Разреши

Он идёт по узкому коридору. На полу попадаются игрушки и фломастеры — ему приходится смотреть под ноги, чтобы ненароком не наступить босой ступнёй на конструктор. Из-за дверей по обе стороны доносятся приглушённые голоса: детский смех и вскрики, иногда хныканье, иногда — неуверенные приказы молодой воспитательницы.  На двери в комнату номер восемь — испещрённые светлыми царапинами старые мазки гуаши. Он давит на ручку, шагает внутрь — а там, на старом ковре с ёжиками и мухоморами, лежит окровавленный мальчик.  Он падает на колени, переворачивает тёмную голову: волосы покрыты бордовым и липким, закатившиеся глаза открыты и неподвижны. Кровь везде — пропитывает футболку с покемоном и жёлтый ковёр, озером разливается по линолеуму; крови столько, сколько просто не могло поместиться в таком маленьком теле. Он в панике тянется к чужой шее, пытается нащупать пульс между сухожилиями — но знает, что зря. Ребёнок мёртв, и от этого хочется взвыть. Кровь продолжает течь; он рассеянно смотрит на свои ладони — теперь они тоже покрыты неравномерными кляксами красного — и вдруг вспоминает. Пистолет в расслабленной руке — лёгкий, как игрушка. Глупая живая мишень впереди. Надо приоткрыть рот, чтобы грохот не повредил барабанные перепонки. Убийца.  …Все мышцы сжаты до боли. Серёжа пялится в темноту над собой и медленно соображает: это был сон. На самом деле всё в порядке. На самом деле у него тогда не получилось. Он заставляет себя расслабить хотя бы челюсть и пальцы, до жжения вцепившиеся в простыню, и дышать.  В треугольнике лунного света из окна вырисовывается узор на постельном белье. От наволочки пахнет химической отдушкой средства для стирки. Вот это — настоящее. Комната, в которой они жили в детстве, и труп ребёнка у него в руках — нет.  Серёжа переворачивается на другой бок и закрывает глаза. Приснился плохой сон — вот это трагедия. Было бы странно, если бы человеку, совершившему в своей жизни так много ошибок, они не снились. Уснуть не получается — под закрытыми веками он видит тёмное пятно на советском детском коврике и остекленевшие тёмные глаза. Поворочавшись, Серёжа встаёт и, стараясь не топать, бредёт на кухню. А на кухне почему-то Олег, в темноте сидит на подоконнике с телефоном. По телу у Серёжи разливается тепло: Олег жив. Точно жив.  Серёжа не смотрел на часы, но сейчас точно середина ночи, а Олег не любит в такое время не спать. И, конечно, логично было бы спросить, в чем дело.  Но вот какая штука — они теперь живут, как соседи. И если раньше Серёжа надеялся, что просто не умеет определять, когда к Олегу можно лезть, а когда нет, то теперь он знает: никогда нельзя. Когда Олег выпустил его из камеры, Серёжа сначала верил, что со временем всё станет по-прежнему, пытался заводить ничего не значащие разговоры и невзначай стукаться локтями за столом — но потом понял, что не выйдет. Олег не собирается по-дружески болтать с человеком, который пытался его убить; если сейчас спросить, почему он не спит, в ответ Серёжа получит в лучшем случае хмурый взгляд. И на самом деле Серёжа был бы и на это согласен — внимания от Олега хочется постоянно, хоть какого-нибудь, — но раз Олег хмурится, значит, он недоволен, а Серёжа и так сделал ему достаточно плохого. Поэтому он молча идёт к раковине, залпом выпивает стакан воды и разворачивается, чтобы уйти к себе, но потом слышит за спиной тихое: — Чего не спишь? Серёжа чуть не вздрагивает от неожиданности — Олег редко обращается к нему без необходимости.  Вот и что ему отвечать? Хочется, конечно, разныться — но это Олег слушать точно не станет. А шанс поговорить с ним выпадает редко, его нельзя упускать. — Не могу заснуть, — осторожно отвечает Серёжа. Олег угукает, встает с подоконника и прислоняется бедром к столу рядом с Серёжей. Тот замирает, как олень в свете фар.  — Мне снится всякая хрень, — морщится Олег — совсем как когда-то давно, и его близость напрягает, потому что Серёжа не верит, что ему удастся её не спугнуть. Олег стоит едва ли в метре от него — в последний раз такое было нормальным сразу после Сибири, когда ему приходилось ухаживать за Серёжей, почти как за ребёнком. Иногда Серёжа скучает по тому времени. — Мне тоже. Олег вздыхает. Говорить больше нечего.  — Спать иди, — наконец решает он и неуклюже похлопывает Серёжу по плечу, подталкивая к двери.  Тёплой тяжёлой рукой. Совсем как раньше.  Ничего не зная о том, как у Серёжи закоротило мозг, Олег уходит к себе.  В своей комнате Серёжа ложится в успевшую остыть постель и плотно закутывается в одеяло, на редкость остро ощущая свое одиночество. Он обхватывает сам себя руками, как делал в детстве, чтобы создать иллюзию, что его кто-то обнимает.  Кого он обманывает — ему не нужен «кто-то». Ему нужно, чтобы к нему пришёл Олег и, ничего не спрашивая, лёг рядом, закрыл от мира своим большим телом; крепко прижал к себе, согрел дыханием макушку и гладил по спине, пока Серёжа сбивчиво жалуется, что ему теперь снится столько кошмаров, сколько не снилось даже в детстве, даже, кажется, на пике активности Птицы. Олег сказал, что ему тоже снятся кошмары. Его жалко просто до невозможности. Когда-то очень давно они ложились в одну кровать и успокаивались в объятиях друг друга; может, и сейчас вместе им было бы легче — думает Серёжа, а потом вспоминает, что с ненулевой вероятностью в кошмарах Олега фигурирует он сам. Своё одиночество Серёжа заслужил, как никто.  Из незаслуженного у него — жгучая тень прикосновения Олега на плече. Олег точно видел, что Серёже плохо; неужели он хотел утешить? Звучит неправдоподобно. Серёжа не хочет обманывать себя: Олег прикоснулся к нему скорее автоматически — может, по всплывшей из глубин сознания старой привычке, а может, он просто хотел поскорее закончить разговор, который сам не знал, зачем начал. И всё равно Серёжа невольно перекатывает в памяти тот момент, смакует немногочисленные подробности: звук дыхания Олега в тишине, тепло пальцев через тонкую ткань футболки. Самое дурацкое, что мысли неумолимо идут дальше — в обеих крутящихся в голове сценах, в любом контексте и, в сущности, всегда, когда Олег оказывается поблизости.  У него к Олегу столько всего. Детская привязанность, юношеская влюблённость; и болезненная потребность, которую уже не выкорчевать, и огромная благодарность, и бездонное чувство вины, и ещё: «А ты можешь вжать меня в стену, покусать за шею и выебать?» Позорище. Олег держит его в своей квартире, по-своему заботится, иногда позволяет с собой разговаривать и вообще не обижает; объективно говоря, Серёжа не заслуживает ничего из этого. Ему бы это ценить — и он ценит, правда, но он такой человек, что ему всегда всего мало, и на каждую новую каплю близости у него перед глазами разворачивается очередной гигабайт порнографии.  Вместо того, чтобы отправить спать, Олег мог бы развернуть его к себе, взять за запястья и каждое прижать к стене по бокам от Серёжи, застыть в десяти сантиметрах от его лица и гипнотизировать взглядом, чтобы у него не осталось ни одной мысли, кроме поцелуйменяпоцелуйпоцелуй. Он бы умолял. Он бы и в реальности умолял, если бы в этом был хоть какой-то смысл.  Десять лет назад Олег бы, может, так и сделал. Но потом Серёжа всё уничтожил. *** Наутро Серёжа невыспавшийся и унылый; не то чтобы он часто бывает бодрым и весёлым. Олега дома нет: просыпаясь, Серёжа слышал, как он собирается и хлопает входной дверью. У Олега какие-то дела в городе, но какие именно, он толком не расскажет, даже если спросить. У Серёжи из дел — только сидеть в квартире и никого не убивать.  Вообще-то надо радоваться — раньше, когда Серёжу приходилось оставить одного, Олег по-сериальному приковывал его к батарее. А теперь вот сколько доверия — разве что заперты входная дверь, окна, сейф с оружием, ящик с кухонными ножами, шкафчик с бритвами и коробка с отвёртками.  