Инкубация

Сережа ровно в таком положении, в котором Птица того оставил. Даже не попытался подняться и отползти с ритмично вдалбливающейся факмашины, хотя мог: Птица зафиксировал лишь руки, подвесив под потолком так, чтобы Сережа сидел на коленях. Тот не видит, что Птица пришел. Голова опущена, распущенные волосы заслонили лицо. Птица подходит ближе и слышит, как тихонько скулит Сережа на каждом толчке бездушно таранящего задницу аппарата. Быть может, стонал бы в голос, если бы не кляп. Птица останавливается и осматривает бордовый, твердый член, головку которого венчает кольцо помещенного в уретру плага. Член упирается в круглый, натянутый живот. Его потомство вот-вот появятся на свет. После долгой дрессировки Сережа послушно вынашивает яйца, не пытаясь от них избавиться. Совсем скоро пора будет делать кладку. Птица неторопливо обходит кругом, осматривает подрагивающие от напряжения бедра и чистую, без следов ремня задницу. В последнее время Сережа ведет себя хорошо. Раздвигает ноги по команде, не кончает без разрешения, не открывает свой поганый рот. А главное, не борется за главенство над телом. Птице пришлось постараться, чтобы обучить Сережу покорности. Днем он оставляет Сережу одного, обездвиженного и заткнутого со всех сторон, чтобы не мешался на краю сознания, пока Птица занят делом. А по ночам приходит, чтобы напомнить, кому принадлежит это тело. С момента, как Сережин живот потяжелел от помещенных внутрь яиц, Сережа стал куда послушнее. С тех пор как яйца выросли, Сережа совсем притих, и Птице даже не за что теперь того пороть. Хотя может и стоило бы для профилактики. Он посмотрит на сегодняшнее поведение. Птица завершает круг и останавливается перед Сережей. Проколотые соски торчат, и ему хочется потянуть за одно из колец, чтобы услышать, как Сережа мычит в кляп, насладиться благоговейным ужасом, который тот испытывает при виде Птицы. Но сегодня он тут не за этим. Птица щелкает пальцами, и цепочка от Сережиного ошейника — тонкая и крепкая, — оказывается в его ладони. Сережа вскидывается, мычит, умоляюще блестит глазами, но не смеет подняться с факмашины. — Видишь, каким послушным ты стал? И стоило так противиться? — мурлычет Птица и тянет за цепь. Сережа наклоняется, трется щекой о протянутую ладонь. — Сегодня важная ночь. Он снова щелкает пальцами. Кляп исчезает, и затихает факмашина, полностью погрузившись в Сережу. Птица видит, каких стараний Сереже стоит не начать умолять, но тот хорошо выучил, что бывает, если говорить без разрешения. Он любуется на высохшие дорожки слез и берет Сережу за подбородок, заставляя задрать голову. — Напомни-ка мне, — говорит он, и Сережа затаивает дыхание, — кому ты принадлежишь? — Тебе, Птица, — без промедлений отвечает Сережа. Голос немного хриплый после стольких часов с кляпом. — И почему ты еще жив, как думаешь? — Потому что ты не хочешь, чтобы я умер, — послушно выговаривает Сережа. — Ты меня защищаешь. — А значит?.. — Птица сильнее сжимает чужой подбородок когтистой рукой. — Значит, ты управляешь телом, — говорит Сережа, и слезы начинают течь из голубых глаз. — А ты? — требовательно рычит Птица. — А я нахожусь здесь и не путаюсь у тебя под ногами, — шепчет Сережа. — И? — Птица впивается когтями в нежную кожу лица. Сережа поспешно добавляет: — Молча принимаю все, что ты даешь, и вынашиваю, — судорожно выдыхает, голос дрожит, — т-твоих детей. — Умница, — мурлычет Птица и отпускает чужой подбородок. Сережа опускает глаза в пол и тихо плачет. — Как думаешь, ты сегодня заслужил кончить? Сережа поднимает глаза и сжимает губы. Часто кивает, с надеждой глядя на Птицу. Птица смеется. — Знаешь, дела у нас неплохи. По крайней мере, мы в безопасности. Я пока не придумал, как избавиться от твоего Олега, но обязательно, — Птица наклоняется к Сережиному уху и сгребает волосы на макушке в кулак, слегка встряхивая, — обязательно придумаю. — Нет, — говорит Сережа едва слышно, — умоляю, не трогай его, я все сделаю. Клянусь, я буду слушаться, больше не попрошусь наружу, я всегда… — Молчать, — шепчет Птица, и Сережа затыкается. — Ты хочешь кончить или нет? — Да, Птица, очень хочу, прошу, позволь мне. — Мне стоило бы наказать тебя, а не награждать, — задумчиво тянет Птица. — Разве тебе нужен Олег, когда у тебя есть я? Но сегодня важный день, поэтому я прощу глупость. Если сделаешь все правильно, даже позволю выйти наружу. На один день. Птица щелкает пальцами. На дальнем конце безразмерного помещения появляется дверной проем. Свет, струящийся оттуда, красиво оттеняет Сережино заплаканное лицо. Тот глядит на дверь во все глаза, затем неверяще смотрит на Птицу, и снова на дверь. — Ты правда позволишь мне? — Только если ты сделаешь все правильно, — усмехается Птица. — Тебе полезно будет выйти наружу и посмотреть, в каких условиях держит нас твой Олег. — Н-но ты стрелял в него, и он… — говорит Сережа. Тут же испуганно смотрит на дверь, осекаясь. — То есть, ты все сделал правильно. Ты хотел меня защитить, мне нельзя водиться с такими, как Олег. — Все правильно, птенчик, — Птица треплет того по щеке. Факмашина снова начинает вдалбливаться в Сережу, тот ахает и тянется головой к Птице. Птица накручивает цепь на ладонь, и мысленно затягивает Сережин ошейник еще туже. — Кончить можешь только после меня, — предупреждает строго. — Если справишься, приблизишься к свободе. Если же нет, мне придется наказать тебя за невежливость. Мы с тобой переместимся, скажем, в переговорную твоей башни, я привяжу Олега к стулу, и он всю ночь будет наблюдать, как ты кончаешь под своими инвесторами. Как думаешь, тебе такое понравится? — Да, Птица, — голос у Сережи все