Гетерохромия

Вероятно, он прикалывается, очень спокойно думает Олег Волков, когда приходит в себя на кафельном полу телестудии семьдесят восьмого канала в луже собственной крови. Под щекой горячо и липко, немного болят ребра и правая лодыжка — потянул, пока валял мента и валялся сам. Мент оказался шустрым. Олег поначалу даже пожалел, что оделся как на слет Мстителей — без громоздкого Хольтовского костюма он был бы проворнее раза в три, а мент — уже минут пятнадцать, как мертв. С другой стороны, броня более менее амортизировала удары от пуль. Если бы Олег надел свой любимый легкий броник, Птица как пить дать сломал бы ему пару ребер. Нет, он точно ебнутый. Не то, чтобы Олег не выучил это еще в старшей школе, когда однажды оттаскивал его, смотрящего во все глаза, от огня. Костик, пару недель назад порвавший перед всем классом рисунки Серого, отъехал в больничку с ожогами второй степени. Воспиталки орали как резанные, приволокли потом милицию, которая с пристрастием допрашивала всех детдомовцев о поджоге — а то, что это был поджог, сомневаться не приходилось — и обещала отмазать за любую предоставленную информацию. — Ты знаешь, кто это сделал? — шепотом спросил Серый после того, как они уехали. В спальне стоял возбужденный гвалт и едва ощутимо пахло гарью. Никуда их не эвакуировали, конечно, тупо некуда было, так что просто запечатали правое крыло, а их "утрамбовали" до десяти человек вместо привычных пяти в одной комнате. Им с Серым, как "переселенцам", досталось по матрасу на полу, которые они сдвинули и получили поистине царское ложе, на котором можно было валяться, играть в карты и чего только не. Олег знал. Он почти не удивился, что Серый — не. Наверное, в глубине души он уже тогда понимал, что с ним что-то сильно не так. Когда он поднимается на ноги, в голове неприятно звенит. Мент замечает его первым: Олег не без удовольствия отмечает, как его лицо вытягивается от страха и неверия, пока Птица продолжает шипеть что-то на своем злодейском. — Ты прикалываешься? — рычит Олег, и вот тогда да, тогда его замечает и Птица. Он дергается как от удара, смотрит во все глаза, и Олег не отказывает себе в маленькой радости и показушно обнажает встроенные в правый нарукавник лезвия. Теперь точно как на слете Мстителей. Хорошо все-таки, что напялил броню. Губы Птицы приоткрываются, он наводит пистолет на Олега, но рука у него дрожит. Птица перехватывает предплечье пальцами второй, свободной, чтобы стабилизировать ствол, но даже так он едва ли попадет в грудь, не то что в голову. — Не подходи! — взвизгивает Птица, и Олег улыбается, делая шаг вперед. Он переводит взгляд с перекошенного ужасом лица Птицы на стоящего чуть позади него мента. — Гром, — говорит Олег хрипло, и мент вытягивается как по струнке. С самого начала бы так. — Вот как мы поступим. Я знаю, как остановить алгоритм. Пара десятков человек уже мертвы, но он работает по нарастающей, от меньшего к большему. Твою девушку и вашего ментенка он убьет последними, потом убьет тебя. Ты поможешь мне его, — Олег кивает на Птицу и делает секундную паузу, чтобы перевести дыхание, — обезвредить, я отключу дроны, заберу его, и мы больше никогда не вернемся в Питер, даю тебе слово. — Нихера он не знает! — орет Птица. Он бросает короткий затравленный взгляд на мента, ища защиты или хотя бы помощи, потом снова смотрит на Олега. Ствол гуляет в его руках, как пьяная в жопу отличница на выпускном. Глаза мента на секунду темнеют, он сжимает челюсти и кивает. И правда — с самого начала бы так. Что, товарищ майор, сбил я с тебя спесь и упрямство, а? — Не приближайся ко мне! — снова орет Птица, когда Олег делает еще один шаг. Ствол описывает дугу, и Птица приставляет дуло к собственному виску. — Я убью его! Если ты сделаешь еще хоть шаг, клянусь, я убью его! Олег улыбается шире и идет вперед. Глаза у Птицы делаются преогромные, он издает растерянный звук, словно и в самом деле верил, что это сработает. Указательный палец на курке дрожит. Олег видит, как он напрягается, но испугаться не успевает: мент бросается к Птице, вышибает пистолет и технично заламывает руки ему за спину. Птица орет, как резаный, брыкается, пытается его лягнуть и орет снова, теперь от боли. Ну еще бы, босыми-то ногами да по высоким ботинкам. Олег быстрым шагом подходит к ноутбуку. — Марго? — Да, Олег? — Останови все запущенные процессы. — Мне нужен код доступа уровня "девять" или выше. Олег наклоняется к клавиатуре и на пробу вводит пароль: "белаяворона", русскими буквами, но на латинской раскладке. Серый всегда использовал его на уроках информатики. Безопасники "Вместе" выебали бы его за такое без смазки и не посмотрели бы, что СЕО. Наверняка в более сознательном возрасте Серый куда ответственней подходил к защите данных, но то ли решил тряхнуть стариной, то ли таблетки основательно продырявили ему мозги — в дурке Олег не раз и не два видел, как Птица вводил знакомую комбинацию. — Неправильный код доступа, у вас осталось две попытки, Олег. — Если ты меня наебал… — шипит мент, по-прежнему удерживая брыкающегося Птицу. Да, действительно, "белаяворона" это слишком просто. А если "БелаяВорона1!"? Как там: обязательна хотя бы одна заглавная буква, одна цифра и специальный символ, ой, кажется, вы уже использовали этот пароль, попробуйте придумать другой. Олег вбивает нужные символы, жмет "enter" и на секунду задерживает дыхание. — Код принят. Останавливаю все запущенные процессы, — беспечно щебечет Марго, и фотографии на большом экране, сменявшие друг друга с бешеной скоростью, вдруг замирают, словно кто-то сделал принтскрин. Олег мельком пробегает по ним глазами, насчитывает не меньше дюжины крестов, а потом поворачивается к менту. Птица в его руках более менее угомонился, и теперь тяжело дышит и буравит Олега ненавидящим взглядом. — Я убью тебя, — тихо-тихо обещает он, и Олег смеется, чувствуя вдруг небывалое облегчение в груди. Черт, а этот засранец и в самом деле умудрился на пару минут взять его за жабры. Одним движением проебал пять из подготовленных восьми путей отхода. Интересно, как он вообще собирался выбираться из этой заварушки самостоятельно? Неужели и в самом деле рассчитывал убить "двух самых ненавидимых городом людей", реанимировать тем самым похеренную репутацию и выйти из телестудии героем дня? — Обязательно, — кивает Олег и, подойдя вплотную, кладет ладонь Птице на горло. Тот дергается, вырывается с удвоенной силой, но Олег быстро находит нужные точки, зажимает их пальцами, и уже через пару секунд Птица теряет сознание и обмякает в руках мента. Мент напрягается, чтобы удержать его в вертикальном положении. Несколько секунд они с Олегом смотрят друг на друга поверх поникшего Птицыного плеча. — Ты дашь нам уйти. Так же, как остановил дроны, я могу запустить их обратно, — говорит Олег уже ему, и мент хмыкает. — Получается, сам ты мне не доверяешь, но я при этом должен поверить тебе на слово? — Получается, так, — пожимает плечами Олег. — А у тебя что, есть выбор? Мент первым отводит взгляд. Олегу кажется, он немного блестит. Теперь это не вызывает ровным счетом никакого злорадства, скорее — брезгливую жалость. Мент перехватывает Птицу подмышки, позволяя его рукам безвольно повиснуть вдоль тела. Олег берет их по очереди в свои и сует в специальный карман на смирительной рубашке. После этого мент кладет Птицу грудью на стол, придерживает, чтобы не наебнулся, и Олег туго завязывает длинные рукава у него за спиной и застегивает все имеющиеся ремешки. — Что ты с ним сделаешь? — хрипло спрашивает мент. Олег хмыкает. Хотел бы он сам знать, что ему делать с Птицей. — В мешок и в Неву, как котенка. Или в сексуальное рабство в Алжире продам. Тебя это ебать не должно. Олег взваливает бессознательного и крепко зафиксированного Птицу на плечо, придерживает под коленями. Так и тянет протянуть менту ладонь для рукопожатия, но Олег же не зверь какой. Хватит с него. Еще и начальство наверняка спросит, что да как, а кумовство кончилось в тот момент, когда хлопнула крышка гроба с кусками обгоревшей плоти. — Был рад знакомству, товарищ майор. — Иди нахуй. Олег широко улыбается, перехватывает Птицу поудобнее, спокойно поворачивается к менту спиной и идет к выходу. Ничего он им с Серым — и Птицей — больше не сделает. Не совсем тупой ведь — должен был понять, что лучше их не трогать. *** Почерк несмотря на расхожий стереотип у Вениамина Самуиловича Рубинштейна оказывается аккуратный, Олег бы даже сказал — каллиграфический. Округлые "а" и "о", крохотные завитушки на конце "и", "л" и "м", высокие заглавные буквы. Рубинштейн вел свои записи подробно и обстоятельно, хотя, по правде говоря, они больше похожие не на заметки лечащего врача, а на дневник наблюдений. Олег, когда в подростковые годы страшно зачитывался Жюль Верна, нередко воображал себя в роли одного из кораблекрушенцев из Таинственного острова. Он примерно вот такой дневник себе и представлял: записывал бы в него все события за день, буквально поминутно, просто чтобы не забыть, как держать ручку, описывал бы найденные растения и встреченных пугливых птиц — их повадки, места обитания, как их приручить, чтобы потом поймать и приготовить им с Серым, который, конечно, тоже был бы на острове, на ужин. Оставлял бы примерно четверть страницы в правом верхнем углу пустой, чтобы Серый мог зарисовать грибы, ягоды и зверей. Олег никогда не умел рисовать, а вот у Серого это выходило очень красиво и натуралистично, даже когда он не старался и просто чиркал что-то от скуки на полях тетради, пока весь остальной класс, дай бог, к третьему заданию контрольной приступал. Потом, отужинав пойманной не то курицей, не то огромным уродливым голубем, они бы сидели, совсем одни на всем белом свете, у костра и разглядывали небо, утыканное тысячей звезд. Олег однажды вычитал, что сначала были названы созвездия, а уже потом появились мифы. Долго не мог понять, ну как в четырех-пяти бледных точках можно было разглядеть медведя или дракона, потом впервые увидел на картинке млечный путь и понял. Долго мечтал поймать его вживую, без вечной Питерской засветки, хоть бы и на том острове — они с Серым вспомнили бы пяток созвездий на двоих, а остальным дали бы новые имена. Может, придумали бы свои мифы. Увидел такое небо, бескрайнее и огромное, он только в пустыне, и, странно, даже не екнуло. Тогда екало вообще от другого. Потом и от "другого" перестало. Олег хмурится на непрошеное воспоминание и переворачивает несколько страниц, возвращаясь назад. Он успел перечитать дневник трижды, и теперь по памяти находит нужный разворот, на котором расписано действие прописанных Серому таблеток. Рубинштейн описал его довольно скупо — ничего, там дальше есть подробнее по каждому пункту — и скучно, но Олег отлично умеет читать между строк. "Бессонница" в побочках — это по факту "депривация сна". Олега за его карьеру пытали трижды, и никакие вырванные ногти не шли в сравнение с хлестким ударом по лицу, когда ты уже почти провалился в спасительное забытье. К концу третьих суток у него начались галлюцинации, ему мерещился голос Вадика, а еще Серый, сидящий в углу вырытой в песке камеры с кубиком-рубика в руках. — Расскажи им, — пожал плечами Серый, — они все равно тебя убьют. Может, если расскажешь, это будет быстро. Олег выложил все как на духу, и только после этого ему дали поспать. Сны ему тогда снились самые, наверное, сладкие за всю жизнь. Даже стыдно не было. Помимо "бессонницы" в побочках значится "повышенная раздражительность". В переводе на человеческий это значит, что таблетки культивировали в Сером агрессию, а агрессия, как собачку за поводок, тянула на поверхность Птицу. С Птицей Рубинштейну явно нравилось иметь дело: Серому он посвящал один-два абзаца в день, а про Птицу мог расписать сразу несколько страниц. Почерк у него делался чуть резче, буквы сильнее жались друг к другу и немного клонились вправо — видимо, добрый доктор торопился задокументировать увиденное, пока еще свежи воспоминания. Олег морщится от отвращения и, захлопнув пухлую тетрадь, откладывает ее в стопку к трем другим. Четыре фолианта по девяносто шесть листов — вот что осталось от без малого года, проведенного Серым в психушке. Сотни страниц, исписанных аккуратным почерком, Птица и синяки от пуль у Олега на ребрах. Хорошо все-таки, что надел броню, она амортизировала удары. Олег идет в ванную и сливает таблетки из матового полупрозрачного пузырька в унитаз. Остальные не трогает, дозировку лучше уменьшать постепенно, чтобы не ебнуло синдромом отмены. Страшно хочется спать, Олег уже вторые сутки на ногах и позволил себе всего полтора часа зыбкой тревожной полудремы, когда они только-только добрались до места. Вадик подогнал по