Выходить в интернет Серёже теперь тоже можно, но ему всё равно некуда себя приткнуть. Он завтракает, сидит, обняв колени, под горячим душем, и шатается по квартире, пока не возвращается Олег. Тогда Серёжа занимает себя тем, что наблюдает, как Олег разбирает пакеты с продуктами и готовит. У него красиво двигаются лопатки под футболкой, и очень хочется прижаться к его спине.  Потом они едят курицу с картошкой. Довольно неплохо, но несколько пересушено.  — Очень вкусно, — тихо говорит Серёжа. — Ты прямо превосходишь сам себя. Олег молчит, как будто к нему никто и не обращался. Серёжа пытается скрыть вздох: ему хотелось верить, что ночной разговор сдвинет их отношения с мёртвой точки.  Потом Серёжа моет посуду — он сам вызвался всегда это делать, хоть и ненавидит тереть тарелки с детства. Первые недели после Сибири у него подрагивали руки, он подскакивал от неожиданных звуков — и, естественно, за тот период перебил прилично посуды. Опять раздражать этим Олега не хочется, поэтому надо сосредоточиться — и всё равно Серёжа смотрит в основном не в раковину, а направо, где за столом Олег хмурится в ноутбук. Что у него там за дела, Серёжа опять не знает и не спрашивает. Олег стучит по клавиатуре, у Олега такие пальцы — длинные и быстрые, невозможно не смотреть.  Тарелка в полустёршихся бордовых розах выскальзывает из полотенца и, конечно, разбивается.  Серёжа застывает, прикусив губу до боли. Идиот. Олег поднимает голову и, как в замедленной съемке, хмурится сильнее.  Через несколько секунд Серёжу ребром ладони отодвигают от места преступления, как глупого и совершенно бесполезного в хозяйстве ребёнка. Олег садится на корточки и начинает собирать с пола разбитый фаянс; Серёжа зависает, сверху вниз глядя на трогательный маленький позвонок у Олега на затылке, и как-то не догадывается ещё немного отойти. А Олег так близко к нему, что Серёжа ногой чувствует исходящее от того тепло, и согретая кожа зудит от желания коснуться.  Олег встаёт, оставляя Серёжу в холоде, и бросает крупные осколки в мусорку. Возвращаясь, он сам отодвигает Серёжу ещё немного чуть влажной от пота рукой. Он прав во всем — с одной стороны, Серёжа всегда был неуклюжим в быту и часто, пытаясь помочь, делал только хуже; с другой — с некоторых пор Серёжу нельзя подпускать к острому, в том числе к осколкам: крупными можно резать, мелкие можно собрать в пригоршню и бросить в глаза.  Олег с шорохом и звоном подметает осколки — как будто бьёт в колокол: ты виноват, виноват, виноват. Олег опять вырвал Серёжу из лап системы правосудия, спрятал в глуши, перепрятал, опять перепрятал, кормил чуть ли не с ложки, поселил в отдельной комнате с ортопедическим матрасом и видом на парк, подключил интернет с родительским контролем и бесконечно терпит его рядом с собой — а Серёжа находит новые и новые способы испортить Олегу жизнь ещё сильнее. Ничтожество. Дрянь.  Ни один нормальный человек не захочет держать ничтожество и дрянь у себя дома — вот что страшно.  *** Вечером Олег что-то смотрит в наушниках, сидя в кресле, а Серёжа опять наблюдает за ним через открытую дверь. Вроде как исподтишка — но на самом деле, конечно, у него вряд ли получается оставаться скрытным. Олег знает, что Серёжа смотрит, но молчит; эта мысль скребётся в голове и не дает покоя. Потому что получается, что Олег не против.  Не то чтобы взгляд, даже очень долгий, является таким уж домогательством — тем более когда речь идет о недееспособном шизике. И всё же… они когда-то были вместе. Долго. Это создаёт определенный контекст. Мысль о том, что Олег понимает, чтó значат Серёжины взгляды, но они ему всё равно не противны, до ужаса соблазнительна. Сжавшись, Серёжа проходит в зал, несколько секунд топчется на месте и наконец садится на пол рядом с креслом Олега. Тот бросает на него короткий бесстрастный взгляд и тут же возвращает внимание к экрану телефона. От сумасшедших никакое поведение не считается странным, видимо. По-хорошему надо что-то сказать, но Серёжа словно язык проглотил. Он наклоняется ближе к ногам Олега — медленно, как будто воздух в комнате загустел и мешает двигаться — и кладёт руки ему на бёдра, горячие и твёрдые под тканью домашних штанов. — Ты чего? — роняет Олег, подняв глаза от телефона, и слабо дёргает коленом, пытаясь отогнать Серёжу. Тот молчит, опускает голову — смотреть Олегу в лицо страшно и стыдно. И, гладя, плавно двигает руки вперёд, цепляет кончиками пальцев резинку штанов, замирает нерешительно. Так было тысячу раз; в прошлой жизни — но было же. Серёжа набирает воздуха в грудь, как перед прыжком в холодное озеро, и лезет деревенеющими пальцами дальше, пытается спустить упрямую резинку.  — Разумовский, прекращай, — вдруг вздыхает Олег. Он никогда раньше не называл его по фамилии. Ему что, противно? К глазам подступают панические слёзы, но Серёжа сглатывает их и старается не думать о плохом. Всё сейчас станет нормально — он же помнит, как сделать Олегу приятно, он вспомнит. Он прижимается грудью к чужим коленям, пытается залезть ладонями в штаны — и у него в волосах, прямо надо лбом, оказывается жёсткая рука. Облегчение прокатывается по телу волной: наконец-то всё становится таким, как нужно. Пускай Олег надавит ему на затылок, пускай будет грубым — Серёжа потерпит, даже в каком-то смысле получит от этого удовольствие. Потом будет ломить челюсть и воспалятся треснувшие уголки губ — и отлично: пусть на Серёже останутся доказательства того, что он Олегу всё ещё для чего-то нужен.  Вместо этого Олег вдруг давит ему на лоб, отстраняя, и оставляет перед Серёжиным лицом раскрытую ладонь. Преграду.  — Ну пожалуйста, — бормочет Серёжа.  — Я всё равно тебя не выпущу, — непонятно говорит Олег напряжённым голосом.  Серёжа опять пытается двинуться вперёд — и тут его отталкивают по-настоящему, двумя руками за плечи, так, что он едва не падает на спину. В горле набухает стыдный комок, Серёжа вскакивает на ноги, всё ещё глядя куда-то вниз и в сторону.  — Но ты же хочешь! — вырывается нелепо громкое, ничем не подкреплённое.  До спальни Серёжи — двенадцать широких шагов. Слёзы начинают жечь глаза на третьем и проливаются после хлопка двери.  *** Этой ночью не спится.  Давным-давно, в прошлой жизни, Серёжа иногда напивался перед сном, когда хотелось выключиться и ни о чём не думать. Естественно, уснуть это помогало только ненадолго: алкоголь — депрессант, бла-бла-бла, как будто это когда-то кого-то останавливало. Сейчас тот старый трюк очень хочется повторить. А возможности нет.  Серёжа пялится в надоевший потолок и бесконечно гоняет в голове вечернюю сцену. По всему выходит, что, что бы он тогда ни сделал, итог был бы таким же. Олег просто не хочет к нему прикасаться — и, в сущности, правильно делает.  И всё же он сказал, что не выпустит. Тогда Серёжа не сообразил, к чему были эти слова, но теперь понимает: Олег думал, что Серёжа пытается подлизаться, чтобы исчезли замки с ящика с ножами, сейфа с оружием и далее по списку — вплоть до входной двери.  Он не знает, что ему чувствовать на этот счёт. Серёжа понятия не имеет, доверит ли он сам себе теперь хоть что-то острее вилки. Зато он знает другое: он очень хочет остаться с Олегом — как бы их отношения не выглядели. Плохо, что Олег его не хочет, — но очень хорошо, что Олег пока не собирается его отпускать. В тумбочке по настоянию Олега лежит снотворное — но таблеток Серёжа в своей жизни уже принял столько, что хватит ещё на несколько следующих. Ощущение медикаментозного тумана в голове он ненавидит и точно не считает заменой алкоголю; поэтому Серёжа усердно лежит под одеялом с закрытыми глазами, переворачивается с боку на бок, вздыхает, бьёт кулаком подушку и перекатывается с одного края слишком широкой для одного кровати на другой.  И, может быть, он сам себе это придумал — но он уверен, что слышит похожие шорохи и вздохи за не такой уж толстой стеной.  Они в эту квартиру переехали недавно — только неделю назад закончили разбирать свои немногочисленные вещи. Кажется, что в их предыдущих убежищах — как на подбор добротных домах на отшибе, способных выстоять в ядерную войну, — такой слышимости не было.  