еще дрожит. — Мне понравится все, что ты решишь сделать. — Вот умница, — усмехается Птица. Он выдергивает плаг из Сережиной уретры и с наслаждением наблюдает за выражением муки, застывшим на лице напротив. Сережа, весь красный, дрожащий и жаждущий, делает несколько глубоких вдохов, но не позволяет себе кончить. Птица подходит ближе, ставит ноги пошире, чтобы не мешали Сережины разъезжающиеся колени и выпирающий живот. Головка члена мажет по Сережиным губам. Тот благодарно ее целует, прежде чем взять в рот. Мурашки проходят от поясницы до кончиков расправленных крыльев. Какое же удовольствие погрузиться в горячий Сережин рот до самого основания, почувствовать, что тот принимает старательно, претерпевает сводящие горло спазмы. Птица замирает ненадолго, наслаждаясь тем, как Сережа сжимает его горлом и губами, и как подрагивает Сережино тело в такт движениям факмашины. Птица поднимает ногу и давит ступней на натянутый Сережин живот. Сережа стонет, горло вибрирует вокруг члена Птицы. Тому тяжело, яйца уже созрели. Птица хватает Сережу за волосы на затылке и натягивает цепь, накручивает на кулак до ошейника. Так, чтобы Сережа был зафиксирован и покорен — совершенно неспособный шевельнуться самостоятельно, полностью в его власти. Он выходит из Сережиного горла и толкается обратно, берет быстрый темп широких, размашистых толчков. Сережа принимает. Такой минет — едва ли лучше ощущения абсолютной власти над телом. Сережа принадлежит ему снаружи — зафиксированный, удерживаемый, не смеющий даже поднять взгляд без его одобрения. Сережа принадлежит ему внутри — Сережино горло, анус и заполненный его потомством живот. Если Птица захочет, он заткнет Сережу пробкой, не позволит отложить яйца, и будет наблюдать, как его птенцы вылупляются внутри, рвут Сережу на части, проклевывая путь наружу. А самое главное — ему принадлежит Сережина голова, все мысли, все желания и страхи. Тот не посмеет ослушаться. Птица кончает глубоко в Сережино горло, и дрожь захватывает все его тело, передается Сереже. Сережа кончает следом, в последний раз сжавшись горлом вокруг его члена. Позволив тому отстраниться и вылизать член дочиста, Птица щелкает пальцами, заставляя испариться факмашину и цепи, за которые подвешен Сережа. — Молодец, — бросает он завалившемуся на бок, тяжело дышащему Сереже. Тот стонет, ощупывает анус и хватается руками за испачканный собственной спермой живот. — Значит, я могу уйти? — бормочет Сережа, испуганно глядя на Птицу. — Я сказал, что это лишь приблизит тебя к свободе, — рычит Птица. — Слушай меня внимательнее. — Прости, — Сережа переваливается, поднимается на четвереньки, подползает к Птице и утыкается лбом в его ступни. — Прости меня, я буду внимательнее. Птица брезгливо отшагивает. — Хочу тебя осмотреть, — требует он. Сережа сразу поднимается обратно на четвереньки, поворачивается, широко расставляет колени и прогибается, подставляя задницу. Птица складывает крылья и щелкает пальцами, чтобы под Сережей появился металлический стол с гладкой, сверкающей поверхностью. Он запихивает в Сережу палец и чувствует, как сокращается анус, словно Сережа хочет затянуть его глубже. — Что, дырке пусто без члена? — фыркает Птица. — Если бы не я, ты бы подставлялся каждому встречному. Как подставился своему Олегу, да? Пока Сережа отвечает задохнувшееся «Да, Птица», он вынимает палец и наблюдает за ниточкой смазки, потянувшейся следом. Обходит Сережу сбоку, щупает тяжелый живот. Птица не ошибся: сегодня нужная ночь. — Я тебе кое что дал, — мурлычет он, наклонившись к Сережиной голове. — И пришло время это вернуть. Переворачивайся. Время рожать, — говорит он. Дрожь проходит по Сережиной спине. Он поворачивает голову и смотрит на Птицу большими испуганными глазами. — Прошу, — шепчет дрожащим голосом, — ты же можешь просто захотеть и получить их, сделать так, чтобы они сами… Ч-чтобы мне не пришлось. Не заставляй меня, умоляю. Мне страшно! — Я могу, — улыбается Птица. — А еще я могу пристегнуть тебя, — он щелкает пальцами, и Сережа оказывается пристегнутым за руки и за ноги к полулежащему медицинскому креслу. — И вспороть отсюда, — он легонько цапрапает когтем под животом у самого лобка, — до сюда, — процарапытвает небольшой крест у солнечного сплетения. — Извлечь яйца и оставить тебя на ночь. Я не дам тебе умереть, не дам отключиться. Ты почувствуешь все, — Птица склоняется над Сережиным лицом и целует-кусает, наслаждаясь чужим ужасом. Сережа открывает рот, позволяет вылизать, запустить удлинившийся язык в горло, заполнить собой все, до чего Птица может дотянуться. Он ждет, пока у Сережи закончится воздух. Тот начинает дергаться, и только тогда он вынимает язык, позволяя сделать вдох. — Я мог бы, — повторяет он. — Но нам же такого не нужно, нет? Сережа остервенело мотает головой. — Я думал, ты хочешь порадовать меня, — Птица ласково поглаживает натянутый живот, не задевая когтями. — Родить моих птенцов самостоятельно, показать, как ты готов для меня стараться. — Да, Птица, — выпаливает Сережа. — Я хочу, очень хочу постараться для тебя! Птица готов проигнорировать, что Сережа перебил его. Он снова щелкает пальцами, и Сережа оказывается на металлическом столе. — Я хочу видеть, как они выходят, — предупреждает Птица, пока Сережа не успел перевернуться. — Да, Птица, — говорит тот, глотает слезы и, удерживая бедра руками, подтягивает колени к груди. Задерживает вдох, тужится так, что весь краснеет. Уже не пытается сдерживать рыданий. — Не получается? — сочувственно вздыхает Птица и гладит Сережу по коленям. — Я не знаю, как, — тихо признается тот, проглотив рыдания. Птица улыбается. — Я помогу, — воркует