своё красноречие?! Не отдал же ты его в долг той распутной девице! — Ты сам сказал мне «заткнуться», — Хуайсан бросил мимолётный взгляд, а напоровшись на сердитое лицо брата, тут же стушевался. — Это случайность. Я не планировал ходить в бордель, тем более во время тренировки. Та коварная женщина, та владелица, она приманила меня! — Ты что, птица, чтобы тебя приманивать?! — Минцзюэ чувствовал, как жар поднимался вверх по шее. Этот лентяй даже потрудился придумать себе убедительное оправдание. — Почему какая-то шарлатанка знает, чем привлечь наследника секты?! Ты хоть немного думаешь о собственной репутации?! Хуайсан опустил голову, прячась от гневного взора. Чертов трус — уже давно пора приобщать его к делам клана, а он даже не думает браться за ум! Подобная небрежность к долгу привела бы в ярость даже самого милосердного и сострадающего. — Сколько мне ещё терпеть твою безалаберность? — испытывая страшное удручение, Не Минцзюэ сжал пальцы в кулаки. — Зачем мне это? — наконец спросил Хуайсан. — Я всего лишь второй господин и не владею какими-то особенными навыками. Я никогда не добьюсь тех же заслуг, которыми обзавелись мои ровесники, так почему мне не насладиться празднеством жизни? Двое молчаливых стражников, которым сегодня довелось вести пост у зала совещаний, не осмелились переглянуться, но в глубине души затаили общую мысль: «Второй господин был крайне храбр этим днем». Он не только осмелился улизнуть из Юдоли в город, дабы развлечься с девушками, но и даже решился перечить брату, когда тот так близок к отклонению ци. Столь отчаянная глупость, конечно, не была достойна похвалы, но она могла заставить невольных зрителей восхититься. Не Минцзюэ же, устав терпеть, встал со своего места и отдал прислуге приказ: — Обыщите его комнату, изымите все весенние книги и взамен каждой дайте ему по военному трактату, — после сверкнул глазами на перепуганного Хуайсана. — Если хочешь праздной жизни, то прояви честь и скажи это мне в лицо, но если хочешь заслуг, то обзаведись ими. Пока я не признаю хотя бы одного твоего таланта, будешь думать над книгами. Не было больше толку озвучивать из раза в раз, что Не Минцзюэ не проживёт долго, даже с песнями клана Лань. И если тот так долго и упорно отказывался это признавать, то он был вправе заставить его увидеть правду. Как будто он стал бы выгонять младшего брата из постелей, будь тот хоть немного компетентным! Даже девушка была лучше него в роли главы! — Но даге! — собрался с духом Хуайсан, вот только Не Минцзюэ уже покинул зал, и тот не рискнул следовать за ним. Уж лучше было дождаться приезда санге, дабы тот остудил нрав старшего брата игрой на гуцине, а уже потом требовать амнистии. Что ещё мог поделать Не Хуайсан в своём шатком положении? Старший брат мог твердить что угодно, но он ведь приложил очень много усилий для создания собственной репутации и не стал бы рушить её неосторожной настойчивостью. К тому же делиться полученной информацией было категорически нельзя, даже с целью сохранения собственных свобод — выходило так, что он следил за самой Почитаемой Триадой, а подобное не приветствовалось во внутренних кругах и предоставляло опасный интерес во внешних. Несколько порнографических книг были небольшой потерей в обмен на безопасность, не так ли? В борделе говорили, что даге начал отпускать своих генералов в отпуска, а военные получили стабильные выходные — конечно, сейчас были мирные времена и все эти люди несомненно заслужили отдых, но неужели даге не слышал о ссоре, случившейся между Цзян Чэном и Вэй Усянем? Подобное попрание семейных уз не могло не разгневать Минцзюэ, и всё же он делал вид, что ничего не случилось. Почему? Не Хуайсан задавался этим вопросом уже неделю и, к счастью, нашёл удовлетворяющий ответ, когда услышал о том, что молодая госпожа