Вчера Олег сказал, что ему снятся кошмары, — и Серёжу, придурка, это удивило. Раньше он не вслушивался в звуки за стенкой, не думал о них, не пытался сделать из них никаких выводов — а стоило. Он ведь знает, или хотя бы знал когда-то: когда всё нормально, Олег спит как убитый, неподвижно и неслышно. Оказывается, Серёжа до сих пор почему-то продолжал по-детски верить, что Олег всесилен, несокрушим и абсолютно бесстрашен. Дверь в Серёжину комнату открыта настежь — вечером, выплакавшись и выждав, пока перестанет трясти, он её толкнул, намеренно неаккуратно, чтобы она приглашающе проскрипела на всю квартиру.  Естественно, никто не пришёл.  А теперь через проём до Серёжи отчетливее, чем когда-либо до этого, долетают шумные вздохи, неровный шорох одеяла, задушенное мычание через сжатые зубы.  Знать, что Олегу плохо, — невыносимо. И что-то безнадёжно отставшее от жизни в Серёже до сих пор считает, что он может Олегу помочь, а не сделать ещё хуже. Комната Олега оказывается не заперта. Открываясь, его дверь скрипит совсем так же, как Серёжина. Олег сбился в напряжённый комок на краю широкой постели, дышит шумно и отчетливо влажно. К нему тянет так, будто центр земной гравитации переместился в точку на полу возле его кровати. Серёжа падает на колени у тумбочки, тянется к торчащему углом из-под одеяла плечу — и понятия не имеет, что делать дальше. Помочь Олегу очень хочется — но, кажется, теперь ничего из того, что может сделать Серёжа, не поможет. Подкатывается паника. Серёжа говорит себе успокоиться, медленно вдыхает и выдыхает, пока не разревелся с Олегом в унисон. У него есть шанс сделать для Олега что-то хорошее — надо только взять себя в руки. Надо представить, что они друг другу никто — потому что, чёрт возьми, так и есть. Чего бы в подобной ситуации абстрактный Олег хотел от своего абстрактного знакомого, который никогда не целовал его и никогда в него не стрелял?  Касаться Олега после вечерней сцены стало ещё страшнее, чем было раньше. Серёжа все равно рукой преодолевает последние сантиметры до обтянутого чёрным рукавом плеча, осторожно трясёт. Олег на это сжимается крепче, как от мышечного спазма, и тихо, болезненно скулит. — Просыпайся, — шепчет Серёжа робко, как будто втайне как раз боится разбудить. — Это просто сон. Просыпайся, — трясёт чуть сильнее. Олег не реагирует. Перед глазами всё-таки опять мокро мутнеет. Олегу плохо, и любой абстрактный незнакомец смог бы ему помочь — но у Серёжи не получается. Он трясет Олега сильнее, не выдерживает и шумно всхлипывает — и тут Олег все-таки подскакивает, как будто собирается куда-то бежать, разворачивается на спину, резко открывает глаза. Смотрит неподвижно, испуганно, как будто не может понять, враг Серёжа или нет. Правильно не может. — Всё хорошо, это был просто сон, — шепчет Серёжа сквозь позорные слёзы, потому что больше ничего ему голову не приходит.  Олег продолжает дышать загнанно, и по его вискам текут мелкие капли. В темноте жутко. Серёжа тянется к тумбочке, включает лампу — в её оранжевом свете глаза Олега зажигаются ещё мокрее и болезненнее.  — Всё хорошо, — бессмысленно повторяет Серёжа, хотя не хорошо абсолютно ничего. Неуклюже гладит Олега от трапециевидной мышцы вниз, почти сразу же отдёргивает немедленно загоревшуюся руку. Олег медленно моргает, будто абсолютно не соображает, где проходит граница между сном и реальностью.  Он всё ещё плачет, ему всё ещё плохо, и Серёжа бесполезен со своими словами и прикосновениями. Шмыгнув носом, Серёжа садится на кровать и откидывает в сторону одеяло. Укладывается грудью на ноги Олега, задирает подол его футболки, секунду испуганно смотрит на открывшуюся полоску кожи. Потом, пересиливая страх, наклоняется и очень нежно её целует, роняя прямо на неё очередную слезу.  — Сейчас, — бормочет Серёжа в горячую влажную кожу. Сейчас Олегу станет немного лучше. Потому что если Серёжин голос теперь не может помочь Олегу, то пусть тот закроет глаза и представит кого хочет.  