красоте: хороший такой особнячок у черта на куличиках, можно хоть на всю жизнь окопаться, главное — не забывать платить сервисный сбор. Олег умывается, вытирает лицо полотенцем и несколько секунд смотрит на свое отражение в зеркале. Поспать ему определенно не помешает, но пока нельзя — вот-вот должно кончиться действие препарата, который он вколол Птице, когда тот очнулся и едва не выбил ногами крышку багажника. Словно в подтверждение этих мыслей чуть дальше по коридору раздается грохот, звяканье и отборный трехэтажный мат. Проснулся, родной, со смешком думает Олег и выходит из ванной. Он обустроил Птицу в спальне на первом этаже: уложил на кровать, приковал руки к спинке, лодыжки привязал веревкой ко второй. Когда Олег заходит, Птица стоит практически в гимнастическом мостике и дергает ногами. Услышав шаги, валится на кровать, тяжело дыша, сдувает с лица рыжую прядь и впивается в Олега немигающим желтым взглядом. Олег смотрит на него в ответ. Он почти ждет театрального "ТЫ!" или, на худой конец, заезженной злодейской пластинки с красочными обещаниями убить, расчленить и закопать каждый кусочек по отдельности, но Птица только кривит губы, смотрит еще нескольку секунд, а потом выплевывает: — Мне надо поссать! И в душ! И пожрать! Олег смеется. — Курица, рыба, морепродукты? Птица рычит и снова выгибается на кровати, дергая руками и ногами. Это он зря, Олег умеет вязать узлы, а наручники затянул максимально туго, чтобы этому умнику не пришло в голову попытаться выбить себе большой палец, чтобы высвободиться. — Ублюдок! — выплевывает Птица и падает на постель. Сжимает бедра. Похоже, и в самом деле приспичило. — Освободи меня, с-сука! Олег наблюдает за ним несколько секунд — без злобы или ненависти. Ждет, пока Птица более менее успокоится, и только после этого говорит: — Вот как мы поступим, — ровно так же он сказал менту почти двенадцать часов назад. — Я хочу, чтобы ты знал: мы в Карелии, до ближайшего населенного пункта пилить и пилить. Машину я оставил в двух километрах от дома, ты ее месяц искать будешь. Это если тебя волки не сожрут, — Птица истерически хмыкает, и Олег доброжелательно улыбается ему в ответ. — А даже если не сожрут и ты ее найдешь, ключи, симки и все оружие в сейфе. — Код "1703"? Олег приоткрывает губы с удивленным, почти беззвучным "а", а потом, стоит Птице восторженно сверкнуть глазами, стирает с лица напускное изумление, и чуть наклоняет голову набок. — Серьезно? Мне, конечно, приятно, что ты помнишь, когда у меня день рождения, но… — Ублюдок! Тварь! Я тебя, сука, со свету сживу! Олег прислоняется к косяку и терпеливо ждет. На этот раз Птицу хватает на подольше, но все равно он скоро затыкается и крепче сжимает бедра. — Все еще хочешь поссать? — догадывается Олег. — Я могу принести бутылку и подержать. Лицо Птицы покрывается красными пятнами от унижения. Олег знает, куда бить. Грубой силой его не возьмешь — он только оскалится и притрется в драке, как однажды притерся во время одного из Олеговых визитов в дурку. Спросил: "хочешь аванс?" Олега, спустя столько лет качественного самоотрицалова, даже не торкнуло. Птица глядит на него из-под сведенных бровей. — Я освобожу тебя, — примирительным тоном говорит Олег, — ты сходишь в туалет и в душ, а потом без выкрутасов вернешься на кровать, и я прикую и привяжу тебя обратно. Идет? Кажется, проходит целая вечность, прежде чем Птица выдыхает злое: — Идет, — в ответ. Ну, вот, кажется, у них есть первая точка соприкосновения. Осталось всего-ничего: каким угодно способом достучаться до Серого, а там уж как пойдет. Разберутся. *** С Серым Олег встречается только через три дня. Все это время Птица активно зубоскалит, матерится, угрожает, но на рожон не лезет — и на том спасибо. Олег решает, что мозги ему в дурке, конечно, продырявили, как швейцарский сыр, но не настолько, чтобы он попер на Олега с голыми руками. Он даже не особо кочевряжился, когда Олег, еще тогда, в первый день, проводив его до ванной и подождав, пока он справит нужду, присел на крышку унитаза и велел не задергивать шторку. Только огрызнулся: — Что, нравится? — пока, весь сжавшись и задеревенев плечами, остервенело тер себя мочалкой и смотрел куда угодно, но только не на Олега. Олегу не "нравилось", Олегу было похуй. По крайней мере, так он себя настраивал: тело было Серого, худющее до выступающих ребер, угловатое, как когда он был подростком, все в синяках от уколов и ударов, но все-таки это было просто тело. Олег бы позлорадствовал, что мент неплохо так отделал Птицу за похеренную отцовскую фигуру, но дело было в том, что Птица сидел у руля не на постоянку. Удары тяжелых — Олег знал по опыту — кулаков вполне могли достаться и Серому. Скорее всего они достались Серому. Олег сжал зубы и не отвел взгляда. Просто тело, напомнил он себе. Олег таких тысячи повидал — сослуживцев в душевых, мертвых талибов, мертвых подчиненных. Было время, они хоронили их в одном исподнем, потому что с поставками всего от консервов до оружия были перебои, а чего добру пропадать. Тело Серого не вызывало никаких эмоций, кроме, может, тихой жалости. Олег с трудом мог вспомнить, как в старшей школе вставало от лишнего квадратного сантиметра обнаженной кожи в съехавшем воротнике футболки. Зато хорошо помнил, как однажды заметил на этом самом сантиметре крохотный засос. Накрыло такой жгучей ревностью, что даже дышать получалось с трудом. Серого захотелось вжать в стену, вытрясти кто, когда, зачем и почему не Олег. Оставить на нем свои синяки, присвоить, чтобы больше никто и никогда. Олег, не знавший до этого момента ничего по отношению к Серому, кроме трепетной нежности, здорово тогда пересрал. Спросил, кое-как совладав с голосом: — И кто это тебя так? Серый ойкнул, покраснел и спрятал засос под волосами. — Женя. — Блондиночка из десятого бэ? — Олег постарался замаскировать ревность под уважение и зависть. Ты смотри, мало того, что красотка, так еще и на год старше. Их однокашники могли о таком подарке только мечтать. Серый посмотрел на него долго и странно, потом кивнул: — Да. Она. А следом липкая беззвучная пустота длинной в пятнадцать лет, и вот он уже сидел на унитазе и не сводил с Птицы глаз, потому что чревато. Один раз Олег уже расслабился рядом с ним. Больше не планировал. Птица вымылся тщательно, но торопливо, вся его спесь и бравада куда-то делись, и Олег против воли подумал, а как с банными процедурами дела обстояли в дурке? СПА там точно предусмотрено не было, скорее всего, мылись в общих покоцанных душевых под присмотром пары-тройки угрюмых санитаров. Серого, стоило это представить, стало жалко, Птицу — нет. Олегу и до сих пор его не жалко, хотя он каждый вечер ноет, что неудобно спать в наручниках и с привязанными ногами. Удобно-неудобно это дело десятое, философски думает Олег, пряча ключи от браслетов в сейф, собственный сон ему в любом случае дороже. Утром, когда просыпается, он отстегивает Птицу от спинки и просто сковывает руки спереди. Птица обычно даже не просыпается. Когда за спиной раздаются неуверенные шаркающие шаги, Олег готовит себе завтрак. Он ухмыляется себе под нос: неужели подействовала угроза нацепить на Птицу ошейник с бубенчиком, если не прекратит подкрадываться? Олег в любом случае его слышит, просто для этого надо постоянно держать концентрацию — выматывает зверски, но, опять же, собственная безопасность дороже. Олег мельком глядит на наручные часы. Всего десять, надо же. Птица не выползает из кровати раньше полудня. — Ты рано, — говорит Олег, оборачиваясь, и вдруг застывает, потому что в дверном проеме стоит, неловко прижав скованные руки к груди, Серый. Все то же тело, но разница видна невооруженным взглядом. Серый сутулит плечи и держит голову опущенной, отчего кажется, что смотрит он — а смотрит он пристально, жадно — исподлобья. Несколько секунд они просто пялятся друг на друга. Не придумав, что сказать, Олег ляпает первое пришедшее в голову: — Где Птица? Серый неловко дергает плечом и весь как будто сжимается. Олег мог бы подумать, что это очередная Птицына уловка, если бы не затравленный взгляд голубых глаз. — Не знаю? — почему-то спрашивает Серый, очень тихо. — Еще спит? Олег выдыхает сквозь зубы и так и стоит, как истукан. — Что последнее ты помнишь? — Телестудию. — Ты знаешь, где мы? Серый качает головой. — Он держит меня в подвале. — Типа… в переносном смысле? — В прямом. Каменные стены, матрац на полу. Иногда он спускается. В основном, чтобы позлорадствовать. Олег глубоко вдыхает. Они снова молча смотрят друг на друга. Серый говорит первым: — Олег?.. — и его голос надламывается, как сухая тонкая ветка под тяжелым ботинком. Серого качает вперед, он отлепляется от косяка, и Олег тут же шагает ему навстречу. Они сталкиваются посреди кухни. Серый неловко дергает руками, словно хочет обнять его, но они все еще скованы, и он просто вцепляется Олегу в футболку, заглядывая в глаза. — Олег, это правда ты? Ты жив? Олег сам сгребает его в объятия и крепко прижимает к себе. Серого трясет. Сердце у Олега колотится как сумасшедшее. Господи боже, они же в последний раз виделись почти год назад, в первый визит Олега в дурку, а до этого — и вовсе больше трех лет назад, когда вусмерть разругались из-за желания Олега вернуться на службу. А теперь Олег задает какие-то идиотские вопросы вместо того, чтобы держать крепко-крепко и утыкаться носом в макушку. — Это я. Я. Я жив, — говорит он тихо, но твердо и четко. Как будто не только Серому. Себе — тоже. — Олег, — сипло шепчет Серый, тычась носом ему в шею. Перемена случается так внезапно, что Олег замечает только спустя секунду. Вот Серый всхлипывал и комкал в кулаках ткань его футболки, а вот уже хихикает и — игриво прикусывает за мочку. Олег отталкивает его и отшатывается сам. Птица утирает слезящиеся глаза тыльной стороной ладони, вывернув скованные руки тупым углом, и ржет теперь совсем уж откровенно. — Олег! — выдыхает он слишком высоким голосом, явно пародируя Серого. — Ты жив, Олег! Я так рад, что ты спас меня от злого доктора Рубинштейна! Как жаль, что ты не можешь спасти меня от гадкого Птицы! Птица запрокидывает голову и хохочет. Олег смотрит на него с отвращением. — Верни его, — требует он, — верни его, или я… — Или ты — что? — спрашивает Птица, отсмеявшись. Взгляд у него делается острым, злым. — Прикуешь меня к койке? Тебе теперь такое нравится, а, Олег? Думаю, Сереженька в любом случае раздвинет ноги. Ему не привыкать, чего с ним только не делали в дурке, мммм… Птица режет взглядом, снимает кожу и куски плоти, и Олег стискивает зубы. Действительно, он — что? Олег делает шаг вперед, но Птица не отшатывается, остается стоять, где стоял. Олегу приходится приложить все имеющиеся силы, чтобы не ударить его. Все равно толку от этого будет чуть. — Кажется, — насмешливо напоминает Птица, — ты готовил завтрак. Очень кстати. Мы зверски проголодались. *** В том, что это месть, Олег не сомневается ни секунды. Скорее всего, за все и сразу: за то, что не откинул в телестудии копыта, посмел торговаться с ментом на своих условиях, предлагал ссать в бутылку и держит теперь на привязи — фигурально днем и вполне себе реально по ночам. Первым порывом, конечно, тянет укоротить поводок. По мнению Олега, он позволяет Птице достаточно много: тот может спокойно разгуливать по дому в течение всего дня, под замком только входная дверь и дверь в спальню Олега на втором этаже. И ручки со всех пластиковых окон Олег тоже снял, хранит теперь в сейфе и достает, только чтобы проветрить. Очень заманчиво вернуть Птицу в изначальные условия: руки прикованы к металлической спинке кровати, ноги связаны, туалет, душ и кормежка строго по часам или велению левой Олеговой пятки. Но даже посмаковать эту мысль толком не получается, потому что за ней закономерна тянется другая: если Олег укоротит поводок Птице, Птица укоротит поводок Серому. Олег против воли представляет, как условный "подвал" начнет сжиматься, пока не надавит Серому, сидящему на матраце, подтянув колени к груди, на пальцы босых ног и макушку. А Серый терпеть не может крохотные замкнутые пространства. Когда они полгода до ухода Олега в армию жили в крохотной съемной полторашке на седьмом этаже со старым-старым лифтом, он, вообще-то ненавидящий любую физическую нагрузку, каждый день таскался вверх-вниз по лестнице. Задыхался как туберкулезник на двух последних пролетах, но в натужно гудящий лифт, в котором они прокатились один-единственный раз, когда только приехали посмотреть квартиру, заходить отказывался категорически. Птица весь день пребывает в приподнятом настроении и, кажется, очень доволен своей утренней каверзой. Олег весь день бесится. Скорее даже не на Птицу — что с него взять, он всегда