Цзинь настояла на присутствии своего шиди в день празднования годовщины юного Цзинь Рулана. Конечно, это могло быть стечением обстоятельств, но хватило бы Яньли смелости заявить об этом, не будучи уверенной в безопасности Усяня? Никто не был бы рад Старейшине Илин после стольких свершений — это была картина, которую видел Хуайсан. Только Цзинь Цзысюань сумел бы противостоять влиянию отца, но и он не станет рисковать ради Вэй Усяня без должной причины, а это в свою очередь наводило на мысль о Мэн Яо. Двое из трёх. Хуайсан считал — его добродетельные и великие братья скоро подожгут землю, а значит не стоило и высовываться. Уж лучше он проведет месяц за чтением трактатов, чем закончит с мечом у горла. *** Весть о смерти Цзинь Цзысюаня дошла до Не Минцзюэ из рук Цзинь Гуанъяо — через письмо отличать правду от лжи было сложнее, но, тщательно проверив каждый иероглиф, он пришёл к выводу, что, должно быть, наследник Цзинь и впрямь был мёртв. Поблизости всё ещё мелькало присутствие сторонних, так что не могло быть и мысли о том, что достойный муж вложил их послание в разум Вэй Усяня — и теперь это было равносильно тому, чтобы объявить Старейшину живым мертвецом. Это заставляло Не Минцзюэ хмуриться больше обычного, кричать громче обычного, требовать большего, чем подчиненные могли ему предоставить. Конечно, они знали, что всё может пойти не по плану — жизнь никогда не была добродетельна ни к одному из них — и случившееся не было большой неожиданностью, но это требовало уничтожить любой след его предыдущих решений. В кратчайшие сроки нужно было вернуть всех солдат в боеспособное состояние, нужно было созвать старейшин и начать собирать новые ресурсы — необходимо было быть готовым к новой войне. Не Цзунхуй опасливо косился на целителей, целители опасливо косились на Не Минцзюэ. Хуайсан прятался в своих покоях. Нечистая Юдоль погрузилась в хаос ещё до того, как официальная весть дошла до всего мира. Через сутки, когда пришло уведомление из Башни Карпа, не было ни одного следа, просящего о милосердии к Вэй Усяню. Не Минцзюэ знал, что Лань Сичэнь согласится выступить против нового врага, связанный долгами и людьми, а значит не было причин защищать кого-то вроде Старейшины Илин — он был готов защищать Сичэня и даже Мэн Яо, также как если бы их земли были его собственными, но Вэй Усянь никогда не был его братом, и это его погубило. Он был знаком с мальчишкой также мало, как и с Цзысюанем. Их смерть была равноценной для него. На самом деле, Вэй Усянь был даже в худшем положении, чем Цзысюань — темный заклинатель, наглец, паршивец, не знающий границ. Не было ни одной причины, чтобы сохранить жизнь укрывателю остатков войск Вэнь. Минцзюэ мог бы многое сказать об этом, но по большей части это было бесполезной тратой времени. Все и без слов знали о его отношении ко всему клану Вэнь. Его мысли звенели и выступали красными линиями на лбу, когда речь заходила о дележе, наследии и невинности. Следующей пришла весть, о том, что предводители войск Вэй Усяня идут к Цзинь Гуаньшаню с повинной: это было приглашением. Должно быть, Гуаньшань думал, что иные посчитают это самоуправством, если он решит единолично казнить двух осквернителей. Или боялся не справиться. В конце концов, один из Цзиней уже был мертвецом. Минцзюэ сказал: «Пора», — и люди последовали за ним в Башню Карпа. *** Он сказал: «Вечная жизнь душам героев», — когда Призрачный Генерал вдруг обезумел, он потерял четверых людей из ближнего круга. Сичэнь потерял тридцать. Цзинь Гуаньшань потерял только сына, и Минцзюэ не считал это равноправным. Он мог только почтить их имена. Лань Сичэнь продолжил: «Да упокоятся они с миром», — в его тоне не было ничего поэтического, но Минцзюэ слышал за его словами отзвук детского и юношеского. Прошло много дней с тех пор, как