Серёжа тянет вниз резинку шорт, засовывает руки под поясницу Олега, чтобы ткань не застревала между телом и матрасом. Осторожно обхватывает ладонью мягкий член, ведет по нему кончиком расслабленного увлажнённого языка — судорожно вспоминает, как правильнее всего, пытается соблюдать технику. Олег молчит и не двигается, и Серёжа сильно сомневается, что он в полной мере осознаёт происходящее. В конце концов, в здравом уме и трезвой памяти Олег ясно дал понять: он не хочет. Может быть, эта ночь — Серёжин единственный шанс. Серёжа вбирает постепенно твердеющий член в рот и молится, чтобы не подавиться. От греха подальше снимается, оставляя только головку, дразнит её языком; когда-то, тысячу лет назад, в такие моменты Серёжа всегда поднимал глаза, позволяя любоваться и любуясь в ответ. Теперь он смотрит только прямо перед собой — и ничего сквозь никак не заканчивающиеся слезы толком не видит. Привыкнув к ощущениям, Серёжа обхватывает член рукой ближе к основанию, втягивает щёки — и понимает, что этого не хватит; надо делать как положено. Как можно глубже вдохнув, он опускается ниже, пока не чувствует, как головка утыкается во вход в горло. Сосредотачивается на том, чтобы расслабить и раскрыть его — он же точно помнит, что умел, что это было легко. Не получается. Подступает тошнота, дурацкий рефлекс заставляет выпустить член полностью ещё до того, как Серёжа успевает подумать. Он неэротично закашливается. Он не смог взять даже до половины.  Серёжа шмыгает носом опять — громко, омерзительно. Горло саднит, как будто он делал им что-то серьёзное. Он поверженно лижет ствол от основания до кончика, совершенно нетехнично берёт в рот первые пять сантиметров и старается хотя бы просто не царапать зубами. Челюсть уже успела затечь.  Когда Олег наконец кончает — молча, без предупреждения, — Серёжа опять едва не давится. Глотать ощущается странно, но он сглатывает. Выпустив член изо рта, Серёжа напоследок облизывает его. Вот и всё.  Только сейчас Серёжа замечает, что тоже возбуждён — и почти до боли. Следом накрывает головокружительным: у них реально только что было. С Олегом. С его Олегом. Хочется расплыться в дурацкой улыбке, разве что не захихикать. Олег лежит неподвижно, лицом к потолку, и дышит едва ли громче обычного. Пока он ничего не успел сказать, Серёжа встаёт и уходит.  В ванной тут же щёлкает замком, приваливается к стене и приспускает штаны. От прикосновения руки к члену легчает так, что хочется застонать. Он двигает ей торопливо — казалось, что кончит за секунду, но почему-то возбуждение отказывается переплавляться в удовольствие.  Сбоку слышится негромкий стук. Серёжа неприятно каменеет, как будто ему за шиворот налили холодной воды.  — Ты там? — раздаётся из-за двери хриплое. У Олега такой красивый голос — даже сейчас, когда Серёжа его испортил. Так хочется сейчас этого голоса не слышать, чтобы не мучиться. — Серёж, — продолжает Олег. Тихо — и оттого имя звучит очень интимно. Как будто Олег говорит это прямо ему на ухо, ласково, по-особенному — так, как не говорил уже страшно считать сколько лет. — Открой дверь.  По телу прокатывается горячая волна: открыть очень хочется. Серёжа вжимается в стену до боли в позвонках и затылке. Олег пришел не потому, что ему понравилось и теперь он хочет поцеловать Серёжу и помочь ему кончить, — но одна мысль о таком сценарии плавит всё в животе.  Открывать нельзя. Но Серёжа, как может тихо, подходит ближе к двери, чтобы лучше слышать. Олег, как назло, выдерживает паузу. — Серый, — наконец выдыхает он дурацкое дворовое прозвище, которое у Серёжи всегда будет ассоциироваться с домом, защищённостью и всем самым лучшим. Серёжа до боли сжимает губы, чтобы не застонать, и возвращает руку на член. — Давай нормально поговорим, — и верить своим мыслям Серёже нельзя, потому что поговорить Олег хочет не о любви, а о том, что Серёжа дурит и лезет туда, куда запретили; верить нельзя, но можно просто слушать голос. Слушая, Серёжа молча изливается себе в руку.  Он остаётся в запертой ванной, пока Олег не уходит. *** Глупое тело как с катушек слетает: думает, что теперь всё можно, и постоянно хочет ещё.  