был мстительным уебком, а Олег всегда это знал, ну, то есть всегда знал, что есть в Сером что-то упрямое и сучное до пизды — а на собственное бессилие в сложившейся ситуации. Ближе к вечеру, обдумав все возможные варианты, он более менее успокаивается и приходит к неутешительному, но закономерному выводу: кто-то из них должен сделать первый шаг навстречу другому. От Птицы этого ждать не приходится, так что, похоже, ответственным взрослым придется побыть Олегу. В восемь он ставит на стол две пластиковые тарелки с картошкой с грибами и выдает Птице — тоже пластиковую — вилку. Садясь на свое место, Олег демонстративно кладет рядом со своей порцией смартфон и принимается за еду. Наживка оказывается заглочена моментально. Птица есть не спешит — жадно смотрит на телефон. Олег выжидает примерно минуту, маринуя Птицу в собственном соку, и, прожевав очередной кусочек, как будто невзначай говорит: — В нем нет симки. Птица не то разочарованно, не то зло выдыхает сквозь зубы и утыкается в тарелку. Олег ждет еще полминутки. — Зато есть кое-что другое, — продолжает он. — Это что, например? — безо всякого интереса спрашивает Птица. — Киношки, книжки, игра "три в ряд", — перечисляет Олег. Птицу ничего из этого предсказуемо не воодушевляет, но у Олега припасен сильный козырь в рукаве. — Новости, — продолжает он будничным тоном, и Птица замирает, не донеся вилку до рта. — Про твоего любимого мента в том числе. Ух как его полощут! Глаза Птицы снова загораются жадным блеском, он прилипает взглядом к телефону, и Олег мысленно хвалит себя и на всякий случай накрывает телефон ладонью. Это похоже на своеобразную игру. Положи перед сорокой блестяшку и проверь, кто первый ее схватит. Не исключено, что могут клюнуть. Хорошо, что Олег озаботился тем, что заранее вынес из дома все колюще-режущее и легко бьющееся, а то рискнул бы получить вилкой в тыльную сторону ладони. Несколько секунд Птица смотрит на лежащую на смартфон руку, потом поднимает голову и встречается взглядом с Олегом. — Чего ты хочешь? — деловито спрашивает он, правильно истолковав намек. Олег улыбается: во-от, это уже другой разговор. — Хочу, чтобы ты выпускал Серого, — говорит он и прежде, чем Птица, уже нахохлившийся, успевает отбрить предложение, продолжает: — Скажем, на три часа по утрам. Ты все равно дрыхнешь до полудня. Хочется потребовать большего, но Олег решает не рисковать. Ставки лучше поднимать постепенно. Птица поджимает губы и чуть сощуривается. — Час, — выдвигает он встречное предложение. Олег качает головой. — Два с половиной. — Полтора? — Птица не улыбается, но Олег по глазам видит, что ему нравится происходящее. Он тоже азартный. — Два. И это последнее предложение. Олег делает крохотное движение, будто собирается подвинуть телефон ближе к краю стола, а потом и вовсе убрать в карман штанов. Птица сжимает губы сильнее. — Ладно, — нехотя соглашается он, и Олегу чудится в его взгляде крохотный проблеск уважения. Олег хмурится, отгоняя эту мысль. — Но телефон вперед! Олег без вопросов убирает руку и толкает телефон ближе к середине стола. Птица хватает его так быстро, словно боится, что Олег в любой момент передумает, — и правильно делает. — Пароль? — Семнадцать ноль три. Птица бросает на него короткий нечитаемый взгляд, и Олег закусывает усмешку. Ужин оказывается позабыт в ту же секунду: Птица торопливо вводит код и сразу начинает листать экраны, оценивая добычу. Он может не волноваться, что продешевил: Олег хорошо подготовился и в самом деле скачал с десяток статей про происходящее в Петербурге после их отъезда, и еще пяток видео, одно из которых очень пафосно называется "ИГОРЬ ГРОМ. СУПЕРГЕРОЙ ИЛИ СУПЕРЗЛОДЕЙ?", а другое — "Разумовский был прав?" Птице должно понравиться. Пока Олег занимается своими делами, Птица весь вечер сидит с телефоном в руках и с крайне довольным видом. Иногда он хмыкает себе под нос, а иногда и вовсе хохочет в голос. В какой-то момент, уже ближе к ночи, становится сосредоточенным, и Олег, проходя мимо, с интересом заглядывает в экран. Птица, начитавшись и насмотревшись всякого, сосредоточенно собирает в ряд разноцветные кристаллы. Олег никак это не комментирует и идет себе дальше. Ложится он обычно в районе часа. Птице приходится ложиться тогда же. Он немного канючит для порядка, но все же отдает телефон и без выкрутасов позволяет пристегнуть и привязать себя к кровати. — Два часа завтра с утра, — напоминает ему Олег, и Птица буркает себе под нос: — Помню. Спать Олег идет очень довольный собой. *** Просыпается он на следующее утро в половину девятого. Привычно прислушивается — в доме тихо — и идет отлить и принять душ. Потом одевается, чистит зубы и только после этого спускается на первый этаж и идет в комнату Птицы. Птица дрыхнет, а вот на кровати, кое-как подтянувшись, насколько позволяет веревка в ногах, полусидит Серый. Он вздрагивает, когда дверь открывается, поднимает взгляд, жадно обшаривая им Олега с ног до головы, потом немного расслабляется и несмело улыбается. — Привет? — голос у него хриплый, Серый прокашливается. Олег бросает взгляд на прикроватную тумбочку, на которой каждый вечер оставляет стакан с водой с трубочкой, чтобы Птица, если проснется и захочет пить, мог дотянуться до нее даже из своего незавидного положения. Стакан пустой. — Привет, — так же информативно отзывается Олег и шагает вперед, к кровати. Присаживается на самый край и размыкает наручники, освобождая запястья Серого. — Давно ты проснулся? Серый пытается пожать плечами, но морщится, видимо, затекли руки. Он неловко складывает их на коленях и осторожно растирает красноватые следы на предплечьях. — Не знаю, где-то час назад? Олег хмыкает, чувствуя, как изнутри поднимается злость. Несильная и какая-то зыбкая, что ли? Сейчас, когда рядом с ним Серый, совершенно не хочется размениваться на негативные эмоции. Птица прекрасно знает, во сколько Олег приходит, а, значит, намеренно выпнул Серого раньше, чтобы один из двух отведенных ему часов он пролежал в койке, связанный по рукам и ногам. Ничего, они это еще обсудят. В отличие от Птицы, который уже привычно протягивает руки перед собой, чтобы Олег заковал их обратно, Серый по-прежнему держит их на коленях. — Дай мне руки, пожалуйста, — просит Олег, чувствуя легкий укол вины. Зная о "подвале", Серому хочется дать максимальную степень свободы, чтобы он хоть немного ею насладился, но Птица, как вчера утром, может вылезти в любой момент, и Олегу совершенно не улыбается с ним драться. Серый непонимающе моргает, потом чуть кривит губы и торопливым неловким движением прижимает руки к груди. — А можно… можно мне в душ сначала? Вообще-то Птица принимал его вчера вечером, но, опять же — "подвал". Черт знает, сколько там просидел Серый. Конечно, ему хочется вымыться самостоятельно, даже если в этом нет острой необходимости. — Конечно, — отзывается Олег и немного сдвигается, чтобы освободить его ноги. Птицу он всегда оставляет так, пусть сам распутывает, но о Сером хочется… позаботиться? Слово, казалось бы, совершенно обыденное и простое, но почему-то звучит в голове странно, непривычно. Олег уже и забыл, когда выкинул его из обихода. Наверное, как раз три года назад, когда они в последний раз нормально виделись. Хотя и тогда Серый ершился на него всю неделю отпуска и особо не подпускал к себе, весь такой повзрослевший и самодостаточный. Олег расправляется с последним узлом и протягивает Серому ладонь. Тот принимает ее, неожиданно крепко сжимая в своей и позволяя помочь себе подняться. Его немного качает — то ли после сна в одном положении, то ли он в принципе позабыл, как управляться с собственным телом. Олег провожает его до душа и привычно устраивается на закрытой крышке унитаза. Серый растерянно оглядывает ванную, потом переводит взгляд на Олега. — Ты будешь смотреть? Олег коротко кивает. Серый замирает, и на секунду Олегу кажется, что он передумает и протянет руки под наручники, но нет — желание вымыться оказывается сильнее стыда. Серый торопливо стягивает с себя одежду и осторожно переступает бортик ванны. Олег разрешает ему задернуть шторку: все равно на полках нет ничего опаснее одноразового бритвенного станка. Может, Птице тоже можно разрешить шторку. За те короткие секунды, что Олег видит Серого обнаженным, он успевает подметить, что синяки немного побледнели, а вот худоба никуда не делась. Да и куда ей деться за четыре-то дня. Просто тело, напоминает Олег себе, но теперь, когда он точно знает, что буквально в метре от него не Птица, а Серый, абстрагироваться становится куда сложнее. Олег ждет, пока Серый примет душ, вытрется и переоденется в чистое. Напоминает: — Руки. Пожалуйста, — и Серый, удивленно охнув, поспешно протягивает ему запястья. — Извини. — Все нормально, — мягко говорит Олег, защелкивая браслеты. Не удержавшись, он коротко мажет пальцами по коже на предплечье чуть повыше наручника, и Серый вздрагивает от прикосновения. Всю дорогу от ванной до кухни Серый шарит глазами по сторонам и то и дело норовит к чему-нибудь прикоснуться: к стене, к дверному косяку, к висящей на уровне глаз дешевой репродукции "Утра в сосновом лесу". Когда он садится за стол, то кладет ладони на самый край и осторожно ощупывает дерево, как слепой. Олег сглатывает, понимая вдруг, что понятия не имеет, что делать или говорить? Спросить Серого, как он? Так и дураку ясно, что херово. Обсудить последнюю прочитанную книжку? У них с самого детства были совершенно разные вкусы: Серый предпочитал "серьезную" литературу в то время, как Олег угорал по приключенческим романам и второсортному фентези. Изнутри колет какой-то то ли обидой, то ли стыдом. Хотя скорее стыдом. С Птицей проще. Можно препираться, можно дергать его за поводок, если он начинает слишком своевольничать. Если бы Птица напал на него, Олег без раздумий уложил бы его на лопатки или даже вырубил одним мощным ударом. А с Серым… Серый всегда, еще с самой сопливой юности, казался Олегу слишком хрупким. Рядом с ним приходилось думать, подбирать слова, прикладывать усилия, чтобы быть интересным и достойным. Не то, чтобы Олегу было в тягость или не нравилось — даже наоборот. Олег интересовался тем, что было интересно Серому, пытался завлечь собственными хобби, и почему-то тогда Олегу казалось, что это делает его лучше, выше других пацанов в детдоме, которым лишь бы покурить, отпиздить кого-нибудь или найти вписку пожирнее. Наверное, Олег именно поэтому так испугался, когда почувствовал в себе то злое и ревнивое после того, как увидел у Серого на шее засос. Поперся в армию, почему-то решив, что там оно угомонится и дисциплинируется, но все получилось с точностью до наоборот, и Олег просто не смог вернуться к Серому насовсем. Даже в редкие не слишком длинные отпуска ему казалось, будто он лезет с грязными руками в аккуратный кукольный домик, в котором уже давно свои порядки и правила. — Я приготовлю завтрак, — говорит Олег, просто чтобы что-то сказать, — хочешь чего-то конкретного? Серый рассеянно качает головой и продолжает щупать и осматривать все, до чего может дотянуться руками и глазами. Это отчего-то кажется очень интимным, и Олег поспешно отворачивается к плите. Через десять минут он ставит перед Серым тарелку с яйцом пашот, несколькими полосками поджареного бекона, нарезанными на половинки помидорками черри и кусочком поджаренного белого хлеба. Серый опускает взгляд, выдыхает удивленное "о", а потом вдруг слабо улыбается и смотрит на Олега. — Помнишь, как мы ужинали в том ресторане на крыше, с видом на Казанский? — спрашивает он неуверенно, и Олег кивает. Серый тогда получил первую свою "большую" зарплату и потащил Олега, взмокшего и вонючего после поезда, в "обалденное место". Сам он был одет в щегольскую шелковую рубашку и черные брюки, и хостесс и приставленный к их столику официант говорили исключительно с ним, словно Олега и вовсе не существовало. Дурацкая неловкая шутка про качественное камуфло так и жгла язык, но Олег не позволил себе ее произнести. Все равно Серый бы разве что поморщился и презрительно фыркнул. Он на дух не переносил ни армейские байки, ни даже упоминания чего-то околовоенного. Воспоминание не слишком приятное, но в контексте всего произошедшего после, кажется как будто одним из лучших. — Ага. Цены там были конские. Даже с твоим "гуляем!", мы смогли позволить себе только завтрак. В глазах Серого мелькает какая-то тень, но точно не стыд или неловкость за тот давний раз. Больше похоже на облегчение, словно Серому было важно, чтобы Олег подтвердил, что "помнит" как-то более весомо, чем просто кивком. — Я тогда впервые попробовал яйца в таком виде… — …и сказал, что теперь только так их есть и будешь. Олег за те две недели столько яиц