ласково. — Сперва убедимся, что проход достаточно широкий. Он с силой вставляет в Сережу четыре пальца, и это больше, чем диаметр дилдо, на котором тот сидел весь день. Сережа замирает и мелко дрожит. Его член, трогательно обмякший под внушительным животом, слабо дергается и привстает. Он отлично научил Сережу принимать, научил хотеть в себе его член и пальцы. Птица трахает того сначала четырьмя пальцами, растягивает вход, затем добавляет пятый, заталкивает всю ладонь. Сережа хнычет и шире разводит ягодицы руками. Знает, что нужно раскрыться и расслабиться, принять в себя всю руку, чтобы не получить наказание. Сережа снова возбужден. С каждым толчком Птица заталкивает руку все глубже, растягивая стенки. В конце концов он упирается в твердое и гладкое. Сережа страдальчески стонет: наверняка чувствует, как шевелятся внутри яйца. Но отползти не смеет, лишь растягивает ягодицы, чтобы обеспечить Птице лучший доступ. Птица вытаскивает руку, вытирает собранную смазку о торчащий живот. Сережино отверстие несколько раз открывается и закрывается, затем сжимается окончательно. — Теперь ты готов, — говорит Птица и с силой давит на живот. Сережины глаза расширяются, рот прекращается в тонкую нитку. Тот зажмуривается и тужится. Тело сотрясает судорогой, анус открывается, и Птица наконец видит обтянутое кольцом розовой кожи белое яйцо. Сережа часто дышит и расслабляется, обессиленно обмякает на столе. Анус смыкается, и яйцо пропадает. Сережу трясет, тот весь мокрый и красный. — Тужься, — приказывает Птица, и Сережа, испуганно впившись в него взглядом, снова тужится. — Я не смогу, — хнычет дрожащим от напряжения голосом. — Оно… оно слишком большое. Яйцо размером с крупный вытянутый апельсин торчит из прохода практически наполовину. — Я н-не готов, — рыдает Сережа. — Еще слишком рано, я не могу! Птица вздыхает. Это нытье ему порядком надоело. Он кладет ладонь на практически вышедшее яйцо и надавливает, заставляя Сережу принять его обратно. Сережа вопит. Птица не слышал, чтобы тот так кричал с момента, когда он принял обличье, в котором того оплодотворил. — Если ты думаешь, что еще рано, я могу подождать, — вкрадчиво говорит Птица и заталкивает яйцо глубже. — Нет, пожалуйста, дай мне избавиться от них, прошу! — воет Сережа. Птица поднимает брови. — Избавиться? Неужели ты хочешь избавиться от моих детей? — Когтистыми пальцами свободной руки он впивается в Сережино бедро. — Нет-нет конечно нет, — лопочет тот, — я буду носить их столько, сколько скажешь, но разреши мне, ты же сам сказал, что пора! — Разрешить тебе что? — усмехается Птица. Сережа затихает и отводит глаза. Наверняка покраснел бы, если бы уже не был настолько красный. — Позволь мне родить твоих детей, — шепчет на грани слышимости. — Теперь тебе придется подождать, — хищно ухмыляется Птица. — Мне надоело смотреть на то, как в тебя, открытого, доступного, погружается все что угодно, кроме моего члена. Ты ведь не заставишь меня терпеть? На Сережином лице застывает неверие. Этот глупец думает, что может капризничать. — Нет, Птица, — послушно выговаривает тот, почти не открывая рта. — Ты можешь брать меня тогда, когда посчитаешь нужным. Птица манит пальцем, и Сережа проезжается по металлическому столу, останавливаясь перед самым краем. Белая задница с розовым анусом оказывается прямо перед его членом. Птица приставляет головку ко входу, чуть надавливает, пропихивая ее внутрь. Сережа слабо сжимается. Еще бы — после того, как Птица запихнул в того руку чуть ли не по локоть, Сережина дырка растянута, и трахать того — все равно, что ебать желе. Зато в головку упирается яйцо, и это добавляет острых ощущений. Птица толкается внутрь, входит во всю длину. Начинает двигаться размашисто и быстро. Каждый раз, когда его яйца хлопают Сережу по заднице, головка члена упирается в твердую скорлупу. Сережа едва сдавливает его член. — Такой разъебаный, будто в тебе побывала рота солдат, — ухмыляется Птица. — Еще немного, и мне наскучит, — предупреждает он. — Давай, развлеки меня. — Да, Птица, — Сережа шмыгает носом, голос скачет от толчков. — Я так благодарен тебе, что ты меня трахаешь, что позволяешь мне, — Сережа ухватывается за кольца на сосках и оттягивает, слегка выкручивая, — испытывать удовольствие под тобой. Я-я так не хочу, чтобы это прекращалось. Ни с кем мне не было так хорошо! И я рад, что ты счел меня достойным, ох, — Сережа дрожит всем телом, растягивает соски в стороны, — д-достойным носить твое потомство. Прошу, запри меня тут навечно, я не хочу уходить, хочу быть только твоим! Дрожь проходит по Сережиному телу, тот пережимает свой член у основания и стонет, выгибаясь, подаваясь вперед, к Птице, и сжимаясь на его члене. Птица кончает внутрь, удержав Сережу под коленями, а затем резко выходит и наблюдает, как из сжимающегося ануса толчками вытекает его сперма. Сережа хватается за края столешницы, упирается в нее пятками и выгибается, кричит. Птица едва успевает материализовать полотенце, чтобы вышедшее яйцо не упало на стол. В момент, когда яйцо оказывается снаружи, Сережа кончает на живот. — Смотри-ка, — ухмыляется Птица, — вот и первенец. Он берет яйцо в руки, удивляясь тому, насколько оно горячее, и укладывает обмякшему Сереже на грудь. — Как назовем? — Тебе решать, Птица, — бормочет Сережа, расфокусировано глядя на яйцо. — Правильный ответ, — хмыкает Птица и гладит того по взмокшим волосам. — Ты тут ничего не решаешь. Не расслабляйся, у тебя еще много работы. — Да, Птица, — с готовностью отвечает Сережа. Тот долго тужится, вопит, умоляет, беспрестанно в чем-то клянется. Одно за другим выталкивает еще пять яиц. Птица