Ни строчки

      После смерти Оды Дазай изменился.              Бледный, угрюмый и иссохший, похожий на измученный живой труп, он тенью проходил по коридорам базы Портовой Мафии, и выглядел так мертвенно, будто он уже на этой планете был не здешним. Но всё же было в его донельзя печальном облике нечто живое — это его глаза, подёрнутые лихорадочным блеском.              Один Бог знал, что Ода сказал ему перед своей смертью, но с тех пор, как Ода погиб, Дазай ни разу не бросался в петли. Акутагава сразу это заметил, ведь именно он был тем, кто всегда спасал его из цепких лап костлявой и неприветливой.              Видимо, Дазай всё-таки дал обещание Оде во что бы то ни стало не делать выбор в пользу смерти.              После смерти Оды Дазай стал другим.              Хоть он и остался в мафии, но он перестал убивать, когда этого не требовалось. Он стал наместником Оды на Земле, раз уж тот теперь был — пеплом и обитал теперь лишь на небе. Он сам стал писателем, чтобы ни за что не допустить того, чтобы умерли идеи человека, который стал для него всем.              Он стал продолжателем его дела.              Акутагава сначала с непониманием смотрел на все эти перемены, но очень скоро осознал, чего добивается Дазай — стать хотя бы чужой тенью, раз уж не может собственным светом.              Акутагава видел его рассказы, — холодные, как северные ветра, мрачные, как всё время зашторенная комната, ядовитые, как белладонна, и не понимал, как в Дазае умещается столько боли.              Их будто писал человек, похоронивший себя по жизни, и считающий себя мотыльком, который бьётся в закрытой банке, и при этом понимает, что никогда не найдёт выхода.              Но сколько бы Акутагава не читал в местной газете его работы, он видел одно — незримое присутствие Оды. Все тексты Дазая, все его мысли и сожаления — они были только о нём, и ни о ком больше.              Акутагава же не удостаивался и строчки.              Пока Дазай произносил в своих работах чуть ли не оды своему новоиспечённому и уже — мёртвому другу, который один раз ему в чём-то помог, Акутагава пребывал в самом настоящем шоке от того, что он столько раз помогал Дазаю, но не заслужил от него ни одного доброго слова.              Он нескрываемо завидовал тому, что человек, которого Дазай знал так мало, удостоился того, чтобы о нём постоянно помнили и воспевали в каждой новой работе. Акутагава безумно злился, но не осмеливался выразить своё негодование и спросить Дазая о том, какого чёрта Ода значит для него так много.              Но при этом он считал, что имеет на это полное право, ведь они были парой, и именно Дазай однажды предложил ему вступить в отношения:              — С этого дня мы вместе, — просто в один день поставил Дазай перед фактом Акутагаву, и тот, глядя в его холодные глаза, смотрящие на него без всякого выражения, не мог прийти в себя от изумления.              — А зачем вам это? — задал Акутагава вопрос, на который больше всего жаждал получить ответ, и его сердце в этот благословенный момент бешено стучало от любовного трепета.              Что бы ему ни сказал Дазай, Акутагава заранее знал, что он в любом случае будет согласен стать с ним парой, потому что он ни о чём так не мечтал, как приблизиться к объекту своего обожания.              — Мне скучно, а с тобой можно поразвлечься, — честно ответил Дазай, но Акутагава не обиделся на правду и особо не придал этому ответу значения. В конце концов, Акутагаве самому было скучно, а Дазай «весёлую» жизнь точно мог обеспечить. Он не счёл это за дурной знак и самое настоящее предупреждение.              Но со временем он понял, что подписался на что-то, что совсем не вписывается в его мировоззрение. Нельзя сказать, что Дазай не питал к нему никакого интереса, — напротив, Дазай оказался чересчур заинтересован в нём, — а точнее, в том, как бы ему изощреннее причинить боль.              Дазай ничуть не заботился об его чувствах, он просто делал с ним всё то, что считал нужным; он вёл себя с ним так безобразно и безжалостно, будто бы Акутагава был бездушной тряпичной куклой.              Рядом с ним Акутагава никогда не чувствовал себя нужным. Рядом с ним Акутагава всегда ощущал, что его выбросят, как только он наскучит, и это удушающе тяжёлое ощущение его беспрестанно мучило.              