перевел — вспомнить страшно. Но к концу отпуска научился получать что-то более менее приличное, а не непонятные белесые лохмотья. — А я их только так и ем. Серый улыбается шире, и Олег вдруг понимает, что тоже улыбается ему в ответ. С непривычки немного сводит челюсть. — Было классно, — вздыхает Серый и берется за вилку, — входит в топ-5 моих ресторанных экспириенсов. Он ест жадно, но при этом словно старается растянуть трапезу на подольше, и Олег, хоть и старается не смущать его своим пристальным вниманием, то и дело поднимает взгляд от собственной тарелки, чтобы проверить, как у Серого дела. — Если что, я могу приготовить еще, — говорит он, когда видит, что Серый тщательно собирает остатки желтка кусочком хлеба. — О, было бы славно! Я страсть какой голодный! — отвечает уже Птица, поднимая голову и вальяжно откидываясь на спинку стула. Он облизывается, и Олег мельком смотрит на наручные часы. Десять двенадцать. Неужели у Птицы настолько хорошо развито чувство времени, что ему и смартфон не понадобился, чтобы понять, когда истекают два оговоренных часа? Птица накалывает на вилку последнюю помидорку черри и отправляет ее в рот. — Так вот, как ты, оказывается, умеешь? И чего я тогда каждое утро давлюсь пережаренной яичницей? Что, рожей не вышел для пашотов? Он склабится и, не дождавшись ответа, требовательно вытягивает руки над столом. — Телефон! Олег дергает углом губ и достает из кармана штанов смартфон. Протягивает его Птице, который тут же начинает тыкать по клавиатуре. Лицо у него делается сначала непонимающее, потом недовольное. — Пароль не подходит, — шипит он, глядя на Олега, и теперь уже Олег откидывается а спинку стула, скрещивая руки на груди и с задержкой зеркаля недавнюю Птицыну расслабленность. Он успел сменить код доступа, пока ждал Серого в ванной. — Но телефон ведь у тебя в руках? Значит, условия соблюдены. Птица ведь именно так рассуждал, когда будил Серого ни свет, ни заря? Технически условия действительно были соблюдены, не прикопаешься. Несколько секунд они буравят друг друга глазами, пока Птица не выдыхает через нос, как бык на корриде. — Я тебя понял, — говорит он сухо. — Скажи пароль. — Пожалуйста? Олегу кажется, что еще секунда, и телефон полетит ему в голову, но Птица только сжимает зубы и сатанеет глазами. — Пожалуйста, — издевательски вежливо выплевывает он. Олег называет нужную комбинацию, и Птица утыкается обратно в телефон, напоследок зло сверкнув желтыми глазищами. Олег принимается убирать со стола, ни капельки не впечатленный. Потом они занимаются каждый своим делом: Птица без конца скролит, Олег шерстит недвигу в Германии и Швеции. И там, и там он нашел пару неплохих психиатров, готовых за большие деньги взять в работу одного очень анонимного, потенциально проблемного пациента, но это не к спеху. Раньше чем через месяц они все равно не уедут — надо порешать оставшиеся вопросики на родине и дождаться новых документов. — Ты знаешь, что нас признали погибшими? — спрашивает Птица, когда в какой-то момент они оба оказываются на диване, сам он с телефоном, а Олег с ноутом. Первые пять минут Птица с завистью поглядывал в его сторону, но потом перестал и обратно увлекся собственным чтивом. Теперь голос у него едва не звенит от восторга, и Олег хмыкает. Конечно, он знает. Во-первых, он сам скачал это видео вчера ночью. Во-вторых, Птица только что дважды пересмотрел его у него под боком. — Ага? — И что многие не верят, что это правда? Расследование и в самом деле вышло забавным, хотя и отдавало некоторой театральщиной в духе старых шпионских боевиков. Чего туда только не подтянули: и внезапную инспекцию в клинике Рубинштейна, и "явно липовые" отчеты о вскрытии, и свидетельства каких-то очевидцев, которые божились, что видели, как Сергей Разумовский собственной персоной входит в неработающую башню Вместе и наверняка до сих пор там и сидит. Олег поднимает глаза от ноута, и натыкается на восторженный взгляд Птицы. — Может, тебе еще каких теорий заговора закачать? — насмешливо предлагает он. — Это не теория заговора! — возмущается Птица. — Вот я, вот ты, мы оба живы. Олег неожиданно для самого себя громко смеется. — Да, повезло, что ты меня все-таки не грохнул, а? Птица надувает губы и как будто… кажется немного сбитым с толку. — Ой, да ладно тебе, — бурчит он, возвращая свое внимание в телефон, — подумаешь, шмальнул пару раз… — Пять. — …Долго ты еще будешь это мусолить? Олег хмыкает и тоже смотрит в свой экран. Больше за этот вечер они не говорят друг другу ни слова. *** Следующим утром Олег просыпается пораньше. Ему для этого даже не надо заводить будильник: обычно достаточно просто поставить засечку в голове, и он проснется в нужное время с разлетом плюс-минус пятнадцать минут. В этот раз Олег сначала идет в спальню на первом этаже и только потом, убедившись что Птица и Серый оба спят, — в ванную. Принимает душ, бреется. Все еще немного странно видеть свое лицо в таком, как будто помолодевшим на десять лет, виде, но это даже хорошо. Получается что-то вроде водораздела: вот "до", вот "после". Олег не очень представляет, как долго продлится это их "после", и, по правде говоря, старается особо не задумываться над этим вопросом. Сейчас главное помочь Серому и взять под контроль Птицу. Это может растянуться на месяцы или даже годы, а там — может, в процессе — Олег уже разберется, как быть дальше. После ванной он одевается потеплее и идет на улицу. Перед домом есть небольшая терраса, на которой стоят раскладной стол и пара таких же стульев, и вот как раз они Олегу и нужны. Идея пришла ему в голову вчера уже в ночи, и Олег потратил почти час, чтобы ее обдумать и оценить риски. Риски были, на его вкус, небольшие, а вот как-то порадовать Серого хотелось сильно. Раз уж он провел последние четыре дня — и черт знает, сколько еще дней до этого — в "подвале", а вчера Птица спиздил у него половину законного времени. На то, чтобы все подготовить, у Олега уходит почти полтора часа. Он как раз управляется к девяти, после чего снова идет в спальню на первом этаже. Серый просыпается, только когда Олег размыкает наручники: осоловело хлопает заспанными глазами, немного дергается, но почти сразу расслабляется и улыбается Олегу. — Доброе утро, — говорит Олег, и Серый отзывается хриплым со сна голосом: — Доброе. Дальше душ, шторка и привычное бдение на унитазе. После того, как Серый вытирается, Олег протягивает ему стопку чистой одежды, и Серый непонимающе хмыкает: помимо белья, футболки, махровых носков в утятах и мягких домашних штанов там есть теплая толстовка. — Мы пойдем на улицу? — осторожно уточняет Серый, и Олег кивает. — Да, подумал, тебе не помешает прогуляться. Но только если ты хочешь? — Очень! На этот раз Серый сам, без напоминания, протягивает руки, чтобы Олег его заковал. Всю дорогу до входной двери он держится немного настороженно. Боится, что это очередной фокус Птицы, догадывается Олег и, взяв в прихожей заранее подготовленный пакет, открывает дверь. Едва оказавшись на улице, Серый замирает соляным столпом и несколько минут просто жадно оглядывается, впитывая свежий утренний воздух и запах окружающего их леса. Подогнанный Вадиком дом действительно стоял в конкретных таких ебенях: ни души на многие километры вокруг, зато тут было красиво и тихо. И в пяти минутах ходьбы есть горная речка, хотя конкретно на этом участке она больше походила на ручей. Именно к ней Олег и ведет Серого, когда тот оборачивается к нему с широченной улыбкой. Идут медленно, Серый снова трогает все на своем пути — то кору, то мох на деревьях — много глазеет по сторонам, вскидывает голову, когда в вышине раздается шелест крыльев или громкий птичий крик, и пять Олеговых минут растягиваются во все двадцать. Время утекает сквозь пальцы, но Олег старается не думать об этом, потому что вот эта прогулка по усыпанному иголками лесу это тоже — время. Сережино время. Наконец они выходят на небольшую прогалину, и шум ручья, который они уже какое-то время слышали, становится практически оглушающим. Серый замирает и с изумлением смотрит сначала на воду, а потом на стоящие на относительно ровном пятачке стол и стулья. — Не отходи далеко, — просит Олег, вынимая из пакета несколько пластиковых контейнеров и термос с чаем. Это предупреждение оказывается излишним: Серому, кажется, и просто стоять на месте достаточно. Он вертит головой, делает было шаг поближе к ручью, но передумывает и остается стоять, где стоял. Разложив еду — бутерброды с лососем, немного овощей и поделенную на две небольшую гроздь винограда — Олег кивает ему на один стул, а сам садится на второй. — Это свидание? — неловко шутит Серый, устраиваясь напротив, и Олег хмыкает. Он тоже об этом подумал, когда оглядел результат своих трудов. Правда, потом решил, что если и свидание, то скорее такое, какие положены в тюрьмах, и мысль разом потеряла свою привлекательность. — Типа того, — кивает он и разливает горячий ароматный чай по пластиковым стаканчикам. Серый тут же тянет скованные руки к своему, обжигается, шипит и дует. Ничего, скоро он сам остынет — лето в Карелии не балует теплом, а у горного ручья и вовсе ощутимо прохладно. — Расскажи про свой топ-5? — просит Олег, откусывая от бутерброда, и Серый непонимающе хмурится: — А? — Ты вчера сказал, что рестик на крыше с видом на Казанский входит в твой топ-5. Расскажи про другие четыре. Серый хмурится сильнее, между его бровей появляется глубокая складка, словно ему требуются недюжинные усилия, чтобы откопать нужную информацию у себя в голове. Олег терпеливо ждет. — Это странно, — наконец начинает Серый, — если туда входит наш первый ужин в съемной квартире? Олег чуть улыбается и качает головой. Если бы он составлял свой топ-5, тот вечер тоже вошел бы в него. Они только-только въехали в раздолбанную халупу, Олег накупил кучу продуктов — все по акции, конечно, но все-таки — и сварганил пасту с грибами, нарезал фруктов, даже разлил по найденным в хозяйском серванте фужерам шампанское. Тогда ему тоже хотелось, чтобы это было "свидание", и он, как мог, гнал эту мысль прочь. Серый рассказывает еще, сначала медленно и немного неуверенно, а потом все больше и больше распаляясь: про ресторан на крыше исторической части Стамбула — у него была длинная пересадка между рабочими рейсами, вот и решил провести ее с пользой — из которого открывался вид на Золотой Рог и с десяток мечетей, про деловой ужин в Шанхае, тоже на крыше, но там дело было не в виде, а в том, что впервые в жизни это не он, а ему заглядывали в рот, ловя каждое произнесенное слово. — То есть, — со смешком говорит Олег, — тебе по-прежнему нравится залезть на самую верхотуру? И куда делась твоя боязнь лифтов? — И там, и там были прозрачные, мне в них легче. Олег понимающе хмыкает, ждет последний "ресторанный экспириенс" из пяти, но Серый замолкает и сосредоточенно жует. Немного колет разочарованием. Олег одновременно хочет и боится услышать "сейчас". Несколько минут они едят в тишине, нарушаемой лишь шумом воды и звуками леса, в какой-то момент Серый как будто погружается в себя, теряя остатки недавней веселости и беззаботности. Когда он поднимает глаза, Олег уже знает, о чем он попросит. — Можешь, пожалуйста, снять с меня наручники? Олег слизывает с нижней губы крошку творожного сыра и хмыкает, откидываясь на спинку стула. Тот опасно скрипит, но разламываться прям под задницей не спешит. — Поторопился, — говорит он просто. Серый непонимающе хлопает глазами, и Олег поясняет: — Это Птица велел попросить? Серый сглатывает, отшатывается и торопливо мотает головой. В голубых глазах вспыхивает страх, и Олег мысленно чертыхается. Черт, надо было просто сказать "нет". — Все хорошо, — говорит он мягко, заглядывая Серому в глаза. Он говорит это для него, но обращается к Птице, который наверняка сидит на пассажирском. Сам-то небось не в подвале, а в каком-нибудь Венецианском дворце. — Ты его не сдавал, я сам догадался. Если будет злиться, пусть злится на меня. Олег выделяет последнее слово голосом, чтобы оно прозвучало на грани с угрозой. Конечно, все еще есть вероятность, что Птица решит отыграться на Сером, но не мог же он в самом деле рассчитывать, что это сработает? Серый все еще сидит, сжавшись, но понемногу его сбившееся дыхание приходит в норму. — А… а почему "поторопился"? — неуверенно спрашивает он, и Олег снова хмыкает. — Потому что надо было выждать еще хоть пару дней, а лучше неделю, чтобы я потерял бдительность и не смог устоять перед твоими огромными несчастными глазищами. Серый фыркает и немного отворачивается, явно смущенный этой репликой. — Сейчас, значит, можешь? — спрашивает он, и в его голосе Олегу чудятся давно позабытые, чуточку капризные нотки. Не