тот читал ему стихи. Гуаньшань, как ни странно, это трагическое впечатление только увеличивал. Развеял прах — так показушно, что Минцзюэ и забыл, что перед ним отец, потерявший сына. Наверное, в крови у Цзинь Гуаньшаня было что-то благородное, нечерствеющее, что заставило бы его не терять лицо ни перед кем. Возможно, он зачерствел насквозь после смерти своего наследника. Впечатление развеялось вместе с тихим смехом Вэй Усяня. Он много говорил и источал такое количество тёмной энергии, что Минцзюэ начал ощущать её своей сердцевиной. Злость разливалась по их венам словами. — Дерзкий паршивец, — зубы клацнули от злости, но никто и внимания не обратил. Конечно, никто из них не знал, что у них был план и что он бы закончился хорошо, будь Усянь хоть на толику разумнее. В конце концов, защита личности Вэй Усяня не была такой уж и сложной, принимая за правду его вклады в военное дело. Старейшина Илин был безумен. Он убивал без разбора, он явился сюда, чтобы подразнить их и Не Минцзюэ. Никто никогда так яростно не раззадоривал Минцзюэ — даже Мэн Яо. А спустя пару важных фраз, брошенных в запале, да так оставшихся позабытыми, и безумный смех стрела разрезала небо, вонзаясь в темнеющее тело Вэй Усяня. Сичэнь отторепло перевел взгляд на Не Минцзюэ, и краткий момент паники заполнил всё его лицо. Минцзюэ и сам ощущал рассеянность, но лицо старого друга было чем-то иным, чем-то, что он не мог распознать в силу недостатка чувственности. Стрела вырвалась из груди вместе с тем же чёрным дымком и прицельным броском врезалась в грудь лучника. Минцзюэ не мог не вспомнить последнюю ночную охоту, где Вэй Усянь бесцеремонно продемонстрировал свои навыки в стрельбе от лица секты Цзян — он восхитился. И разозлился. В ту секунду, когда восставшие мертвецы попытались ухватить его за ногу, Сичэнь соприкоснулся к нему спиной, рассекая мечом крючковатые конечности, и воздух наполнился запахом родного. Так пахла война. *** Старейшина Илин был мёртв — разодран в клочья своими же мертвецами, а Илинская печать уничтожена — своим же создателем. Сотни, возможно, тысячи были мертвы и даже не похоронены, а осень стремительно подкралась в их жизни опавшей листвой. Листья устилали разорванную мертвецами землю и трупы, смешавшиеся в буре битвы: вдвоём они возвышались над местом битвы, там, где обзору мешал утренний туман, и ждали. — Твой отец тебя не потеряет? — Минцзюэ подумал, что это не самый уместный вопрос, но это был Гуанъяо, а с ним ничего не казалось уместным. — Ему всё равно. Это было правдой. Небрежно брошенной, чуть более откровенной, чем следовало бы, и, наверное, это было тем самым шансом, чтобы направить мальчишку на верный путь. Обсудить, найти решение — хоть раз воспользоваться чем-то, о чём просил их Сичэнь. Но этому было не суждено сбыться, ибо Цзинь Гуанъяо поднял голову вверх и вздрогнул. — Это он. Минцзюэ тоже бросил взгляд в небо и поразился тому, как устоял на месте. Сичэнь возвращался к ним. Ни Цзинь Гуанъяо, ни он не осмелились отвести от него взгляд. — Что произошло? — Понятия не имею, — в замешательстве ответил Минцзюэ. Пару часов назад, когда они расстались и Сичэнь последовал за своим младшим братом, тот выглядел многим лучше. Мысль о Ванцзи пробрала его до дрожи: он не знал бы, что делал, умри Хуайсан. Не мог же тот и в самом деле умереть? Весть о смерти старейшины Илин разлетелась ещё пару часов назад — весть о смерти Ванцзи вряд ли бы опоздала так сильно. Даже в Гусу не настолько безумны, чтобы укрывать смерть следующего наследника. — Он весь в крови, — паника просочилась в голос Мэн Яо. — Это не его кровь, — он не знал этого. Просто подозревал: по осанке, по стойкости фигуры, по прямой траектории меча. Минцзюэ достиг столь высокого уровня самосовершенствования лишь благодаря сотням сражений и ранений. Он