хвалит за каждое, осторожно складывая яйца в корзину рядом с Сережей. — Я справился? — спрашивает тот едва шевелящимися ртом, как только все шесть яиц оказываются в корзине. Птица осматривает Сережу: по хозяйски ощупывает живот, ухватив за подбородок, заставляет сфокусировать на себе взгляд. Тот совершенно такой же, каким был раньше, до беременности. Разве что на месте ануса теперь зияющее, незакрывающееся отверстие. Сережа, проследив за его взглядом, испуганно трогает края отверстия и сжимает зубы, не смея кричать. Ну ничего, так тому будет даже легче выдержать все, что приготовил Птица. — Не знаю, ты мне скажи, — улыбается Птица. — Если думаешь, что справился, то можешь идти. — Он указывает на дверной проем. В голубых глазах загорается надежда. *** Сереже кажется, что по нему проехались катком, а проходящие мимо строители раздолбили задницу перфоратором. Но это ничто в сравнении с тем, что Птица им доволен. Тот даже позволит ему выйти на свободу, увидеть Олега. Настоящего Олега, а не Олега из морока, с которым порой оставляет его Птица. Он переворачивается на бок, вопросительно смотрит на Птицу. Тот вроде бы не против. Сережа садится, свешивает ноги со стола. Рядом корзина с яйцами. С птичьим потомством. С уродами, которые захватят чей-то разум, когда подрастут. Хочется смахнуть корзину на пол, но Птица не позволит. Сережа даже не может представить, что тот сделает с ним за попытку. Он весь в слезах, смазке, сперме и поту. Когда встает на ноги, колени подкашиваются, он падает. — Если не хочешь идти, сказал бы сразу, — елейно нашептывает Птица. Сережа давит в себе поднимающую голову злость. Ему тут же становится страшно. Нельзя: Птица узнает, что он злится, и будет недоволен. От этой мысли мурашки по спине. У него совсем не осталось сил, но до двери рукой подать. Он должен дойти, пока Птица не передумал. Сережа пробует подняться на ноги, но ноги не держат. Он встает на четвереньки и ползет. Птица неспешно идет рядом, словно сопровождая. Сережа благодарен молчаливому присутствию. Он не хочет оставаться один. Когда Сережа один, он всегда заткнут и обездвижен, возбужден, но не получает разрядки. Когда с ним Птица, ему часто можно не быть зафиксированным, иногда можно кончить. А после того, как Птица освобождает обессилившего Сережу, перепачканного собственной спермой, то порой разрешает посидеть в ногах, наслаждаясь теплом и мыслью, что Птица им доволен. Сережа продолжает ползти. Дверь будто вообще не приближается. Живот вдруг скручивает спазмом, Сережа сжимается и стонет. — Ох, кажется, еще одно, — довольно говорит Птица и ставит ногу Сереже между лопаток. С силой вдавливает его грудную клетку в землю, колени разъезжаются, Сережа падает. — Ну, не жадничай, — фыркает Птица. — Мы же не хотим, чтобы он вылупился у тебя в животе, так? Сережу пробирает холодным потом. Липкий страх сдавливает горло. Нет, конечно он этого не хочет! — Нет, Птица, пожалуйста, — слезливо просит он, едва выговаривая слова от страха. — Тогда откладывай яйцо, пока я не решил еще что-нибудь в тебя запихнуть, — рычит Птица. — В тебя теперь столько всего поместится, да? — Все что захочешь, Птица, — выдавливает Сережа сквозь слезы. С Птицей нельзя спорить. Птица в любом случае сделает с ним все, что пожелает. Сил совсем не осталось, ступня давит на грудную клетку и не дает подняться. Сережа кое как собирает колени, приподнимает задницу, тужится. Теперь он чувствует, что внутри есть еще одно яйцо. Ему нужно вытолкнуть его из себя во что бы то ни стало. Он пропихивает под себя руку, давит на живот и нащупывает — твердое, овальное. Надавливает и чувствует, как яйцо, расталкивая внутренности, движется к выходу. Оно растягивает стенки ануса, Сережа делает усилие, и яйцо наконец выскальзывает наружу. На мгновение он леденеет: что, если разобьется? Но звука удара о пол нет. Птица убирает ногу и пинком разворачивает Сережу на спину. Он сжимается, защищая живот, а затем вспоминает, что живота больше нет. Он вопросительно смотрит на Птицу, держащего в руке яйцо. Где он ошибся? — Что это такое, взгляни? — Птица поворачивает яйцо, демонстрируя со всех сторон. Оно ощутимо меньше, чем шесть предыдущих. — Н-не знаю, — выдыхает Сережа. — Это плохо? Птица ухмыляется, затем скалится, обнажая острые зубы. Сережа трепещет. — Это брак, — выплевывает Птица. — Слабый птенец. Твоя дурная наследственность. Сережа чувствует странное родство с существом, заключенным в скорлупе. Птица наверняка заставит ухаживать за яйцами. Это яйцо отличается от остальных, оно будет его любимым. Птица усмехается, легким движением руки переворачивает ладонь, роняя яйцо к Сережиным ногам. Сердце пропускает удар, скорлупа трескается. Из яйца вытекает зеленоватая жидкость, и Сережа резко поднимает глаза, потому что видит внутри что-то черное. Это что-то издает тонкий, пронзительный писк. Сережа закрывает рот ладонью. Его тошнит. — Слабакам не место в этом мире, — шипит Птица и поднимает ногу. — Нет! — кричит Сережа, но успевает лишь нелепо подняться на колени, когда Птица с хрустом давит то, что находилось в яйце. — Тихо, — усмехается Птица, и делает шаг в сторону Сережи, не потрудившись убрать ногу с раздавленного яйца. — Неужели так жаль урода? Ты будешь хорошим отцом для моих детей, верно? — Д-да, Птица, — на автомате выдавливает Сережа. Его трясет. Но он должен помнить про свободу. Вот она — его цель. Целый день снаружи, без Птицы, без бесконечных машин, трахающих его во всех возможных позах. Он устыжается своих мыслей. Как он смеет желать избавления? Ни он ли послушно кончает под Птицей каждый раз, когда тот позволяет? Он встает на четвереньки