Птицыны, а свои собственные. — Сейчас могу. Доедают в тишине, но она не кажется неловкой или давящей. Олег решает, что это хорошо: значит, Птица не взбеленился на отказ и не пошел в голове Серого вразнос. Значит, злиться действительно будет на Олега. Это — да, определенно хорошо. К тому моменту, как они заканчивают, у Серого остается примерно полчаса. Олег собирает пустые контейнеры и грязные тарелки обратно в мешок. Серый бродит вокруг стола, с тоской глядя на бурный поток, бегущий между крупных камней, стесанных под прозрачной водой до округлой гладкости, но торчащих из нее острыми краями. — Здесь в пятнадцати минутах ходьбы есть небольшой водопад, — говорит Олег, подходя к нему почти вплотную. — Хочешь, сходим посмотреть? Серый торопливо кивает, отворачивается и отступает на шаг. Олегу кажется, он слышит, как тот тихо шмыгает носом. Хотя, может, и в самом деле просто показалось — черт его разберет за шумом ручья. *** Странно, но именно после этого импровизированного пикника жизнь входит в какую-то новую, незнакомую Олегу колею. При всех сложностях с Птицей бытие здесь, у карельского черта на рогах, напоминает отпуск, которого у Олега не было не то, что последние три года, а, кажется, вообще никогда. Визиты к Серому сначала в Москву, а потом в Питер ощущались совсем не так — там тоже нужно было держать себя в руках и фильтровать базар, чтобы губы Серого не скривились в ответ на какую-нибудь байку или нелицеприятные инсайты армейской жизни. Чтобы он не завел в очередной раз вот эту свою шарманку: а я тебе говорил, а надо было меня слушать, а давай ты восстановишься и вместе доучимся? Здесь и сейчас не нужно притворяться кем-то другим, да Олег, наверное, уже и не смог бы. Они с Серым оба изменились, и им обоим приходится узнавать друг друга заново. Опасливая эйфория от того, что Олег жив и они в относительной безопасности, которой Серый был полон по горлышко в первые их встречи, уступает место сначала осторожности, потом задумчивости. В основном они просто болтают о прошлом или всякой чепухе за завтраками, но иногда Серый задает вопросы, бывает — не самые приятные. Он спрашивает: — Сколько людей ты убил? Или: — Почему ты не вытащил меня сразу? На первое Олег отвечает короткое и жесткое: — Достаточно, — и лицо Серого кривится, как от боли. Олег не собирается оправдываться и не спрашивает в ответ: а сколько убил ты, Сережа? Он разделяет их с Птицей, но при этом понимает, что каждый из них — лишь одна сторона медали. Нельзя быть настолько хрупким и хорошим или, наоборот, настолько жестким, злым и беспринципным. В обычном человеке это все смешано в однородную жижу, просто Серому не повезло в какой-то момент выстроить внутри своей головы стену, намертво отделившую одно от другого. На второе приходится отвечать обстоятельнее и дольше: я не мог, потому что, во-первых, Птица уперся как баран, а во-вторых, я должен был доработать контракт, из отряда мертвецов не выскочишь как пробка из бутылки, сейчас я считаюсь погибшим, это обеспечит мне некоторую безопасность, но если всплывет инфа, что я жив, проблем не оберемся. Серый все это выслушивает с тихой упрямой сосредоточенностью и весь остаток утра ходит молчаливый и хмурый. На следующий день просит вместо завтрака принять ванну, и Олег, конечно, не отказывает ему. Набирает воду, взбивает пышную пену из дешевого пахучего геля для душа, чтобы Серому не было неловко сидеть под его пристальным взглядом в прозрачной воде. Серый неловко забирается в ванну, подтягивает колени к груди, завешивается волосами. Пару минут он вообще не шевелится, потом у него начинают едва ощутимо подрагивать плечи. Олег сидит, как истукан, не зная: подойти к нему или лучше не трогать, дать время побыть наедине с собой. Серый поворачивает голову и смотрит на Олега желтыми Птицыными глазами. — Выйди, — напряженно просит Птица, и явно нехотя добавляет: — Пожалуйста. Олег в кои-то веки не спорит и действительно выходит. Когда он плотно прикрывает за собой дверь, из-за нее раздаются приглушенные рыдания. Серый плачет долго, страшно, навзрыд, и все это время Олег сидит, как пес, под дверью с тяжело и быстро колотящимся сердцем. Из ванной выходит уже Птица, хотя с пробуждения Серого прошло чуть больше часа. Привычно протягивает руки, требует телефон и делает вид, что ничего не случилось. Он выглядит странно с опухшими от слез глазами, но Олег ни о чем не спрашивает. Это повторяет еще несколько раз. Серого в принципе хорошо так мотает: от осторожной недоверчивости к благодарности, от благодарности к тревожке, от тревожки к восторгу от очередной прогулки по лесу, от восторга обратно к осторожной недоверчивости, и так по кругу. Олег терпеливо ждет, пока он устаканится, и вроде бы перепады со временем и вправду становятся более мягкими и плавными. Птица со своей извечной скучающей припизднутостью на фоне Серого кажется оплотом стабильности и, господи, как же Олег ржет над собой, когда эта мысль впервые приходит ему в голову. С Птицей, кстати, тоже становится легче. Он каждое утро выпускает Серого, каждый вечер послушно пьет таблетки — спустя две недели их здесь пребывания всего по четвертинке от каждой. Как-то раз, в самом начале, он попытался взбрыкнуть, но Олег доходчиво объяснил, что при моментальной отмене его начнет полоскать, как хомяка в стиралке, а Олег не нанимался подрываться к нему по пять раз за ночь, чтобы подержать волосы над тазиком. Птица скривил губы, пересчитал таблетки и спросил: — А где другие? — Смыл в унитаз, — просто отозвался Олег, и ему показалось, что на мгновение в глазах Птицы мелькнуло не то одобрение, не то благодарность, хотя последнее все же очень вряд ли. В тот раз, когда они с Серым ходили смотреть на водопад, домой Олег возвращался уже в компании Птицы, непривычно задумчивого и притихшего. После этого он иногда стал требовать — и до сих пор требует — прогулку вместо телефона. Олег сказал, что он может получить и то, и другое, если они удвоят два часа Серого с утра, но Птице эта идея не понравилась. Теперь приходится выбирать. Спустя все те же две недели Олег немного пересматривает условия его содержания: на ночь приковывает к спинке только за одно запястье и не связывает лодыжки, утром вместо рук сковывает ноги — это не мешает Птице ходить и даже подниматься-спускаться по лестнице, но зато он больше не может подкрадываться и вряд ли сможет убежать или напасть. Все ключи и оружие по-прежнему хранятся в сейфе. Туда же отправляются кухонные ножи после каждой Олеговой готовки. — И не надоело тебе туда-сюда каждый раз мотаться? — спрашивает как-то раз Птица. Он расслабленно валяется на диване, бездельничает и ему явно скучно, хотя он и старается это скрыть под соусом максимальной незаинтересованности в ответе. — Лучше спроси, не надоело ли мне просыпаться по утрам, — парирует Олег, и Птица коротко стреляет в него взглядом из-под ресниц. — Туше. С Серого совсем сходят синяки, он начинает понемногу набирать вес и больше не выглядит совсем уж тонким и прозрачным. Однажды за завтраком он ест так торопливо, что Олег пугается, как бы не подавился. — Ты чего? — спрашивает он удивленно, и Серый, не прожевав до конца, объясняет: — Вы вчера с Птицей смотрели кино, я вырубился где-то на середине, хочу успеть досмотреть. Олегу требуется несколько секунд, чтобы обработать и состыковать новую информацию с уже имеющейся. Очень хочется забраться Серому в голову и посмотреть изнутри, что же там все-таки творится. Олег почему-то представляет себе что-то вроде бомбы, заложенной неопытным подрывником: куча перекрученных проводов, без некоторых вообще можно было бы обойтись, а некоторые хорошо бы выдрать с корнем, потому что все равно уже не распутать. Но выдирать нельзя — вдруг рванет. — Ты помнишь, что мы с Птицей смотрели вчера фильм? — Серый кивает и как будто сам кажется удивленным этим фактом. — А как же… "подвал"? Серый задумчиво жует губами, а потом неуверенно улыбается. — У меня появилось окно, — говорит Серый. — И еще всякое, по мелочи. Серый вдруг смущается, бросает короткий взгляд на кухонную тумбу, и Олег смотрит туда же. Никого, то есть, получается, Птица? Олег представляет, как он сидит, отставив руки назад и болтает ногами. В воображении Серого они наверняка не скованы между собой цепью. Из кухни они с Серым перебираются в гостиную, устраиваются на диване, и Серый, оперевшись спиной о подлокотник, подсовывает босые ступни Олегу под бедро. Он вообще становится все тактильнее день ото дня, будто договаривается наконец с самим собой, что, даже если Олег и изменился до неузнаваемости, это все еще Олег. Поначалу Олег напрягался и держал дистанцию, переживал, что ебнет давно забытым и трижды похороненным, но постепенно начал расслабляться и подпускать, чем Серый беззастенчиво пользовался, то утыкаясь лбом ему между лопаток, то приваливаясь плечом к плечу, то вот, как сейчас, пихая пальцы Олегу под задницу. Ебнуть-то, конечно, ебнуло, но гораздо слабее, чем он боялся. В конце концов, Олег отлично умел держать себя в руках, а эмоции — под строгим надзором. Сам он тоже расслабляется, откидываясь на диванные подушки, включает вчерашний фильм, и они вместе с Серым находят нужный момент. Вырубился он вчера даже не на середине, а где-то на первой трети, до конца почти два часа. Серый расстроенно цокает языком, понимая, что не уложится, но совсем скоро увлекается происходящим на экране и на какое-то время забывается. Олег всю дорогу больше смотрит на него, а не в висящий на стене плоский телек. Птица тем утром перехватывает контроль, только когда по экрану уже ползут заключительные титры. *** Спустя три недели их добровольно-принудительного отшельничества Олегу звонит Вадик и говорит, что доки готовы, можно забирать. Все по красоте, как ты и хотел, Волчик: не слишком "чистенькие", но при этом и не заюзанные, в общем, такие, которые вызовут на границе минимум вопросов или не вызовут вовсе. Встретиться договариваются на следующий день, в Петрозаводске. Город большой, в нем легко будет потеряться, к тому же Олегу не помешает пополнить запасы провизии: все, что привезли с собой изначально, они уже подъели. Дорога должна занять два часа в одну сторону, два в другую, плюс еще два на закупку и саму встречу. Хотя, если закажет доставку в определенное место к определенному времени, Олег сможет ощутимо сократить последнюю двойку. Единственный вопрос: что на это время делать с Птицей? Взять с собой точно не вариант. Птица ведет себя условно прилично последние полторы недели, но так это в глуши, с Олегом и Серым наедине. Что будет в людном месте, Олегу стремно представить. А ну как снова решит сыграть в игру "твой план — хуйня, у меня есть кое-что поинтересней". Начнет буянить, просить помощи у прохожих, попытается сбежать? В городе не будет волков и двух километров до ближайшей тачки, обеспечивающих Олегу некоторое подобие спокойствия. Просто оставить в доме тоже идея так себе. Олег бы, например, за полчаса нашел с десяток вещей, которые можно было бы приспособить под отмычку. Остается одна-единственная опция, которая, конечно, Птице очень не понравится. И она очень, очень ему не нравится. Птица кривит губы, сверкает глазами и говорит: — Я это не надену. В руках у него выданная Олегом после душа смирительная рубашка, Птица брезгливо держит ее самыми кончиками пальцев подальше от себя. Олег скрещивает руки на груди. — Наденешь, — говорит он спокойно. — Или я вырублю тебя транками и надену сам. Птица чуть вздергивает верхнюю губу, обнажая клыки, буравит Олега ненавидящим взглядом, и почему-то это задевает: за без малого месяц он уже привык к их беззубым, почти игривым перебранкам и шаткому, но все-таки нейтралитету. Птица зло сощуривается и выплевывает: — А чего Сереженьку не попросил, пока он тут был, а? Он бы похлопал глазками, но влез бы без выкрутасов. Что, не захотел портить свиданку? Во взгляде Птицы мелькает откровенная обида, и Олег чувствует едва ощутимый укол вины: Птица прав. Стоило представить, как расширятся сначала от непонимания, а потом от ужаса глаза Серого, как он сглотнет и покорно кивнет, стало очень сильно не по себе. Серый и так достаточно натерпелся. — Надевай, — все так же спокойно велит Олег, и Птица, смерив его еще одним презрительным взглядом, принимается резкими ломаными движениями натягивать рубашку. Олег проглатывает хлесткое "молодец", потому что в ответ получит разве что посыл в пешее эротическое и пожелание хорошего отпуска. Он достаточно туго затягивает рукава и ремни, потом за плечо отводит Птицу в спальню, усаживает на кровать, помогая закинуть на нее ноги, и приковывает лодыжки к металлической спинке. Оставляет на тумбочке стакан с трубочкой, и, не оборачиваясь на