Колыбельная в лице метафизики

***

Стрелка часов неторопливо ходит по циферблату, создавая характерный щёлкающий звук. Он скачет по углам и возвращается обратно, чтобы повторить эти действия снова. Так будет продолжаться и дальше, пока батарейка не решит что её время пришло и не перестанет работать. Как и всё в этом мире. Или пока кто-нибудь их не разнесёт из-за раздражающего топота, который не прекращает ездить по слуху. Впрочем, сейчас не об этом. Капли за окном отбивают незамысловатый ритм по белому-теперь-уже-серому подоконнику, пока их не прерывает раскат грома. Бестактно перебивает. В отличие от стрелки: гром не жалеет своих сил и бьёт прямо по ушам, заставляя жмуриться и шептать проклятия себе под нос. Возмущению нет предела. Для полноты картины, дождь начинает сильнее барабанить по стеклу и комнату скрывает мутная завеса от внешнего мира. Становится темно. Волгоград не любил грозу. Да что уж там, он в целом недолюбливал громкие звуки, посему косо смотрел на тусклое небо, которое периодически сверкало и успокаивалось ненадолго от своеобразного привлечения внимания. Не радушные воспоминания заставляют окунуться в них и пойти на одно. Пульс то ускорялся, то замедлялся, будто он бегает по стадиону, со слишком частыми для марафона передышками. Барахтанье в воду обычно ничем хорошим не заканчивается. Особенно когда задыхаешься. Волжский несколько раз нервно переворачивается с одного бока на другой. Пытается укрыться одеялом, но ожидаемо не получается. И впасть в отчаяние хочется ещё больше. С громким вздохом он бессильно раскидывает руки в стороны и сверлит темно-красными глазами потолок, слушая ритм своего сердца. Старается дышать в такт ему, но всё тщетно. Жизненно важный орган работает: и ладно. Мужчина пропускает в какой момент рядом появляется движение. Сверху на него мягко приземляется одеяло, которое было под ним, но чудным образом было выпущено из оков, появившихся всплесками эмоций и пропавшими благодаря миротворцу. Вмиг захотелось найти этого волшебника, но взгляд цепляется лишь за сонные янтарные глаза, сверкающие в темноте. Тревожное чувство сожаления начинает скрестись где-то в районе груди. Попытка открыть рот и извиниться успешно проваливается благодаря отрицательному покачиванию головой. Всегда предугадывает. Прохладные подушечки пальцев трепетно касаются кончика носа и после очерчивают горбинку посередине. Затем пишут линию острой челюсти, контур густых тёмных бровей и останавливаются на бледных сухих губах. Они то и сдают состояние города с поличным. Теперь становится заметно лёгкое подёргивание руки и напряжение во всём теле. А глаза следят за движениями и пытаются на чём то, да сконцентрироваться. Искать укрытие долго не приходится. Последними силами он хватается за янтарь и не прогадывает. Вильгельм целует его неожиданно, но так необходимо сейчас. Поцелуй совсем недолгий: бережный и по большей части выражающий бессмертную и бесконечную поддержку. И понимают они это оба без слов. К чему здесь слова, если души не защищены и открыты нараспашку. Не всему миру, но друг другу, что почти является одним и тем же. Первым перебить дождь решается Гриша, разбивая тишину между ними: — Хочу послушать тебя. Смысл слов доходит достаточно быстро. Светловолосая макушка чуть кивает, выражая согласие. В сон всё ещё клонит, три часа ночи как-никак, но желание помочь стоит на первом месте. Бледная рука вплетается в каштановые волосы и принимается их перебирать, параллельно мягко массажируя кожу головы. Волжский ещё недолго смотрит на умиротворённое лицо и после прикрывает тяжёлые веки. Напряжение потихоньку уходит, не оставляя после себя и следа. С ним всегда так, спокойно. Раньше немца часто тянуло пофилософствовать рядом с Гришей и спросить его мнения: новый человек в его жизни всё-таки, хочется узнать побольше о нём. Но со временем его озарило осознание, что не очень то и вышеупомянутый жалует вникать в столь заумные темы, посему и перестал. Он не обижался, у каждого свои нормы, да и в целом восприятие. Не на что тут обижаться. Кто же знал, что через время Волжский будет выпрашивать эти самые размышления, ибо он под них хорошо засыпает. Интересно, безусловно. И он решил поспособствовать этому интересу. Почему бы и нет, собственно? — Послушать значит, gut, — волосы легонько оттягивают, вызывая призрачное ощущение жжения. Голос у него тихий, с легко уловимой хрипотцой, — необходимое существо, единственно ли оно? Начнём с того, что любая вещь произошла от любой другой вещи, вне зависимости от её надобности. Но почему-то принято считать, что необходимая вещь только одна, erstaunlich, считая что это по сути своей является нелогичным заключением. Один философ приводил предикат точки A и точки B, где точка А являлась необходимой вещью, а точка B — её следствием. Согласно предположению точка В сама необходима, то есть возможность дана как предикат, а не следствие. Можно сделать вывод, что ранее упомянутое заключение нелогично, о чём я уже и заявлял. Поспешные выводы делать не стоит, так как: сколько людей, столько и мнений; но я всё же склоняюсь к возможности существования нескольких необходимых вещей одновременно. Рука в какой-то момент после всего монолога замирает в тёмных волосах. Твангсте несколько раз как в замедленной съёмке хлопает ресницами и выдыхает: Волгоград уснул. Могучая грудь мирно вздымается в унисон всё никак не умолкающему дождю. Ну и пусть шумит, ему не то чтобы важно. Блондин позволяет себе прикрыть глаза и продолжить играться с чужими волосами. Тяжёлый камень спадает с плеч и становится легче. Волшебникам тоже нужен отдых, пусть и получают они его чуточку позже чем другие. — Gute Nacht, Гриша.

***

Стрелка часов останавливается и прекращает подстёгивать гром. Батарейка всё-таки села, но стоит отдать должное: проработала год с лишним. Только ни одно из воплощений этого не замечают, видя перед глазами лишь царство Морфея, в которое они провалились порознь, но встретились там вместе. Дождь продолжает петь свои баллады, омывая землю своими слезами.