и ползет к двери. Птица снова идет рядом. Неспешный, прогулочный шаг заставляет ползти быстрее. — Сережа, — весело окликает Птица. Сережа замирает. — Да, Птица? — отзывается он. Сердце качает кровь на максимальных оборотах, будто еще чуть-чуть, и Сережа отрубится. Если бы в этом месте возможно было отрубиться. — Напомни о своих обязанностях, — говорит Птица. — И смотри на меня, черт тебя дери! Сережа испуганно переворачивается, задирает голову и послушно смотрит Птице в глаза. Янтарь в них обжигает, затягивает, пригвождает к месту и не дает сделать полноценный вдох. — Я-я должен не путаться у тебя под ногами, — прилежно выговаривает Сережа. — Принимать все, что ты даешь, помалкивать и, — он сглатывает, по спине пробегают мурашки, — в-вынашивать твоих детей. — Умница, — хвалит Птица и присаживается на корточки. — Но что-то я не вижу, чтобы ты носил моих детей. Хочешь избежать своих обязанностей? — Нет, — Сережа мотает головой и чувствует, как закладывает нос, а из глаз начинают течь слезы. Это просто нечестно. — Я ведь только что родил. Целых семь… шесть яиц! Я во всем тебя слушался и очень старался! — умоляюще говорит Сережа. — Но теперь ты пуст, — Птица пожимает плечами. — Неужели думаешь, что я позволю гулять пустым? — Нет, пожалуйста, — говорит Сережа. Он едва может дышать от сковавшего горло ужаса. — Прошу тебя, только не снова! Умоляю. Хотя бы не сегодня, я ведь только что от них… Я только что родил их, прошу, не делай этого сразу! Птица лишь смеется и поднимается на ноги. Сережа знает, что сейчас будет, поэтому из последних сил встает и бежит к двери. Падает, снова встает и бежит. Чавкающие, хлюпающие, трескающиеся звуки, раздающиеся за спиной, заставляют бежать быстрее. Но дверь все еще далеко. Сережа чувствует, как вокруг ноги обвивается длинное, скользкое щупальце. Мгновение, и щупальце резко дергает. Сережа с размаху падает на пол. Птица смеется четырьмя или пятью голосами, этот смех заставляет замереть и сжаться. Ему никуда, никуда не деться. То, чем стал Птица, тянет его назад, прочь от двери. — Почему ты отворачиваешься, разве не любишь меня таким? — голосит существо. — Нехорошо судить по внешности, тебе не говорили? Сережа решает, что страшнее: взглянуть на Птицу или ослушаться. Очевидно, ослушаться. Он разворачивается, смотрит на шесть пар глаз, несколько зубастых клювов-пастей, огромное, бесформенное оперенное тело с когтистыми конечностями и щупальцами. Из Сережиных глаз катятся слезы, руки и ноги будто вросли в землю. Быть может, это настоящий облик Птицы, и тот, жалея его, не показывает истинное лицо. Ведь Птица его любит и защищает. А может, Птица специально перевоплотился в это, чтобы заставить бояться. Так или иначе, Сережа в благоговейном ужасе. Птица может обхватить его поперек корпуса одной лапой, словно куклу. Может сожрать одним из острозубых клювов, и тогда Сережа останется один в темноте. Навсегда. Даже Птица уже не придет, чтобы мучать его. Все, что угодно, только не это. — Я очень тебя люблю, — говорит он едва слышно, и обнимает одно из щупалец, ползущих по телу. Его приподнимают и переворачивают — так легко, будто он вообще ничего не весит. Сережа смиряется. Он не сможет сопротивляться этому многоголосому созданию, ему придется принять все, что оно захочет с ним сделать. Он послушно приоткрывает губы, когда одно из щупалец доползает до его подбородка. Оно скользит внутрь, заполняет рот и горло. Щупальца обвивают бедра, растаскивают ноги в стороны, и Сережа чувствует, как легко анальное отверстие принимает одно из них, как глубоко оно проталкивается. Еще одно щупальце закрывает глаза, погружая в темноту. Что-то присасывается к его возбужденному члену, проскальзывает в уретру, и Сережа дергается от переизбытка ощущений, старается выпутаться. Существу, обвившему его, эти дергания все равно что попытки мухи пробить стекло. Оно трахает его с двух сторон, насадив на себя, как беспомощную бабочку на иголку. Сережа теряется в количестве щупалец и когтистых лап, трогающих, тискающих, цапапающих. Теряется в количестве конечностей, по очереди трахающих его задницу. Птица голосит вразнобой, обещая то заебать до смерти, то доставить удовольствие, то порвать на части. Сережу заполняют спермой, вылизывают, крутят в воздухе, как болванчика, снова заполняют спермой. Он кончает, когда щупальца позволяют делать это. Оргазмы выбивают все мысли, заставляют хотеть остаться в лапах пользующего его существа, превращают Сережу в скулящее, просящее нечто. Птица так щедр, так добр с ним. Он не знает, сколько времени это продолжается. Когда Сереже начинает казаться, что ничего другого никогда не существовало, что он всегда был лишь предметом для удовлетворения необъятного желания существа, оно укладывает его на землю. Голоса стихают. Остается лишь он сам, распластанный на животе, едва могущий пошевелиться, и молчаливое присутствие Птицы. Сережа разлепляет веки. Многоклювое обличье Птицы в упор глядит на него тремя парами глаз. У Сережи нет сил ни пугаться, ни благодарить, ни просить. Что это изменит? Он принадлежит этому существу. — Что, больше не хочешь наружу? — мурлычет Птица на ухо. Сережа приподнимает голову и смотрит на дверь. Нужно ли ему туда? — А так ли тебе это нужно? — елейным голосом повторяет Птица его мысли. — Разве тебе не хорошо тут, со мной? Сережа сжимает зубы. Ему хорошо, он остался бы тут. Но это неважно, потому что он вспоминает: там, снаружи, его ждет Олег. Он начинает ползти к двери, еле перебирая тяжелыми конечностями. Птица смеется. Сережа чувствует, что одно из щупалец прижимается к его анусу, снова проталкивается внутрь. Сережа