яростно сопящего Птицу, выходит из комнаты. До Петрозаводска и в самом деле доезжает за два запланированных часа, но тянутся они по ощущениям куда дольше тех, что отведены Серому с утра. Олег чувствует себя беспокойной мамашей, впервые оставившей трехлетку на няню. Только вместо трехлетки опасный террорист, а вместо няни смирительная рубашка, ага. Он старается не скатываться мыслями в их странные отношения с Птицей, более менее устаканившиеся за проведенное вместе время, но на душе все равно паршиво. Как и планировал, Олег заказывает доставку, забирает пузатые пакеты, потом забирает у ничем непримечательного пацана лет двадцати толстую папку. Рассчитывается, не скупясь на чаевые. Документы просматривает уже в машине — те и в самом деле сделаны на совесть, дома надо будет пробить по своей базе, но по большей части Олег доверяет Вадику: если тот сказал, что все сделали "по красоте", значит, это действительно так. Обратно по уже знакомой дороге он доезжает за час сорок. Мог бы выгадать еще минут пятнадцать-двадцать, но решил не рисковать и не превышать особо скорость. Палить машину лишний раз очень не хочется. Он подъезжает к самому дому, чтобы не тащить провизию через лес, и дом на месте — это уже хорошо. Плюс в доме тихо. Олег заносит пакеты, хочет было сразу отогнать тачку подальше, но решает все-таки сначала проверить спальню на первом этаже. Он почти готов увидеть зареванного, насмерть перепуганного Серого — утром он предупредил, что ненадолго отъедет, но все равно — но в спальне сидит, чуть привалившись к верхней спинке, Птица. Он бросает на Олега совсем не впечатляющий ненавидящий взгляд и без слов поворачивается спиной. Олег мимоходом касается его каменных плеч, развязывает рукава и ремни. — Слушай, — начинает он, но Птица тут же вырывается и принимается выпутываться из рубашки. — Иди нахуй, — емко советует он, и Олег вздыхает. Приехали: на него обиделся кусок личности Серого, который три недели назад всадил в него обойму, а потом спрашивал, долго ли Олег собирается мусолить эту тему. Олег кивает сам себе, после чего идет убрать документы в сейф и отогнать машину. Когда возвращается, пакеты на кухонном столе безбожно разграблены. Птица сидит в гостиной сразу с двумя упаковками купленного для Серого фруктового льда. Олег глубоко вдыхает и идет раскладывать продукты в холодильник. Остаток дня они не разговаривают. Птица показательно игнорирует Олега, ходит хмурый и напряженный и даже на примирительно протянутый телефон реагирует без должного энтузиазма. Вечером он привычно вытягивает правую руку, чтобы Олег приковал ее к кровати. Олег несколько секунд стоит на пороге спальни, как идиот, думая, что бы сказать, но, так ничего и не придумав, уходит к себе. Долго ворочается, пытаясь уснуть, а после того, как все-таки засыпает, почти сразу выныривает обратно — его будит истошный вопль. Сонливось смывает вмиг, Олег по привычке сует правую руку под подушку, но ни пистолета, ни ножа там нет — все оружие в сейфе. Сердце колотится как сумасшедшее, Олег подрывается с кровати и бегом, даже не заперев собственную спальню, спускается на первый этаж. Распахивает дверь в комнату Серого и на мгновение замирает. Серого трясет и выламывает на кровати, он издает неразборчивые, полные не то ненависти, не то испуга звуки, но уже не такие громкие, как первый, самый страшный крик. Олег в несколько шагов преодолевает расстояние до кровати, прижимает Серого за плечи к матрасу и велит: — Проснись! Серого снова выламывает, он дергается, сопротивляясь удерживающим его рукам, щеки все влажные от слез, губы искусаны в мясо. Олег сдавливает его сильнее и уже подумывает отвесить пощечину, когда Серый распахивает полные ужаса желтые глаза. Олег длинно выдыхает. Наверное, он должен почувствовать облегчение от того, что это не Серого полоскало кошмарами по закоулкам сознания, но нет, нихрена подобного. Птица несколько секунд расфокусированно смотрит перед собой, потом в его взгляде мелькает тень узнавания, потом мимолетное облегчение, и вот он уже вырывается с удвоенной силой. — Съеби! — рычит он, пытаясь лягнуть Олега ногой и бряцая наручником по спинке. — Ненавижу тебя! Это, сука, все из-за тебя! Бросил нас, ублюдок! Тварь, я!.. Олег с трудом удерживает его в положении лежа. Птица после своей тирады дышит тяжело и с присвистом, смотрит огромными глазами. Все-таки не ненависть, различает Олег. Животный ужас. — Тихо, — мягко говорит Олег. — Тихо, это всего лишь кошмар. Тш-ш. Он устраивает одну ладонь у Птицы на груди и аккуратно надавливает. Очень медленно, будто нехотя Птица успокаивается и обмякает на постели. Олег ждет, что его еще раз погонят прочь ссаными тряпками, но Птица молчит, быстро и поверхностно дыша. Олег бросает взгляд на пустой стакан. — Я принесу тебе попить, — тихо говорит он, и Птица презрительно кривит губы. — Ага, и морепродукты с курицей не забудь. Олег криво улыбается на эту подначку и еще раз оглядывает Птицу. Ночи в Карелии белые, а шторы на окнах не самые плотные, так что в комнате стоит полумрак, какой бывает ранними сумерками. Птица все еще напряжен, но, кажется, ни драться, ни размениваться на оскорбления больше не собирается. Олег берет с тумбочки стакан и идет в ванную. Наполняет его водой прямо из-под крана, возвращается и протягивает Птице, который тут же ополовинивает его жадными глотками. Потом он ставит стакан на место и подтягивается в положение сидя. Кажется, спать он не собирается, и Олег в принципе понимает, почему. Он и сам после особо ярких кошмаров старается какое-то время провести в бодрствующем состоянии: все время кажется, что, если уснет обратно, прерванный сон начнется ровно с того же момента, на котором остановился, и Олега похоронят заживо, или он опоздает и найдет Серого мертвым в палате, или будет зажимать ему, лежащему на полу телестудии, рваные раны на груди и животе, пока кровь выходит из тела толчками в такт замедляющемуся пульсу. — Что тебе снилось? — осторожно спрашивает Олег. — Не твое дело, — вяло огрызается Птица, не глядя на него. Сейчас он похож даже не на ворону или сороку, а на нахохлившегося, вымокшего под дождем воробья. Олегу не то, чтобы сильно его жалко, просто… — Хочешь, принесу ноут и посмотрим что-нибудь? Птица ведет плечом и сопит себе под нос. — Американскую историю ужасов? — спрашивает он глухо после долгой паузы, когда Олег уже решает, что ответом его не удостоят. Олег хмыкает. Вообще-то Американскую историю ужасов они недавно смотрели, но Птице нравится пересматривать и перечитывать уже виденное и читанное. — Какой сезон? — Точно не про дурку. Вот оно что. — Отель, цирк уродов? — на пробу перечисляет Олег сезоны, которые, как ему показалось, Птице понравились больше всего. — Цирка уродов мне в твоем лице хватает. Значит, тот, который про Отель — с Леди Гагой и стойкими ассоциациями с Вадиком. Олег отстегивает Птицу от спинки и выходит из комнаты, чтобы взять ноут из сейфа и пару пакетов с чипсами с кухни. Птица, когда он возвращается, одаривает его привычно недовольным взглядом, но немного оживляется при виде подношения. Он все еще кажется выбитым из колеи и как будто даже немного растерянным, но чуть подвигается на кровати, освобождая Олегу место. Олег устраивается рядом, тоже облокачиваясь о спинку, открывает ноут и вбивает запрос в поисковую строку. Они довольно часто в последнее время что-то смотрят вместе — Птице скучно одному — но сейчас все ощущается несколько… интимней. То ли потому, что они у Птицы в комнате, а не в гостиной, то ли потому, что десять минут назад Птица проснулся зареванный и с криком от кошмара. Судя по всему, ему привиделась дурка. Странно, Олег-то думал, что там почти все время отдувался Серый, а Птица вылезал, только чтобы снять сливки и восторги Рубинштейна. Надо было его все-таки просто приковать, а не связывать рубашкой. Хотя рубашка, конечно, надежней. Олег еще не разу не помер от того, что перебдел, а вот от того, что недобдел — было дело, чуть не отдал пару раз концы. Они смотрят первую серию сезона, потом Олег включает вторую, но уже к середине Птица начинает клевать носом и заваливаться головой ему на плечо. Олег выжидает еще десять минут, пока сопение не становится тихим и размеренным, и тянется закрыть крышку ноута. — Я смотрю, — невнятно бормочет Птица и елозит холодным носом по шее. — Ничего ты не смотришь, — шепотом возражает Олег. — Ты дрыхнешь. Он все-таки закрывает ноут, откладывает его на пустую прикроватную тумбу, а, когда шевелится еще, чтобы встать, Птица вдруг поворачивается, немного сползает вниз и обхватывает его рукой за пояс. Олег на мгновение задерживает дыхание. — Пусти, — тихо просит он и осторожно берет Птицу за запястье, чтобы убрать его руку. Завтра надо будет обработать, а то, пока брыкался, содрал кожу. Хватка неожиданно усиливается. — Нет, — все так же сквозь сон говорит Птица. Олег боится пошевелиться или даже просто слишком громко вздохнуть. Если Птица сейчас проснется окончательно, наверняка вызверится, хоть и сам полез. Истолковав его молчание как знак согласия, Птица прижимается крепче и издает тихий удовлетворенный клекот. Олег удивленно выдыхает. Его и самого нещадно рубит. К тому же он ведь все равно проснется от любого неосторожного движения рядом с собой, а значит, особой опасности нет. Если только все происходящее это не мастерски разыгранный спектакль одного актера. — Можешь приковать меня обратно, если ссышь, — чуть четче говорит Птица и нехотя убирает руку с Олега, вытягивая ее куда-то вперед и немного в сторону. Вообще-то Олег действительно немного ссыт, так что пользуется предложением, правда, приковывает Птицу за левую руку, чтобы не тревожить свежие ссадины на правой еще сильнее. Птица сонно перебирает губами и устраивается на боку, прижимаясь задницей к бедру Олега. Олег сползает вниз по кровати. Его вырубает буквально через пару минут. *** Следующим утром Олег просыпается от негромкого "эй?" и осторожного прикосновения к щеке. Тело приходит в себя моментально, сразу за ним подтягивается сознание и память: он не у себя, у Птицы, они полночи смотрели сериал и так и уснули, Олег все еще жив, Птица — то есть Серый — прикован к кроватной спинке. Кажется, посреди ночи Олег пару раз просыпался от того, что ему в лицо лезли длинные рыжие волосы или кое-кто закидывал на него то одну, то другую конечность. Серый поспешно убирает руку и немного отодвигается. — Прости, что разбудил, — виновато бормочет он, — мне очень надо в туалет. Он смущенно краснеет и, стоит Олегу взять с тумбочки ключи и разомкнуть наручник, уносится прочь из спальни. Олег трет руками лицо и поднимается в положение полусидя. Ноутбук лежит ровно там, куда Олег его вчера вечером пристроил, ключи от наручников тоже были на месте. Кажется, Птица и в самом деле просто продрых весь остаток ночи и не пытался устроить никаких каверз. Это хорошо. Олег поднимается с кровати, относит ноут и наручники в сейф, а потом бредет в ванную. За задернутой шторкой слышится шум воды. Олег умывается, чистит зубы и бреется. В какой-то момент Серый высовывает из-за шторки мокрую голову и немного неловко просит: — Принесешь мне одежду, пожалуйста? Я забыл. Олег приносит ему чистую смену, устраивает стопку на крышке унитаза и идет на кухню. Он уже полторы недели как не пасет Серого и Птицу, пока те принимают душ или ванну, они обычно сами потом подходят, чтобы Олег сковал им лодыжки, но, может, можно уже и без этого обойтись. Птица ведь не попытался убить его во сне, это заслуживает какого-никакого поощрения. Серый заходит на кухню, когда Олег режет шампиньоны. Он еще чуть влажный после душа, волосы замотаны полотенцем в громоздкий тюрбан. Серый тормозит в дверях и сладко потягивается, отчего футболка у него на животе чуть приподнимается. Теперь, когда он день ото дня все сильнее приходит в себя, потихоньку набирает вес и тактильничает почем зря, уже не так просто воспринимать его, как тело. Олег чувствует на щеках слабый румянец и поднимает взгляд с живота Серого ему на лицо. Серый улыбается, тянется почесать шею и вдруг ойкает, задев ссадину от наручника. Он без особого удивления — видимо, заценил еще в душе — смотрит на свое запястье, потом переводит взгляд на Олега. — Все нормально? — с опаской уточняет он, и Олег кивает. — Птице приснился кошмар, вот он и начал брыкаться. Ты не помнишь? — Серый качает головой, и Олег кивает ему на стул: — Давай обработаю, а потом закончу с завтраком. Пока Серый садится, Олег достает из верхнего шкафчика аптечку, после чего присаживается напротив и протягивает ладонь. Серый тут же вкладывает в нее свою, тут же смущается и проворачивает запястье, чтобы самые серьезные ссадины были у Олега на виду. Олег