мог отличить раненного от здравого. Мэн Яо в беспокойстве сделал шаг к Минцзюэ, и теперь они стояли бок о бок в настоящем моменте единства, но вряд ли кто-то мог это оценить. — И его меч чист, — сказал он. Не то чтобы это что-то значило. Они оба знали, что беспокоила вовсе не кровь. Что-то в том, как летел Сичэнь, ощущалось неправильно. Он резал воздух, а скользил по нему: такого не было даже в войну. Эта манера полёта была больше близка к Ванцзи. Минцзюэ пытался представить свой полёт после смерти Хуайсана. Бася, должно быть, никогда не смогла бы поднять его вес под тяжестью горя. — Даге, санди, — наконец пронзил их Сичэнь. С меча слез он грациозно, но скорее по привычке. — Прошу извинить. Я опоздал. — Ах, — вздох Мэн Яо был полон волнения, — не стоит беспокойств. Ожидание не было долгим. Ссохшиеся листья протащились по земле, укрывая ещё больше трупов. А Минцзюэ подумал, что его терпения было слишком мало, когда Сичэнь пусто кивнул на вежливости. — Что стряслось? Сичэнь не посмотрел на него. Как и Мэн Яо сделал шаг вперёд, становясь в один ряд с ними — они смотрели в разные направления. — Это дело Гусу Лань. Губы у Минцзюэ дёрнулись в недовольстве. Цзинь Гуанъяо раскрошил ботинком случайный листик. *** Вопиющая неправота ходила по Нечистой Юдоли. Она крылась в тенях, в углах, в тянущемся узоре лечебных песен, в вязком переплетении слухов и жеманной улыбке Цзинь Гуанъяо, и были времена, когда Минцзюэ совсем этого не замечал. Надо сказать, те времена были многим лучше — тогда он пил вина, даровал прощения и поддавался в играх. Теперь его всё больше одолевало неукротимое проклятие рода. В игре Мэн Яо или в его технике была какая-то ошибка, но он был абсолютно глух, и Сичэнь учил того, так что это зудящее чувство он просто игнорировал. Как-никак рядом с Цзинь Гуанъяо оно было совершенно привычным и правильным. Вот только болезнь прогрессировала несмотря ни на что. Сичэнь это знал. — Дыши, — и следом их губы вновь сомкнулись. Рука Сичэня мягко прошла по спине. Минцзюэ забыл о том, как дышать: они не виделись целую вечность. Они оба были в этом виноваты. Минцзюэ рукой наткнулся на струны гуциня, и те издали какой-то дисгармоничный звук. Прежде чем Сичэнь сумел отцепиться от него, чтобы проверить инструмент, он отпихнул его подальше. Их языки вновь соприкоснулись, и досадный звук был забыт. Минцзюэ уронил руку на стол, найдя опору. Непроизвольный стон вырвался из уст Сичэня, и мурашки пробрали его насквозь. Как же давно были те дни, когда они лежали в тени деревьев, и Сичэнь читал ему глупые стишки. Как же давно были те дни, когда письма летали между Гусу и Цинхэ вестниками счастья. Минцзюэ провёл нёбом по зубам. Рука на его спине сжалась, оставляя синяк. Стол скрипнул под давлением. Всхлипнув, поцелуй разорвался, и в темноте глаз Сичэня засияли вспышки золота. Воздух вновь заполнил их легкие, и страшно долгие секунды они просто дышали. — О-о-о, — в конечном итоге потянул Сичэнь. А Минцзюэ согласился, не особо тревожась: — М-м. У них был этот разговор уже десятки раз, и каждый из них был так содержателен, что хотелось рассмеяться. Минцзюэ выпрямился: Сичэнь улыбнулся ему. — Я сыграю тебе утром, — и это было обещанием. Не Минцзюэ стянул верхний слой одеяния, принимая его. *** Улыбка Мэн Яо куда-то исчезла и Минцзюэ почувствовал как тревога пробивается в его сердце. Он не думал, что отсутствие проклятой ухмылки на лице младшего окажется более волнующим, более неправильным, чем её наличие: как далеко этот мальчик забрался в его сердце. — Вы отправляете нас в бурные воды, — хмурился тот. Вино осталось нетронутым между ними тремя. — Это не то в чём мы желаем участвовать, — натянуто улыбался Сичэнь. — Даже если я согласен, что Цзинь Гуаньшань не лучший выбор, у нас нет других кандидатур. Минцзюэ фыркнул. Он