думает, что Птица хочет поиздеваться: удерживать его в нескольких десятках метров от заветной двери, чтобы он видел, как близко свобода, но не мог до нее дотянуться. Вопреки опасениям, щупальце не мешает ползти. Оно лишь проскальзывает в кишки и шевелится глубоко в животе, лишний раз напоминая ему о том, что Птица может делать все, что захочет. — Разве ты справишься там без меня? Вспомни, где тебе лучше всего? У моих ног, Сережа. Член снова твердеет. Сереже за себя стыдно. Он настолько жалок, что у него встает каждый раз, когда Птица указывает ему на его место. Он останавливается и приподнимает задницу, чтобы не мешать щупальцу. Он готов и послушен. — Я тебя не держу, — шипит Птица, кажется, прямо в голове. Сережа благодарно стонет и продолжает двигаться к двери. Как же добр с ним Птица. Дверь наконец начинает приближаться. Воодушивившись, он приподнимается на четвереньки. Ему осталось совсем немного, скоро он сможет коснуться света, вьющегося в проеме словно белый, сверкающий дым. Щупальце в нем мелко дрожит. В следующий момент Сережа чувствует, как оно ненадолго утолщается у стенок ануса, затем все глубже и глубже. Сперва пугается: неужели Птица задумал порвать его изнутри? Но щупальце снова истончается, а затем все повторяется. Живот тянет. Сережа запоздало соображает: Птица оплодотворяет его, начиняет тяжелыми, небольшими яйцами. Живот тяжелеет, немного увеличивается в размерах. Ползти все сложнее и сложнее. Кажется, яиц слишком много, больше, чем в прошлый раз. Он не может быть уверен: тогда он сопротивлялся, кричал так, что сорвал голос и почти ничего не запомнил. Каким же глупцом он был, раз думал, что сможет помешать Птице. Колени расползаются, Сережа падает. Дверь на расстоянии вытянутой руки. — Лежать, — приказывает Птица. — Я не закончил. Сереже кажется, что он полон. Что больше в него попросту не поместится. Он сжимает челюсти и старательно подставляется. Он не должен мешать Птице. Тот лучше знает, когда следует остановиться. До заветной двери можно дотронуться, лишь потянувшись. Сережа послушно ждет, пока щупальце закончит помещать в него новое потомство. Завершив, оно покидает его тело, и он чувствует, что наполнившие распирающий живот яйца начинают выскальзывать следом. Когтистая рука берет его за ошейник, натягивает. Птица снова в привычном для Сережи облике. — Они сейчас… Они выпадут, — хнычет он, сжимаясь изо всех сил. Одно из яиц выпадает наружу. Он слышит, как оно разбивается. Задницу обжигает шлепок. Сережа вскрикивает. Птица затыкает его дырку пальцами, больше не позволяя яйцам выскальзывать. — Какой ты расхлябанный, — недовольно ворчит тот. — Прости меня, — поспешно всхлипывает Сережа, — я все исправлю, Птица, пожалуйста, я не хотел ронять его! — Молчать, — говорит Птица. — Держи сам. Вставай. Сережа прижимает ладонь к промежности и честно пытается встать. Без опоры у него ничего не выходит, он хватается за край дверного проема. Со второй попытки удается устоять на ногах. Птица прижимается сзади, по-хозяйски гладит по животу, затем подсовывает что-то под нос, показывает. Сережа с трудом фокусирует взгляд и смотрит на огромную анальную пробку, в середине которой установлена крышка меньшего диаметра. Неужели это в него поместится? Он не может быть настолько сломан. Или может? Он отпихивает Сережину руку от промежности и приставляет к анусу пробку, с силой заталкивает ее внутрь. Та входит тяжело, но не настолько, насколько казалось. Его ощутимо распирает изнутри, в животе становится совсем тесно. Почему-то Сережа чувствует облегчение. — А теперь сделаем так, чтобы ты не смог ее вытащить, — шепчет Птица на ухо, и бедра с задницей оплетают тонкие ремни. — Я могу это исправить, если будешь хорошо себя вести. Снова сделать тебя узким и тесным. До следующих родов, конечно, — усмехается Птица. Но пока я зол. Ты выносил одно бракованное яйцо, а другое бестолково уронил. Разве на тебя можно положиться? — Я буду стараться лучше, — обещает Сережа. — Посмотрим, — говорит Птица. Пока что будешь ходить с пробкой. Буду трахать тебя через нее, — шепчет Птица на ухо. — Ты такой разъебаный, что без нее я ничего не почувствую. — Да, Птица, — отвечает Сережа, радуясь, что тот нашел решение. Какой же умный, как заботится о нем. Ему очень повезло. Его затапливает счастье, такое яркое, что слезы на глаза наворачиваются. — Спасибо тебе, спасибо! Сережу опутывают черные ленты, стягивают руки крест-накрест, прижимают в животу. Между широко разведенных ног появляется распорка, закрепленная на лодыжках. Птица заставляет его прижаться к себе спиной, удерживает за цепь от ошейника. На основании члена появляется кольцо. — Хорошенько запомни, у кого в руках поводок. И возвращайся. Птенцам нужно тепло твоего тела. — Д-да, Птица, — выдавливает Сережа. Будто у него есть выбор. Он представляет, как нечто, покрытое черными перьями и слизью, проклевывается из яйца и истошно кричит, разевая желтый зубастый клюв. Будет ли Птица доволен им, когда увидит своих птенцов? Сколько раз заставит проходить через роды, не давая даже вспомнить, как это, быть ненаполненным? Может, теперь так будет всегда. Должен ли Сережа любить создания, которые вылупятся из яиц, так же, как любит Птицу? И как скоро те вырастут?.. Когда это случится, что будет? Останутся ли птенцы терзать Сережу или разбредутся, захватывая все новые и новые головы? Он смирился, он готов ползать перед Птицей, готов раздвигать ноги, благодарить за мучения. Но что насчет невинных людей? Сережу прошибает холодный пот. Олег. Олег ближе всех, и Олег будет первым. Крик застывает в горле. — Пусти, — требует он. Птица смеется, бросает