отвинчивает крышечку с банки с мазью и аккуратными движениями распределяет ее по поврежденной коже. Серый чуть ойкает, когда начинает щипать, но послушно замирает, стоит только Олегу осторожно погладить его предплечье большим пальцем. — Как ты себя вчера чувствовал? — спрашивает Олег и берется теперь за бинт. Серый пожимает плечами. — Нормально. Птица всучил мне скетчбук, велел рисовать. Сказал, что придет проверит, — Серый чуть хмыкает. — Он был злой. Я подумал, вы повздорили. — Немного. — Точно все нормально? Серый пытливо заглядывает в глаза, и Олег на мгновение прислушивается к себе. Отвечает: — Да, — и вдруг понимает, что, кажется, так оно и есть на самом деле. Он завязывает на запястье Серого аккуратный узелок и отпускает его руку. Серый оставляет лежать ее посреди стола. Олег собирает все обратно в аптечку, защелкивает пластиковую крышку и поднимается, чтобы поставить ее на место и вернуться к шампиньонам. Несколько минут проходят в тишине, а потом Олег слышит, как Серый тоже встает со своего места, отодвигая стул. Секунду или две он топчется на месте, наконец делает шаг к Олегу и осторожно трогает его за локоть. — Олег? Олег оборачивается, и они оказываются друг напротив друга, буквально в полуметре. Серый смотрит ему в глаза, закусывает губу, а потом осторожно подается вперед и касается рта Олега своим. У него сухие обкусанные губы. Олег еще в самом начале выдал им один на двоих тюбик вазелина, ситуация сильно улучшилась по сравнению с тем, что Олег видел в дурке и на телестудии, но вчера Птица снова измочалил нежную розоватую кожу, пока брыкался и пытался проснуться. Серый немного приоткрывает губы, мажет самым кончиком языка по Олеговым, и Олег отмирает. Сердце бьется быстро-быстро. — Серый, — говорит он тихо, немного отодвинувшись, но Серый тут же подается следом и снова тычется в губы. Приходится взять его за плечи и аккуратно от себя отодвинуть: — Серый, ты чего делаешь? Не то, чтобы Олег не хотел. Он хочет, очень. Просто это последнее дело — пользоваться нынешним состоянием Серого. Черт знает, что у него в голове. Это благодарность за спасение? Взятка от Птицы? Что-то еще? Серый торопливо облизывает губы, смотрит на Олега, и в его глазах вдруг поселяется откровенная паника. — Я-я… я подумал, что… Извини!.. Он отшатывается, Олег на автомате шагает за ним. Серый моргает и распахивает желтые глаза — почему-то растерянные. Птица торопливо оглядывается вокруг, кидает взгляд на кухонную тумбу, Олег смотрит туда же. На столешнице лежит большой разделочный нож. Птица успевает первым: хватается за него, вскидывает руку, и Олегу под подбородок упирается холодный металл. Олег замирает и очень медленно поднимает руки с раскрытыми ладонями. Птица, смахнув остатки недавной растерянности, смотрит с привычным хитрым прищуром. У Олега все холодеет внутри. Что, если правда взятка? Подачка, чтобы сбить Олега с толку и завладеть хоть каким-то оружием? Но это не вяжется ни с событиями вчерашнего вечера, ни событиями последних недель. Птица не настолько хороший актер, чтобы так аккуратно и последовательно пудрить мозги. Олег чуть шевелится, металл сильнее вдавливается в кожу, но… Птица приставил лезвие тупой стороной. Острая смотрит на него. Олег длинно выдыхает и облизывает губы. — Куда ты его дел? — спрашивает он напряженно, и Птица улыбается. — Засунул в спичечный коробок. Коробок сунул утке в жопу, утку в зайца, а зайца… — он переводит дыхание и, кажется, не придумав, что бы он мог сделать с зайцем, устало хмыкает. — Никуда я его не девал. Он сам удрал. Олег сощуривается. — Зачем ему удирать? — А сам как думаешь? — с насмешкой спрашивает Птица. — Он последние две недели только и делает, что залипает на тебя. А сегодня вы проснулись в одной постели, ты пожалел его лапку, погладил, вот он и решил, что… — Птица разводит руки, то есть одну руку, потому что во второй по-прежнему зажат нож. — Бедняжка. Птица говорит это с привычными презрительными нотками, но в его голосе Олегу слышится что-то еще. Ничего по-прежнему не сходится. Они с Серым всегда были близки, а до старшей школы и вот теперь довольно тактильны, но чтобы просто так, с бухты-барахты поцеловать? Они никогда ни о чем таком не говорили, не делали никаких поползновений. Если только… — Что ты сделал? — глухо спрашивает Олег. В глазах Птицы мелькает сначала изумление, а потом одобрение, будто он не ожидал, что Олег так быстро решит подкинутую задачку. — То, на что у тебя не хватило духу, — самодовольно отвечает Птица, гордо вскидывая подбородок. Поясняет на непонимающий взгляд Олега: — Ой, да ладно тебе! Думаешь, я не видел? Или не помню, как ты его поцеловал? Олег сглатывает. Это было только единожды. Им было по шестнадцать и они возвращались с какой-то вписки. Серый, который обычно воротил нос от любого алкоголя, кроме сладких слабеньких коктейлей, и утверждал, что бухло удел быдла, неожиданно накидался по самую крышечку. Его мотыляло по тротуару, и Олегу приходилось держать его за плечо, чтобы он не вылетел на проезжую часть. В какой-то момент он резко остановился, повернулся, и Олег чуть на него не налетел. Серый был очень красивый — разрумянившийся, мечтательно улыбающийся с развевающимися на майском ветру волосами — а Олег тоже был пьян и ему хотелось стереть из своей памяти и памяти Серого дурацкую Женю из без пяти минут одиннадцатого бэ. Он не удержался, поцеловал. Серый удивленно охнул, приоткрыл губы, отвечая, а потом резко отшатнулся и его вывернуло под сиреневый куст. Птица довольно скалится, уловив, по-видимому, во взгляде Олега вспышку понимания. — Ты ведь знаешь, что я притворялся тобой, когда был Чумным Доктором? — Серый рассказывал. Олег поджимает губы, шагает вперед, и Птица отступает, по-прежнему держа его на расстоянии вытянутой руки и ножа. — Я ни к чему его не принуждал, — торопливо говорит он и, подумав пару секунд, добавляет: — Ну, в плане секса. Я же не зверь какой. Он сам ко мне лез, когда накидывался. А потом и по трезвяку. Я просто воспользовался ситуацией в своих целях. Птица пожимает плечами и перехватывает рукоять ножа поудобнее. Самое время его выбить и уложить Птицу грудью на стол, больно заломив руку, чтобы неповадно было, но Олег стоит на месте, как громом пораженный. Птица терпеливо ждет, давая ему время переварить внезапное откровение. — Дай мне поговорить с ним, — наконец просит Олег, и взгляд Птицы на секунду как будто бы оборачивается вовнутрь. — Он не хочет, боится. Заперся и ревет. Я, конечно, могу его за шкирку вытащить… — Не надо, — торопливо возражает Олег. Птица удовлетворенно улыбается. Какое-то время они просто смотрят друг на друга, пока у Олега в груди потихоньку успокаивается бешеное колотье. — Расслабься, — бросает Птица. — Он успокоится, и вы нормально поговорите, — он снова перехватывает рукоять, а потом и вовсе опускает нож и протягивает его Олегу. — Устал держать. Олег возвращает нож на столешницу. — Если ты еще хоть раз возьмешь оружие без моего разрешения… Он не договаривает угрозу, потому что Птица жалобно сводит брови домиком и протягивает запястья: — Заковать его, да? Фраза кажется смутно знакомой. — Мы не будем, — отрезает Олег, когда до него доходит, откуда цитата, — пересматривать Пиратов Карибского Моря в третий раз. — Будем, — уверенно припечатывает Птица и отступает на шаг. — Но сначала завтрак! Хочу скрамбл и лосося. Шампиньоны свои в жопу себе засунь. Изнутри затапливает облегчением, и Олег неожиданно для самого себя громко и долго смеется. *** Остаток дня они проводят с Птицей вдвоем: сначала завтракают, потом выбираются на прогулку к водопаду, потом обедают и в самом деле смотрят в гостиной первую часть Пиратов Карибского Моря. Птица, кажется, знает ее наизусть: проговаривает половину реплик за секунду до того, как они будут произнесены актерами, чем страшно бесит Олега. На самом деле, беситься на Птицу даже приятно по той простой причине, что это отвлекает от мыслей о Сером, их поцелуе и последовавшем за ним разговоре с Птицей. Олегу интересно, переебало ли Птицу хоть в половину мощности того, как переебало его самого, но кажется, что и близко нет. В течение всего дня Олег наблюдает и не замечает каких-либо серьезных изменений в его поведении. Разве что время от времени Птица как будто подвисает и смотрит вглубь себя. Общается с Серым, догадывается Олег. Раньше он ничего такого не видел, но, может, они разговаривали, когда оставались наедине не только в своей голове, но и в комнате. В один из разов, отвиснув, Птица натыкается на внимательный взгляд Олега и внезапно смущается, словно его застали за чем-то неприличным. — Если хочешь, чтобы я замолвил за тебя словечко, — говорит Птица, облизнув губы и взяв себя в руки, — то закатай губу. Сам будешь отдуваться. — Он слышал наш утренний разговор? — Неа, он слишком занят пиздостраданиями. Птица плюхается на диван и подтягивает поближе к себе упаковку с сырными начос. Они включают кино. После ужина Птица уходит к себе и не показывает носу до самого позднего вечера. Где-то в десять Олег, пару раз стукнув в дверь, открывает ее. Птица сидит по-турецки на кровати и что-то листает в телефоне. Услышав Олега, он поднимает голову, оглядывает его, ненадолго задерживаясь на зажатом подмышкой ноуте. — О, ты с компом! — радостно говорит он, чуть подвигаясь к краю кровати и похлопывая ладонью по пустой половине. — У нас как раз на повестке дня Леди Гага и Мэтт Бомер! Олег не заставляет себя уговаривать, принимает приглашение и запускает сериал с того места, на котором Птица вчера вырубился. На этот раз их хватает почти на четыре серии, прежде чем они оба начинают зевать и засыпать на ходу. — Останешься? — буднично спрашивает Птица, когда Олег захлопывает ноут. Поясняет, стоит Олегу скептично приподнять брови: — Вдруг мне опять будут сниться кошмары? По твоей вине, между прочим! Олег хмыкает на эту откровенную манипуляцию и все равно поднимается. На лице Птице отпечатывается плохо скрытое разочарование. — Я отнесу ноут в сейф, — говорит Олег. Птица недоверчиво морщит нос. — И вернешься? — Вернусь. Прежде, чем запереть металлическую дверцу, Олег несколько секунд смотрит на лежащие у самого края наручники. Решает: черт с ними. У Птицы был шанс прикончить его вместо скрамбла с лососем на завтрак. Он им не воспользовался. Птица, конечно, замечает его пустые руки. — Один ироничный комментарий, и я запакую тебя в рубашку, — предупреждает Олег. — И останусь, чтобы оберегать от кошмаров. Птица ничего не говорит, вместо этого он сжимает губы и делает вид, будто закрывает рот на ключ, а ключ аккуратно кладет на тумбочку. В глазах его пляшут смешинки, и Олег тяжко вздыхает. Они устраиваются на почтительном расстоянии друг от друга, но ночью Олег все равно несколько раз просыпается от лезущих в рот волос и закинутых на него рук и ног. А утром, уже окончательно, от того, что об него вполне недвусмысленно потираются задницей. Они с Птицей лежат ложками, Олег обнимает его за талию, а в штанах у него крепкий утренний стояк. Приехали. Олег очень осторожно, чтобы не разбудить сонно сопящее тело — Птицыно или Серого, черт его знает, чье именно конкретно в этот момент — пытается отстраниться. Тело издает смазанный недовольный звук и притирается плотнее. — Блять, — шипит Олег себе под нос, и вдруг замирает, услышав сдавленное хихиканье. — Ты не спишь! Олег отстраняется, переворачивает тело на спину, нависая сверху, и заглядывает в желтые глаза. Птица ржет. — Решил поблагодарить тебя за спокойный сон без наручников и кошмаров, — говорит он, отсмеявшись, а потом добавляет уже серьезней: — Сереж пока не завезли, извиняй. Если Олег и чувствует укол разочарования, то совсем слабый. Со стояком он разбирается сам, предварительно заперев дверь в ванную комнату, потом они завтракают и снова гуляют. Серый показывается только во второй половине дня, и Олег даже не сразу это замечает. Он возвращается к дивану с двумя мисками попкорна — сырным для себя и карамельным для Птицы — протягивает одну Птице, и вдруг замечает немного расширенные не то от испуга, не то от удивления глаза. — Привет, — немного неловко говорит Олег, вмиг захваченный настолько позабытым, что почти незнакомым смущением. — Привет, — осторожно отзывается Серый. — Я на вторую часть Пиратов. Моя любимая. Несколько секунд они смотрят друг на друга. Олег прочищает горло и так и стоит, как дурак, с миской попкорна. — У тебя совершенно нет вкуса, — ляпает он первое пришедшее в голову. — И дураку ясно, что самая лучшая часть — первая. Серый негромко хмыкает. — Птица тоже сказал, что у меня нет вкуса. Но он больше любит третью. — Кто бы сомневался. Он выпустил тебя? Серый кивает было, но вдруг морщит переносицу и чуть удивленно