И ничего не могло избавить его от невыносимой гири на сердце: ни яростные поцелуи с жестокими укусами, ни появившаяся возможность по ночам касаться Дазая с любовью и нежностью. Да, Акутагава получил доступ к его богоподобному и такому желанному телу, но какой ему был толк от этого? Его душа не принадлежала Акутагаве по-прежнему.              Он был для него до сих пор никем, хотя чисто формально мог назвать себя его партнером и парнем, — одним словом, кем-то. Но Акутагава всеми фибрами души чувствовал, что он в жизни Дазая — всего лишь временное явление.              И его не устраивало такое положение вещей, потому что сам Акутагава хотел остаться в его жизни навечно, и быть в ней самым важным и первым. И он старался делать всё для этого.              Совсем скоро после начала их отношений они съехались, и Акутагава начал всячески пытаться стать Дазаю полезным.              Он готовил ему искусные блюда на завтрак и приносил их Дазаю в постель, чтобы порадовать его с утра, но тот принимал их с совершенно безразличным выражением лица и без единого слова благодарности. И порой он даже бросал колкие фразы по типу: «Пересолено» или «Недоделано», отчего на лице Акутагаве надолго застывала гримаса печали и ярости.              Он делал всё, чтобы Дазаю понравиться, и чтобы не оказаться им оставленным.              Днём Акутагава отдавал всего себя на тренировках, а ночью отдавался Дазаю на кровати. Он всегда по первому зову бросался его ублажать, тщетно надеясь, что это поднимет его значимость в глазах Дазая хотя бы на пару баллов.              Но Дазаю было абсолютно всё равно на его старания, потому что Дазай и так бы принудил Акутагаву сделать всё так, как он сказал.              И отдавая всего себя Дазаю, Акутагавы все меньше у себя оставалось. Он целиком принёс себя в жертву чужому человеку, и тем самым от себя напрочь отказался.              Акутагава всячески угождал ему, терпел его вспышки гнева, надеясь, что рано или поздно всё изменится, и в их отношениях поселится хоть мнимое спокойствие и недолгая безмятежность.              Всё время, пока они жили вместе, Акутагава старался служить ему самой настоящей опорой и поддержкой. Он отбирал у Дазая лезвие, когда тот в очередной раз пытался порезаться, и стойко терпел, когда Дазай после этого брал и полосовал его этим лезвием без всякого сожаления.              Акутагаве был не против принять чужую боль на себя, ведь это было куда лучше, чем смотреть, как от неё мучается самый близкий ему человек.              И, в конце концов, он надеялся, что за такую самоотверженность ему хоть что-то светит и он получит такое желанное вознаграждение — чужое одобрение. Но зря он на что-то надеялся, ведь всю заботу Акутагавы Дазай принимал как должное, и она не была для него чем-то ценным.              Лишь чёрная неблагодарность оказалась оплатой за все его усилия и жертвы.              Акутагава очень скоро убедился в этом, — тогда, когда первое место в жизни Дазая занял не он, а какой-то левый человек.              Акутагава с первого взгляда невзлюбил нового друга Дазая — Оду, — как и всех тех, кому Дазай уделял внимание, которое должно было доставаться лишь Акутагаве. Но поначалу он терпимо к нему относился, правда только до тех пор, пока он не стал для Дазая чересчур важным, и тот не стал проводить с ним все вечера в баре.              Акутагава был вне себя от ревности и зависти, а затем на седьмом небе от счастья, — ведь совсем скоро его потаённая мечта сбылась — через пару дней после знакомства с Дазаем, Ода пал смертью храбрых.              После этого Дазай стал ещё более мрачным, печальным и замкнутым, и Акутагава стал прикладывать все силы, чтобы утешить Дазая, но тот его лишь отталкивал. У Акутагавы не было ни шанса пробиться к сердцу, что уже оказалось другим человеком запятнано.              И сейчас, когда Дазай стал посвящать все свои работы Оде, он видел всю несправедливость ситуации, и она безбожно его угнетала. Он столько раз спасал Дазая от суицида, столько раз развязывал петлю на его посиневшей шее, и промывал желудок после того, как тот закидывался горстями таблеток, а его музой, всем миром и вселенной стал человек, которого тот знал пару дней.              