поводок. Когтистая рука ложится меж лопаток и толкает вперед. Сережа проваливается в дверной проем. Падает в яркое, белоснежное ничто. Некоторое время летит беспомощный, обездвиженный. Затем зажмуривается и приземляется спиной на что-то мягкое. *** «Олег, — приветливый голос Марго в наушнике заставляет оторваться от пайки. — Сергей ведет себя странно». — Выведи на экран, — требует Олег. Девочка просто умница. Олегу сложно представить, каких трудов Сереже стоило написать ее. На экране три черных полосы, пересекающих изображение комнаты, где он держит Сережу. Монитор Олег приволок с местной барахолки, так что неудивительно. Он уже привык. Камера установлена под таким углом, чтобы видно было всю комнату. Белые стены, простую больничную койку, тумбу и стул. Единственная слепая зона — прямо под камерой. Олег запретил туда заходить. Он смотрит на то, как Сергей бьется и что-то кричит, привязанный к койке эластичными лентами. Четыре утра. По расписанию тот должен спать. Если это очередная попытка на Олега напасть… Впрочем, кроме как связать, сделать Сергею он ничего не сможет. А связан Сергей и без того практически постоянно — за исключением часов, когда Олег неотрывно за тем наблюдает. Вероятно, тому просто понадобилось в туалет. — Добавь звук, — говорит Олег. Из хриплого динамика тут же льются крики. «Олег, прошу тебя, Олег! Помоги! Не оставляй меня одного, Олег, умоляю, я все сделаю, прошу, мне надо тебе сказать! Олег, я…» — Выключи, — рычит Олег, пересекая помещение. Он вырывается в коридор и взбегает по лестнице. Олег прикладывает магнитный ключ к электронному замку звуконепроницаемой двери в конце коридора. — Пожалуйста, иди сюда, Олег, иди… — Сережа затыкается, как только видит его. Перестает выпихиваться из смирительной рубашки и удерживающих на месте лент. Олег видит, и сам себе не верит. Сережа смотрит на него голубыми, блеклыми, как зимнее небо, глазами. — Серый, — хрипло выдыхает он. Закрывает за собой дверь. Подходит к кровати и предупреждает: — Без фокусов. Попытаешься напасть — и я верну тебя на койку. Сережа часто кивает, глядя на него во все глаза. Олег начинает быстро ослаблять ленты. Сережа дрожит и шмыгает носом, старается вытереть слезы о подушку. Он помогает тому сесть. Неужели таблетки, выписанные последним психиатром, наконец подействовали? Он несколько месяцев не видел Сережу. Был только Сергей — язвительный, желчный, пышущий ненавистью и стремящийся его прикончить. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Олег. Глупо. Он сам видит, как. Сережа будто не слышит: удивленно глядит по сторонам, воровато — на Олега. — Можешь меня развязать? — просит осипше. Олег не раздумывает. Он ничем не рискует: если вторая личность внезапно себя проявит, с безоружным Сергеем он справится легко. Олег расстегивает ремни, закрепляющие рукава смирительной рубашки. Сережа тут же валится на пол. Путаясь в рукавах, дрожа всем телом, ощупывает свой живот и промежность. Потом быстро, испуганно смотрит на Олега. Смущенно садится на пятки, прикрывая руками возбужденный член, заметный через мягкие штаны. — Тебе нельзя тут оставаться, — говорит срывающимся, чуть ли не плачущим голосом. — П-прости, я запаниковал. Не надо было меня развязывать. Привяжи меня и уходи. Как можно дальше, лучше уезжай в другой город. А лучше… — Сережа сглатывает, хмурится, явно собираясь с мыслями. — Убей. Я не заслужил такой милости, но. Ты сделаешь мне одолжение, если согласишься. Олег старается уместить информацию в голове. Даже не знает, с чего начать спрашивать. — Для начала успокойся, — строго говорит он. — Иди, умойся. Приведи себя в порядок. У тебя пять минут. Я постучу, когда пройдет четыре. Сережа сбегает в ванну, смежную с туалетом. Движения у него неловкие, будто он лежал связанным не с вечерней прогулки во внутреннем дворе, а целую неделю. Сережа включает воду. Олег засекает время и стучит, когда проходит четыре минуты. Через пять он, не предупреждая, заходит. Сережа забился в угол под раковиной. Вода бежит из крана, но кажется, тот даже к мылу не притронулся. — Вставай, — Олег, не дожидаясь реакции, помогает Сереже подняться и ведет к кровати. Он рад, что подействовали таблетки, но совершенно не знает, что ему теперь делать с таким Сережей. — Прошу тебя, — шепчет тот, не глядя на него. — Ты в опасности. Ко мне нельзя приближаться. — Да что ты, — ухмыляется Олег. — Ты не понимаешь! — Сережа вдруг крепко обвивает руками и утыкается ему в плечо. — Он заставил меня выносить яйца. Они вылупятся, и тогда… Рядом со мной нельзя находиться, это очень опасно. Ты не представляешь, на что он способен. Олег не выдерживает и гладит Сережу по голове. Ну и фантазии. — Тебе приснился кошмар, — мягко говорит он. — Это не просто кошмар, — скулит Сережа. — Он меня больше не выпустит. Он разозлится, что я рассказал тебе. Олег, прошу, убей меня. Олег обнимает Сережу за плечи, прижимает крепко. — Я тебя еле выходил, — хмыкает беззлобно. — Спустил уйму времени и денег, рисковал, чтобы вытащить из больнички. Уж прости, но я тебя не убью, что бы тебе там ни приснилось. — Птица захватит твой разум, — шепчет Сережа. — Он сломает тебя. От него ничего не утаить, он знает самые сокровенные страхи и желания… Прошу, я не хочу, чтобы с тобой такое случилось. — Послушай меня, — строго говорит Олег и для верности отстраняется, поднимает голову Сережи за подбородок, убеждаясь, что у того в глазах присутствует осмысленность. — Твое раздвоение личности не заразно. Какие бы мультики ты там у себя ни смотрел… — Это не мультики! — кричит Сережа и отталкивает его руку. — Он насилует меня круглые сутки, все