бы выразился более грубо, но предпочёл оставить переговоры Сичэню. Тот больше понимал, что делать с Мэн Яо и как ему помочь. Минцзюэ не любил эти разговоры. — Ты или даге несомненно справились бы, — не моргая запротестовал мальчишка. — Восстановление Облачных Глубин всё ещё продолжается, я бы не сумел, даже обретя желание становиться Верховным заклинателем, — Сичэнь качал головой снисходительно. Едва последнее слово слетело с его уст Минцзюэ подхватил мысль. — Не хочу. За этим больше. Он не хотел оставлять это бремя своему младшему брату — приближающийся конец чувствовался сейчас как никогда сильно. Целителя уже не дают ему больше пяти лет. — А Минцзюэ не хочет, — кивнул Лань Сичэнь, зная, что из его уст Цзинь Гуанъяо воспримет столь нелепый отказ лучше. — Но мы не можем позволить моему отцу занять этот пост, — Гуанъяо огорчённо нахмурился. — Разве вы не понимаете, что он будет им злоупотреблять? — Мы уже позволили ему занять это место после войны, — снова фыркнул Минцзюэ, складывая руки на груди. — В чём проблема оставить всё на своих местах? Лицо Мэн Яо превратилось во что-то отчаянное, и Сичэнь слева вздохнул. — Всё станет хуже. Разве бездействие поможет в таком вопросе? — Это место не для всех, А-Яо, — доверительно поделился Сичэнь. — И я признаю, что тебе оно подходит многим больше, чем твоему отцу, но это долгий и топкий путь. Ты уверен, что хотел бы на него ступить? Минцзюэ вздохнул: вот и всё. Сичэнь решил позволить мальчишке делать, что вздумается. Впрочем, даже это могло быть к лучшему. — Я готов, — мягко согласился Мэн Яо, обдумывая мысль. — Готов, — посмеялся Минцзюэ. — Не говори, так будто это подвиг. Это не спасение мира. Ты всего лишь скидываешь своего отца с лестницы. — Он прав, даже если можно было выразиться более корректно. Нельзя быть готовым к чему-то подобному. Это займет годы, — Сичэнь склонил голову. Его уголки губ тоже подергивались в улыбке, но не зря же он был Ланем. — Всё что угодно может пойти не так. — Тем не менее, — ладонь Мэн Яо лежала на столе, — я способен пройти этот путь от начала и до конца. Вы не можете просто взять и доверить весь заклинательский мир кому-то вроде Гуаньшаня. Сичэнь склонил голову. Минцзюэ улыбнулся. — Если я замечу, что твои действия вредят нам, то я не побоюсь отделить твою голову от тела. Он разлил вино по бокалам — что-то подобное не следовало обсуждать трезвым. *** Он заметил: он видел Сюэ Яна. Этот паршивец, отщепенец — ещё один последователь тёмного пути был так безмерно опасен. Не было причины по которой Мэн Яо не попросил бы его смерти, но он вдруг вступился и это так взбесило Не Минцзюэ, что он и впрямь был готов исполнить своё обещание. Сюэ Яну следовало сдохнуть, там где он родился, а Мэн Яо вполне мог умереть вместе с ним, если душегуб так ему дорог. К этому времени следовало уже научиться ценить людскую жизнь — они похоронили стольких, что невозможно было остаться равнодушным к беспричинным убийствам. Гуанъяо должен был знать всё это. Сичэнь когда-то просил их не убивать Вэй Усяня, и Минцзюэ помнил об этом. Сичэнь попросил его дать Цзинь Гуанъяо время — и в голове всё так звенело, что потребовалось десять циклов песни покоя, дабы он сумел различить черное от белого. Красное размазывалось между ними кровью. Он послушался друга, игнорируя голос неправоты в голове. В конце концов, он тоже ошибался. Минцзюэ чувствовал подобные вещи: Мэн Яо был единственным тому подтверждением. — Я прибуду через неделю, — пообещал Сичэнь, обрывая поцелуй. — Поговорим тогда. Минцзюэ кивнул, отчего-то чувствуя себя обманутым. Возможно потому что их дни стремительно уходили. *** Знакомая ци обволокла его тело и на краткий миг он вспомнил каково это быть живым — в тени дерева он тайно наслаждался теми насмешливыми стишками, которые Сичэнь сочинял.