Человек, который сказал Дазаю пару важных слов перед своей смертью, в то время как Акутагава всю свою любовь доказывал своими действиями на протяжении долгого времени.              Это было так несправедливо, что Акутагаве самому хотелось последовать примеру Дазая и вскрыть на его пороге свои вены. Ведь все попытки Акутагавы добиться его любви и расположения были обречены на поражение просто потому, что он был не тем человеком. Он оказался не тем, кто способен был вызвать вдохновение и раз и навсегда уберечь от смерти.              Акутагава не мог жить с осознанием этого.              В том числе с осознанием того, что сколько Акутагава ни спасал его, Дазай ни разу его не поблагодарил и не поинтересовался, а каково ему выносить всё это. А самого Акутагаву постоянно бил тремор, в его голове тоже стали кружиться мысли о смерти, и у него уже давно сдавали нервы.              Он каждый день жил с мыслью, что он может в любой момент потерять Дазая, может не успеть его спасти, и тогда его любимый человек превратится в горстку пепла. Жить с этим страхом Акутагава просто уже не выдерживал.              Но какое было Дазаю до этого дело, верно?..              Ведь после смерти Оды Дазай стал ещё и чужим.              Акутагаву убивало то, что после того, как Ода появился в жизни Дазая, тот полностью поменял к Акутагаве отношение. Если раньше Дазай смотрел на него с ледяным презрением, то теперь в его взгляде не читалось ничего, кроме пустого равнодушия; если раньше он заботился о том, чтобы Акутагава стал сильнее, то теперь ему до этого не было никакого дела; если раньше он срывал на нём свой гнев и набрасывался с кулаками, то теперь от него было не дождаться никакого прикосновения.              Дазай забыл о его существовании, он стал полностью ему не нужен. Акутагаву заменили другие люди.              А точнее, после того, как в жизни Дазая появился Ода, ему стали не нужны другие люди.              Иногда в порыве отчаяния из-за безразличия Дазая Акутагава намеревался уйти и кричал ему в непроницаемое лицо:              — Я не хочу больше с вами быть! — и твердил он это в неосознаваемой надежде, что его остановят и убедят в том, что он дороже всех жильцов и мертвецов.              Но Дазай лишь насмешливо приподнимал бровь и отвечал спокойно:              — Так уходи. Какое мне до этого дело? — безразлично бросал он, понимая, что после этих слов Акутагава не посмеет уйти. Он знал, что после такой провокационной равнодушной фразы любая жертва никуда не денется, и чисто из чувства протеста проглотит подобное пренебрежение.              И так и случилось: Акутагава не смог смириться с тем, что Дазай был готов так просто его отпустить, и что он не имел для него никакого значения, и захотел во что бы то ни стало доказать то, что он не заслуживает такого отношения.              Но ему было так тошнотворно от всего этого. Отношения с Дазаем казались ему чем-то грязным, болезненным, тяжёлым и совершенно беспросветным. Он предчувствовал, что рано или поздно именно они станут той вещью, что окончательно умертвит его разбитое сердце.              С каждым несчастным днём и каждой жертвенной ночью, проведённой с ним в одной постели, Акутагава только укреплялся в этом ощущении. На тренировках он всегда видел в бесстрастных глазах Дазая, с кем он на самом деле хотел проводить время, по ночам он понимал, кого Дазай представлял на его месте, пока со всей силы сжимал его чресла.              Акутагаву так жутко страдал от холодности Дазая, что был согласен уже даже на то, чтобы вновь быть жертвой его страшного гнева.              Он не раз терзал себя одними и теми же вопросами: «Почему всё так?.. Почему человек, которого Дазай-сан знал пару дней, заслужил таких тёплых чувств? Чем он лучше меня? Чем я заслужил такое равнодушие?»              Он бесконечно мучил себя ими, пока в один день он однажды не понял.              Он просто перестал вызывать у Дазая какие-то эмоции.              Дазай однажды прочитал его, как книгу, а затем сложил на полку. Он изучил его полностью, и из-за этого он стал ему неинтересен, и поэтому он просто забыл о его существовании, как забывают о ненужных детях.              А затем радуются новым от другой женщины, ведь они, в отличие от прежних, ещё не успели надоесть.              Совсем скоро Акутагава получил подтверждение, что все его догадки — совершенно верные.       