по-настоящему! Я-я… — Сереж, — Олег хмурится. Одного психиатра он уже грохнул, и, возможно, подумает над убийством второго. — Тебе колеса не подходят. Прости, я думал… — Олег осекается. Сережа не в том состоянии, чтобы с тем разговаривать. — Побочка у этих таблеток лютая. Так что ты иди, — Олег выразительно кивает на Сережин стояк, — спусти пар. Я даже во времени ограничивать не стану. Сережа глядит на Олега с перекошенным от ужаса лицом. Озирается, словно ищет кого-то еще, притаившегося за спиной. — П-прости, — выдавливает и шмыгает носом. Из голубых глаз текут слезы. — Конечно, ты проверял меня, просто так ты бы меня не выпустил, а я… Я… Я не хотел, клянусь, я тебе верен. Прости меня! — Сережа грохается на колени, утыкается лбом ему в ноги. Олег не собирается позволять этому представлению продолжаться. Он сгребает не сопротивляющегося Сережу в охапку и тащит в ванну, заталкивает в тесную кабинку. — Полейся холодной водичкой, — рычит он. — Остынь. Сережа хватает душ и выворачивает холодный кран на максимум. Отскакивает от полившейся ледяной воды, бьется о стенку кабинки. — Блядь, Серый! — Олег суется в кабинку и закрывает воду. — Во-первых, шмотки снимай! Во-вторых, не ледяной же водой. Он ждет, пока Сережа разденется и, после каждого отдельного действия глядя на Олега, обольется холодной водой. С одной стороны хочется отвернуться, проявить уважение к чужой наготе, а с другой — это небезопасно. К тому же после того, как он Сережу выхаживал: выносил из-под того утку, обмывал, сгибал и разгибал обездвиженные конечности, — Сережино тело не ощущается чем-то чужим и интимным. Спустя несколько минут наблюдения становится понятно, что самостоятельно вылезать из-под холодной воды, несмотря на посиневшие губы, Сережа не собирается. Стояк никуда не делся. — Выходи, — вздыхает Олег. Он набрасывает на плечи Сережи махровое полотенце и, послав себя ко всем чертям, самостоятельно того обтирает, уважительно обходя область паха и задницу. Оборачивает полотенце вокруг чужой талии, отходит. — Теперь сможешь подрочить без истерики? — интересуется скептически. — Д-да, Птица, — отвечает Сережа бесцветно, опускается перед ним на колени и тянет руки к его ширинке. Олег отскакивает. — Себе! — панически уточняет он. В паху екает, но это лишь физиология. Конечно, Олег ни за что не стал бы пользоваться Сережей в таком состоянии. Сережа складывает руки за спиной и опускает голову. — Я помню, что мне нельзя, — бормочет под нос, — ни при каких обстоятельствах. Олег вздыхает. Ну и каша у Сережи в голове. Сергей только и делал, что дрочил и доставал Олега предложениями, вгоняющими в краску. А затем дважды пытался убить. И если повышенное либидо — вина таблеток, то агрессия у второй Сережиной личности врожденная. — Иди на кровать, — устало говорит Олег. Сережа тут же его слушается. Если быть оптимистом — в таком Сережином состоянии есть преимущества. Сергей бы не стал так безропотно ему подчиняться. Олег берет с раковины тюбик с вазелином и выходит из ванной. Он не знает, как будет описывать то, что видит, Сережиному психиатру. Сережа действительно на кровати — как Олег и сказал. Только вот полотенце на полу, а сам Сережа — в коленно-локтевой. — Бога ради, Серый, — шипит он. — Я не собираюсь тебя трахать. Я, по-твоему, похож на насильника? Да сядь ты по-человечески! — Прости, — тут же отзывается Сережа и быстро свешивает ноги с кровати, умостив ладони на коленях. — Я тебе подрочу, — сообщает Олег. — Это вопрос. Ты не против? — Нет, — мгновенно отзывается Сережа. Он поднимает глаза с пола, обжигает Олега внимательным взглядом и снова смотрит в пол. Олег присаживается рядом, без обиняков затаскивает Сережу себе на колени. Нет смысла дрочить, сидя рядом, будто они подростки, после всего, что между ними было. — Удобно? — спрашивает он тихо. Сережа часто кивает. — Скажи, если надо будет прекратить. Олег выдавливает на руку каплю вазилина, обхватывает Сережин член и делает несколько широких движений, размазывая. Сережа охает. Он позволяет себе вспомнить, как Сереже нравится. Сначала Олег долго сжимает у самого конца, гладит большим пальцем головку, надавливая и иногда слегка царапая у уретры. В награду за каждое поглаживание получает шумный вдох. Сережа вцепляется в его плечи. Олег начинает медленно водить кулаком по члену, чуть сжимает у основания, ускоряется. Сережа стонет, замолкает, задержав дыхание, а затем снова стонет. — Прошу, м-можно мне кончить? Я больше не могу, — хнычет совсем скоро, прижимаясь носом к щеке. — Кончай, — мягко разрешает он, срываясь на совсем быстрый темп. Олег любит такие игры, за исключением одной детали: партнер не должен считать его насильником из своего сна. Сережа хнычет, кончая себе на живот. Часть попадает Олегу на руку, и он дает себе мысленный подзатыльник за мелькнувшую идею облизать ладонь. — Спасибо, — шепчет Сережа. — Спасибо, спасибо… — Тш-ш, все хорошо, — шепчет он, прижимая к себе обмякшего Сережу. Тот мигом становится каким-то сонным, зевает, доверчиво жмется к нему. Кажется, плакали заготовки для растяжек: как только Олег выйдет из этой комнаты, он будет дрочить до посинения. А затем навестит Сережиного психиатра. Сережа, как ни странно, действительно засыпает. Олег осторожно укладывает того на кровать, укрывает. Сережа сонно возится, не открывая глаз. Не удержавшись, Олег коротко целует того в лоб. — Спи, — мурлычет он Сереже на ухо. Олег решает того не связывать: пускай поспит спокойно. — И, пожалуйста, — добавляет, глядя на расслабленное лицо, — постарайся проснуться собой. Сережа приоткрывает голубые глаза и, может Олегу это только кажется, но — едва заметно кивает.