отвечает: — Я сам вышел. Олег приподнимает брови и все же садится на диван, ставя миску на пол. Диван небольшой, между ними остается буквально полметра свободного пространства. Серый чуть поворачивается, чтобы они оказались лицом к лицу. — Слушай, — начинает Олег, когда молчание становится уж слишком неловким, — насчет вчерашнего… Серый выпрямляет спину и сглатывает. Пожалуйста, просит Олег мысленно, только не сбегай от меня снова. — Д-да, насчет вчерашнего… — торопливо частит Серый. — Извини меня, что полез без спроса. Если ты не хочешь… — Я хочу. — …то все нормально, я понимаю. Они резко замолкают и смотрят друг на друга во все глаза. Если Птица сейчас в одной с ними комнате, он наверняка жрет не всамделишный карамельный, но воображаемый попкорн уж точно. Хотя Олег все же надеется, что они с Серым наедине. Серый молчит, и Олег все же заговаривает первым. — Хочу, — повторяет он твердо. — И всегда хотел. Ну, класса с восьмого точно. Серый вдруг смеется, немного нервно, но искренне. — А я, может… с начала девятого? — Это когда я вымахал за лето на десять сантиметров? — спрашивает Олег, вспоминая, что тогда действительно как по щелчку пальцев сначала догнал, а потом еще немного и перегнал Серого в росте, и к тому же ощутимо раздался в плечах. Серый кивает, очаровательно краснея. Олег хмыкает. — Губа не дура. Теперь они смеются уже вдвоем, и градус неловкости понемногу снижается, хоть и не выветривается в ноль. Они все еще смотрят друг на друга, но больше нет удушающего смущения. Господи, думает Олег, они ведь могли сделать это в пятнадцать, полжизни назад. — Я поцеловал тебя однажды, — говорит Олег. — Я думал, мне это приснилось, — Серый вздыхает и задумчиво добавляет после паузы: — А я целовал тебя много раз. Ну, то есть Птицу, получается, но… Извини? Олег качает головой, мол, все нормально, и Серый с облегчением выдыхает. — Хочешь попробовать по-настоящему? — осторожно предлагает Олег, как будто им и в самом деле сраные пятнадцать и они вовсе не бывший Чумной Доктор и наемник из отряда мертвецов с одним, кажется, теперь общим Птицей и ПТСРом на двоих. — Хочу, — эхом отзывается Серый. Он первым тянется вперед, и Олег встречает его на середине движения, кладет ладони на лицо и очень аккуратно касается губами губ. Серый шумно выдыхает через нос и немного приоткрывает рот. Олег не спешит толкаться языком внутрь и вместо этого, смакуя каждую секунду, проводит самым кончиком по губам Серого. Серый издает тихий удивленный звук и подается ближе, сам углубляя поцелуй. Та сраная — или тот, вдруг понимает Олег, их тихий одноклассник из домашних — Женька здорово научила его целоваться. Или, может, это сделал кто-то другой. Или Птица. Сейчас это не имеет ровным счетом никакого значения, а имеет только лицо Серого под ладонями, его горячий влажный рот, звуки, которые Серый издает в поцелуй — немного растерянные, но при этом требовательные. Олег отзывается на каждое движение губ и языка со всей нежностью, что сумел в себе сберечь, в какой-то момент перехватывает инициативу, потом уступает ее обратно. Поцелуй становится все глубже и жарче, они отрываются друг от друга, только чтобы перевести дыхание, а потом снова падают в эту причудливую горячую игру. Олег придвигается совсем близко, и Серый вдруг, не разрывая поцелуя, сдвигается, перекидывает колено через бедра Олега и притирается всем телом. Он немного дрожит, но явно не от страха, трогает Олега за плечи и сладко стонет, когда Олег оглаживает его бока под футболкой. В какой-то момент Серый опускается, проезжаясь по паху, член, уже пару минут как вставший по стойке смирно, дергается в ответ на это прикосновение, и это немного отрезвляет. — Погоди, — задыхаясь, шепчет Олег, чуть отстраняя лицо Серого. Добавляет поспешно, заметив в затуманенных голубых глазах вспышку тревоги: — Я хочу. Хочу, клянусь, просто… — Что-то не так? — удивленно шепчет Серый. — Слишком быстро? Извини, я… Он заливается смущенным румянцем, пытается отстраниться, но Олег удерживает его за талию, не давая слезть с колен. Он действительно хочет, очень сильно хочет, но есть кое-что… — Птица сказал, что в дурке тебя… — Олег не договаривает. Просто не хватает духу. Он имел дело с людьми, пережившими сексуальное насилие, и иногда, даже если в моменте они действительно хотят, новый опыт может стриггерить или вызвать неприятные ассоциации. Серый смотрит на него с неподдельным изумлением, будто не понимает, о чем Олег говорит. Потом его губы складываются в удивленную "о", и он поспешно мотает головой. — Нет. Нет. То есть один раз пытались, санитар, но Птица… Птица откусил ему средний и указательный пальцы. Кровищи и ору было — жуть! Рубинштейн после этого перевел меня под… свой личный надзор. Это было ужасно, но… Но нет, меня никто и пальцем не тронул в этом смысле. Серый морщится от неприятных воспоминаний. Олег мысленно матерится — и на Птицу, за то, что решил таким жестоким образом его наебать, и на себя, за то, что, кажется, испортил момент. — Натурально откусил? Ты уверен? Это очень непросто. Серый хихикает. — Уверен. Откусил Птица, а выплевывал и блевал уже я. Олег пораженно смеется. Так, ладно, с опасной темы они более менее съехали, со всем разобрались, и стояк по-прежнему на месте, но все еще не очень понятно, как после такого продолжать. Олег неловко поглаживает спину Серого, на этот раз через футболку. — Хочешь, включим твою любимую вторую часть? — неуверенно предлагает он, и Серый возмущенно фырчит. — К черту вторую часть! Завтра посмотрим. Он тычется Олегу в шею, немного зажато елозит по коже приоткрытым ртом, и Олег жарко выдыхает и на автомате подкидывает бедра. Серый восторженно выдыхает, и они возвращаются к поцелуям и прикосновениям. Серый под рукам податливый и мягкий, и Олегу приходится прикладывать недюжинные усилия, чтобы не сжимать его слишком крепко и требовательно и не напугать. Серому на его силу воли плевать: он вовсю ерзает на коленях Олега, прижимается близко-близко, со стоном откидывает голову, когда Олег целует его в шею. Его руки оказываются закинутыми Олегу на плечи, и Олег, повернув голову, зацеловывает его предплечье, а потом снова возвращается к шее. Он опускает руку Серому на пах, немного сжимает, и Серый натурально скулит, толкаясь стояком ему в ладонь. — У меня ничего нет, — растерянно шепчет Олег, когда в очередной раз отрывается от его горла, чтобы перевести дух. — У меня есть, в кармане штанов, — говорит Серый, вбирая в рот его мочку. Олег наощупь находит его карман и выуживает наполовину выдоенный тюбик вазелина для губ. — Птица утром сунул, — поясняет Серый на удивленный выдох, и Олег хрипло смеется ему в рот, прежде чем их губы сталкиваются в очередном поцелуе. Птица, значит. Подготовился, поганец. Олег, не разрывая поцелуя, чуть стягивает штаны и белье Серого, чтобы освободить член, который тут же гордо прижимается розовой влажной головкой к животу. Не удержавшись, Олег гладит ее подушечкой большого пальца, и Серый всхлипывает ему в рот. Свой член Олег тоже вытаскивает. Серый подвигается на его коленях, прижимаясь ближе, чтобы их члены оказались почти прижаты друг к другу. Олег вслепую выдавливает немного вазелина, распределяет по длине и обхватывает их обоих ладонью, потихоньку начиная двигать ею вверх-вниз. Серый вскрикивает, толкается бедрами навстречу прикосновению, и Олег смелеет и дрочит быстрее, задыхаясь от стимуляции и близости. Серый кончает первым. Вытягивается струнно, громко стонет, и Олег как завороженный смотрит, как его широко распахнутые глаза на секунду заливает расплавленным золотом, которое потом медленно-медленно растворяется в синеве. Возбуждение становится совсем невыносимым. Олег гладит теперь уже только себя, вторую ладонь кладет Серому на ягодицу и с силой сжимает. Откуда-то он точно знает, что сейчас — можно. Серый одобрительно стонет, снова ерзает, и Олег ускоряется. Он кончает буквально через пару движений, изливается Серому на футболку, и так уже перемазанную в сперме, и хрипло стонет, жмурясь. Они падают на спинку дивана. Серый пытается было слезть, но Олег не пускает — обнимает обеими руками и прижимает к себе, пока они оба тяжело дышат и пытаются прийти в себя. Черта с два он теперь его отпустит. Черта с два он теперь отпустит хоть одного из них. *** В общей сложности они проводят в подогнанном Вадиком доме в карельских ебенях почти полтора месяца, причем половину этого времени без всякой на то необходимости — просто там хорошо, спокойно и какое-то время можно не мучить себя мыслями на тему "а что дальше?" Пока их "дальше" запланировано на всего ничего вперед: завтра они доедут до Мурманска, там вместе с машиной погрузятся на паром и пересекут по морю границу с Норвегией, оттуда в Швецию и снова залягут на неделю на дно, чтобы перевести дух. Совсем спокойная жизнь им вряд ли светит, уж точно не с Птицей. Птица, когда Олег поделился этой мыслью, только оскалился: — Удобно сваливать все на меня, да, Волков? Ты же сам адреналиновый наркоман! — Удобно, — просто согласился Олег и тоже улыбнулся. Они наверняка найдут, куда приткнуть шила в своих жопах, а пока обоим хватает жесткого выматывающего секса, пока Серый спит. На следующее утро после их с Серым первого раза Олег проснулся от того, что его бесцеремонно толкнули, перекатывая на спину, и ультимативно оседлали бедра. — Право первой ночи я, допустим, по доброте душевной уступил, — прошипел Птица, поймав руки Олега и прижав их к постели. — Но теперь возьму свое сполна. Олег только спросил: — Серый в курсе? — и, дождавшись утвердительного кивка, первым потянулся Птице навстречу. Птица целовался совсем не так, как Серый — он кусался, рычал и пытался засунуть свой язык Олегу, кажется, аж в горло. Трахался он тоже жестче: словно пытаясь нахвататься оргазмов на год вперед. Олегу было с ним хорошо ровно в той же степени, в какой было с Серым, просто немного в другой тональности. Птица радостно взвизгивает, когда из бочки вырываются особенно высокие языки пламени, и отскакивает чуть в сторону. Олег стоит у машины, прислонившись к капоту бедром и курит, наблюдая за ним. Завтра они уезжают, уже упаковали и погрузили все вещи, и Олег разрешил Птице напоследок разжечь в старой ржавой бочке огонь. Наколол специально дров и, чтобы было "прикольнее", выдал пару потрепанных бульварных романов из местной библиотеки, уместившейся в один узкий шкаф в гостиной, и варварски разломанный об колено садовый стул. И теперь Птица наслаждается огнем, а Олег наслаждается им, пока раз за разом неторопливо затягивается и выпускает в воздух терпкий дым. Он позволяет себе это довольно редко, привезенных с собой двух пачек ему хватило на весь срок пребывания, и во второй еще осталось с пяток сигарет. — Осторожней с волосами, — громко говорит он, когда из бочки снова вырываются языки пламени. Птица поворачивается к нему, и его волосы взлетают, а потом плавно падают на плечи. Олег грозился их отстричь в целях безопасности, но Серый уперся как баран. Сказал, что если захотят узнать, узнают и так, а волосы можно спрятать под капюшон или ворот и бейсболку. Олег подносит сигарету к губам и делает еще одну затяжку. — Еще раз бросишь нас, — сказал ему Птица максимально серьезно на, кажется, третий их раз, — я найду тебя и убью. Он цепко держал Олега за подбородок, поэтому кивок получился чуть смазанный. — Договорились, — в тон ответил Олег, а в следующую секунду глаза напротив стали голубыми, и Серый, ойкнув, торопливо полез размыкать наручники, которыми Олег был прикован к металлической спинке. Глаза у него теперь меняются по несколько раз за день: становятся то голубые, то желтые, то снова голубые. Серый становится сильнее день ото дня и все чаще может самостоятельно забирать контроль. Бывает, он уступает Птице, бывает, Птица уступает ему. Это не похоже на драку за главенство, скорее на своеобразную игру, правила который Олег, наверное, никогда не поймет до конца. Иногда ему удается увидеть момент перехода, когда один цвет растворяется в другом, как будто в подкрашенную воду капнули чернилами, и сначала цвет в месте падения капли насыщенный и концентрированный, а потом расползается по краям и тускнеет, смешивается с общей массой. Это очень красиво. Может быть, думает Олег, однажды, когда они найдут действительно хорошего психиатра, это сойдет на нет и будет у Серого-Птицы один глаз голубой с вкраплениями светло-карего, а второй — светло-карий с вкраплениями голубого. Кажется, это называется гетерохромия? А может, этого и не случится, и все останется как есть, и эти двое до конца дней будут сводить Олега с ума тем, насколько они разные и вместе с тем — одно целое. В любом случае, так надолго он не загадывает. конец