***

             Дазай всегда искал вдохновение своеобразными и очень свойственными ему методами — он то уходил в глухой лес без всех средств связи, и Акутагава был вынужден его искать по заметённым снегом следам; то ошивался на крышах высоток, и Акутагаве приходилось рисковать своей жизнью, чтобы его оттуда снимать.              Куда бы Дазай ни шёл, Акутагава всегда незаметно следовал за ним. Он знал, что после того, как умер Ода, Дазай вряд ли совершит очередную попытку самоубийства, но на всякий случай он за ним следил.              Может быть, он это делал в тайной надежде, что после того, как ему удастся спасти Дазая, это его к нему приблизит, а, может быть, он это делал в тайной надежде, что однажды о нём Дазай тоже напишет…              Акутагава отчаянно хотел стать музой Дазая, ведь быть музой писателя — величайшая честь. Он мечтал ощутить, каково это — быть любимым настолько сильно, что человек решит навечно запечатлеть тебя в своих произведениях, и тем самым раз и навсегда увековечить.              Но с каждым днём Акутагава всё больше понимал, что он — не тот, кто будет вызывать у Дазая вдохновение…              Сегодня Акутагаве выпала участь сопровождать Дазая в густом и непроглядном лесу, очень похожем на Аокигакару, — в нём, как и в том печально известном, часто происходило что-то страшное.              И он надеялся, что «страшное» в этот раз не произойдет с Дазаем.              Холод ранней осени в Йокогаме ещё не замораживал людские сердца, но уже заставлял их биться беспокойно и безрадостно. Под тяжёлыми ботинками Акутагавы шуршали жухлые листья, и почти ледяной ветер заставлял его зябко ёжиться и время от времени покашливать, — пребывание на открытом воздухе было для него сродни пребыванию на каторге.              Угрюмое небо казалось таким пасмурным и горестным, что Акутагава дивился, как оно ещё не расплакалось. Он счёл, что оно идеально подходит под его ненастное настроение, ведь он сам из-за долгих месяцев, проведённых вместе с Дазаем, тоже давно уже был на грани, чтобы горько разрыдаться.              Но пока что он держался.              Акутагава незаметно шагал за Дазаем, облачённым во всё чёрное, и пока он взирал на его печальную тень, ему в голову пришла такая мысль, — они с Дазаем были лишь тенью тех, кого они любили, а теням, как известно, никогда не стать чем-то цельным вместе.              Он взглядом побитой собаки касался спины Дазая, как спины хозяина, который решил его в один день сначала лишить внимания, а потом взять и оставить. Он ещё немного понаблюдал за ним, а потом опустил глаза, потому что сам себе начал казаться чересчур жалким…              Он глядел под ноги Дазаю, и когда тот наконец дошёл до реки, Акутагава уже успел испугаться — неужели тот возьмёт и прыгнет туда?.. Он с опаской посмотрел на бурное течение, потому что понимал, что в случае чего не смог бы Дазая спасти, ведь он не умеет плавать.              Но Дазай тут же развеял его страхи: он всего лишь присел на берегу реки, достал ручку и блокнот из наплечной сумки, и начал увлечённо в нём что-то калякать. Акутагава облегчённо вздохнул, и продолжил издалека наблюдать за сгорбленной фигурой Дазая, полностью покрытой мраком.              — Я знаю, что ты тут, Акутагава-кун, можешь не скрываться, — внезапно раздался глубокий голос Дазая. Он безразлично обронил эту фразу, так и не обернувшись на Акутагаву.              Акутагава смутился от того, что его так быстро рассекретили, и неловко закашлялся.              — Простите, — извинился он, сам не зная за что. Рядом с Дазаем у него вошло в привычку просить прощения, чтобы не впасть в немилость и заранее попытаться избежать наказания.              — Раз уж пришёл, присаживайся, — холодно бросил тот, так и не удостоив Акутагаву и мимолётного взгляда.              Акутагава послушно подошёл к Дазаю, и, аккуратно подогнув под себя свой чёрный плащ, медленно сел по левую руку от него, и сразу же ощутил себя так, будто оказался под прицелом артиллерийского орудия, которое в случае чего выпустит в него убийственный снаряд.              Рядом с Дазаем он всегда себя чувствовал учеником на самом трудном экзамене, где даже за самую маленькую ошибку его гарантированно казнят.              Рядом с Дазаем он ощущал себя не в своей тарелке, потому что тот всем своим незаинтересованным и пренебрежительным видом показывал, что Акутагава хуже его в тысячу раз.              Рядом с Дазаем он постоянно ощущал бесконечный холод, потому что он держал его на расстоянии вытянутой руки, требовал обращаться к себе на «вы», и не давал приблизиться ни на шаг.              — Собираюсь в ближайшее время опубликовать новый рассказ, — отвлёк Акутагаву от невесёлых мыслей Дазай. — Будешь читать? — спросил он и поднял на него взгляд хитрых тёмных глаз.              Этот неожиданный вопрос застал Акутагаву врасплох, потому что у него тут же поднялось протестное желание высказать ему всё: что его проклятые рассказы у него уже в горле стоят, что он ненавидит то, что в них нет ни строчки о нём самом, и из-за этого он не может их спокойно воспринимать.              Но он смог лишь вымолвить слова согласия, пораженчески потупив глаза:              — Конечно, Дазай-сан. Я всегда читаю всё от вас, — выдавил он, не сумев скрыть охватившую его голос злобную печаль.              Дазай удовлетворённо хмыкнул, услышав такие слова. Для него не было ничего более лестного, чем понимание того, какую огромную он имеет над ним власть — что бы он ни сделал, Акутагава смиренно будет всё от него принимать.              Ведь Акутагава был так на нём помешан, что он спустился бы за ним в сам ад. Он был так им одержим, что умер бы за один его добрый взгляд.              А с такими взглядами на жизнь у Акутагавы не было ни шанса в его жизни кем-то важным стать. Но Акутагава не видел этого и не хотел это понимать.              Дазай отвёл от него мёртвые глаза, снова уткнулся в свой блокнот и продолжил в нём что-то писать, — и его глаза после этого мгновенно начали оживать.              Акутагава в то же время пытался себя усердно чем-то занять: он то беспокойно теребил кружевные рукава своей белоснежной рубашки; то почти недвижимым взглядом смотрел как тёмная река, покрывшаяся взволнованной рябью, уносила своим быстрым течением ворох опавших листьев; то усилием воли пытался успокоить нахлынувшие от страшного холода мурашки.              Но он ни мог ни на чём сфокусировать своё внимание, потому что его разум занимала лишь один вопрос: о ком Дазай так увлечённо пишет в своей тетрадке… Он ужасно хотел подтвердить или развеять свои догадки, но не осмеливался просто взять и подсмотреть ещё не готовый рассказ.              В конце концов, Акутагава не выдержал, и решил дать своему любопытству волю — он просто взял и бесстыдно склонился над чужим блокнотом. Его чёрно-белая прядка мазнула по изящной тощей руке Дазая, но тот не обратил на это никакого внимания, — ведь никакие прикосновения Акутагавы ничего для него не значили, а теперь ещё и перестали вызывать желание.              Он великодушно позволил Акутагаве взглянуть на свои записи, слегка отклонился назад и стал внимательно, с насмешливой ухмылкой на устах, следить за выражением его лица.              Акутагава ищущим взглядом быстро скользил по словам, написанным искусным, почти аристократическим почерком, который он без всякого труда разбирал, пока не зацепился именно за то, что он искал.              От обилия имени «Ода» на одной странице у Акутагавы едва не зарябило в глазах, и он вмиг ощутил, что мир для него в одночасье стал терять все краски и цвета.              Едкий укол ревности пронзил его сердце, и он знал, что эту рану уже едва ли что-то излечит. Теперь он понял, как Дазай писал все свои рассказы — он сначала давал имя «Ода» главному герою, и уже потом для печати исправлял на другое.              Узнать об этом — казалось Акутагаве самым страшным и изощрённым наказанием, и его убивало то, что, по сути, Дазай подверг ему нарочно. Он мог закрыть рукой блокнот, спрятать эти записи, не писать при нём так открыто об Оде, в которого, он очевидно, был влюблён, но он решил дать понять Акутагаве, кто на самом деле у него на сердце, максимально прямо и точно.              Он решил напомнить Акутагаве, что все его иллюзии о любви так и останутся ими, потому что Дазай с самого начала предупреждал, что их отношения окажутся краткосрочными.              Он не клялся ни в любви, ни в верности, и даже не обещал, что будет вести себя по-человечески.              И Акутагава знал об этом, но предпочитал заблуждаться, и медленно погибать от несбыточной надежды на то, что он исправит Дазая и всё обязательно изменится.              Акутагава немигающим взглядом смотрел на исписанную страницу блокнота, и его разум тут же захватывали неприятные воспоминания о том, что из рассказа в рассказ у Дазая кочевал лишь один образ: добродушного писателя, который спасает всех сирых и убогих. И он недоумевал, почему Дазай не видит в нём человека абсолютно такого же…              Ведь именно Акутагава спасал его денно и нощно.              И поэтому он тоже хотел для Дазая значить очень много. Он считал себя ничем не хуже того, о ком Дазай пишет снова и снова. Ни о чём он так не сожалел, как о том, что какой-то человек за пару дней занял полагающееся ему место, к которому он упорно и долго шёл, и зарабатывал его кровью и потом.              Акутагава думал только об одном — неужели он не заслужил хотя бы пары хороших слов и хотя бы одного посвящённого рассказа среди тех, которые Дазай писал пачками?.. Ему казалось это такой малостью, но даже её Дазай не желал ему предоставить.              В конце концов, Акутагава не смог себя удержать:              — Почему в ваших рассказах фигурирует лишь Ода-сан, Дазай-сан? — вырвалось у Акутагавы против его воли.              Дазай не удивился такому вопросу. Он лишь задумчиво потёр подбородок, медленно повернул голову к Акутагаве и спокойно сказал, глядя в его взволнованные выцветшие глаза:              — Знаешь, Акутагава-кун… С творчеством дела обстоят так же, как с самоубийством. Когда ты говоришь о своих намерениях совершить самоубийство, ты хочешь, чтобы тебя отговорил его совершать определённый человек, в то время как слова других людей не будут иметь для тебя никакого значения. Так и с творчеством — обычно тебя вдохновляет только один человек и он становится твоей музой, а остальные люди оказываются для тебя лишь массовкой. Понимаешь, к чему я клоню?              Акутагава поспешно кивнул, потому что хотел, чтобы Дазай больше не сказал ни одного убийственного слова, и потому, что он всё прекрасно понял.              «Ты — не моя муза, ты не имеешь значения, и никогда не будешь его иметь, и все твои слова будут иметь нулевой вес, потому что ты для меня не являешься даже массовкой»…              Акутагава всё прекрасно понял, и поэтому даже не стал продолжать диалог. Он отвёл взгляд от проницательных глаз Дазая и возвёл их к заволочённому тучами смурному небу, которое пронзали острые кроны густых деревьев.              К горлу подкатил тяжёлый ком от печального осознания, что ему уже никогда так не пронзить дазаево сердце.              Разочарованную душу Акутагавы заволок тот же непроглядный туман, который окутал мрачный лес. И, как и сам Дазай — к нему, так и Акутагава в один миг потерял к этому миру интерес.              Он ясно увидел, что справедливости здесь ждать не стоит, как и каких-либо чудес.