Смешно — или совсем не смешно — то, что такое уже однажды было. Только тогда Серёже было шестнадцать, и это было понятно, нормально, своевременно: гормоны бушуют, ох уж эти подростки!..  Теперь всё заново, только ещё сильнее и хуже.  Пятнадцать лет назад после первого полупьяного поцелуя и чужой руки в штанах Серёжу накрыло желанием, как цунами, — ударило, сбило, потащило. Тогда они с Олегом стали парой — и у них было много секса. Глупое тело ждёт, что сейчас произойдёт то же самое. Теперь от одной мысли, что Олег рядом, за стеной или вообще на расстоянии нескольких метров, по коже каждый раз идут нетерпеливые мурашки и сладость переплавляется в боль от невозможности это расстояние сократить.  О произошедшем они не разговаривают. В каком-то смысле это даже обидно — но на самом деле, конечно, так лучше. Потому что во время разговора о том, что Серёжа потерял все берега и ведет себя как помесь дрочера из интернета и обычного бытового насильника, которому “ну очень хотелось, он же мужчина”, Серёже придётся смотреть Олегу в глаза — а он к такому абсолютно не готов.  Может, Олег своим молчанием предлагает негласную сделку — я веду себя так, будто ты ничего не натворил, а ты никогда больше так не делаешь. Может, это так блестяще работает выбранная Серёжей стратегия: избегать Олега настолько, насколько это вообще возможно, когда они оба обитают в квартире площадью шестьдесят квадратов.  Самому Серёже избегание помогает плохо. То есть, конечно, так у него меньше возможностей, чтобы не сдержаться и подкрасться к Олегу со спины, залезть руками под подол футболки, всего обнюхать и исцеловать… Но ему всё равно плохо, плохо, плохо. Каждый вечер в ванной он, как идиот, думает о том, что час назад Олег был здесь же голый и мокрый. Проходит неделя, и перспектива обсудить вопрос секса напрямую перестаёт казаться самым страшным из возможных исходов. *** — Слушай, я правда хочу, — так говорит Серёжа одним утром, хотя и совершенно не имеет на это права.  Он уговорил себя: лучше прямой отказ, чем неопределённость. И старается не думать о том, что предыдущие отказы были прямее некуда. Может, на этот раз всё будет по-другому. Может, если подойти к вопросу как взрослый человек, обсуждать границы, двигаться маленькими шажками… тогда что-нибудь получится?  — Что? — переспрашивает Олег, поворачивает голову от открытого окна и выдыхает дым — так же красиво, как делал это в восемнадцать лет на плесневелой общажной кухне.  Язык хочет прилипнуть к нёбу. Серёжа заставляет себя собраться: на самом деле им давно не восемнадцать, и выговорить четыре буквы не должно быть проблемой.  — Секс. Я сейчас в адеквате. Я хочу, — и с трудом останавливает себя, чтобы не скатиться в бессмысленное: ты же раньше меня тоже хотел, ну почему ты мне не разрешаешь… — Олег, — выдавливает как можно спокойнее. — Я уже давно не пью таблетки, и со мной всё нормально.  Олег молчит, смотрит этим своим холодным волчьим взглядом.  — Ты сказал, что всё равно меня не выпустишь, — но я об этом и не прошу. Я просто хочу… ну, — Серёжа все-таки запинается. Раньше всё было так просто; безо всяких слов было понятно, что Серёжа любит Олега, а Олег любит Серёжу. — Тебя.  Олег переводит взгляд вниз — не смущённо, скорее незаинтересованно — и давит сигарету в блюдце.  — Ну давай, — спустя вечность выдыхает он, и Серёжа не знает, только ли чудится ему в голосе Олега обречённость.  Серёжа уходит в ванную тут же — то ли от нетерпения, то ли от страха, что Олег передумает. Он не знает, что именно они сегодня будут делать, но торопливо растягивает себя. От мысли, что Олег согласился, штормит и тянет нервно расхохотаться.  — Пойдёшь? — тихо спрашивает Серёжа, заглянув в кухню. Олег в ответ кивает на остаток новой сигареты в руке — мол, докурю только. Серёжа не знает, в чью комнату они пойдут, и на всякий случай сворачивает в свою: к иному приглашения не было.  Сатиновая простыня холодит голую спину; Серёжа сосредоточенно рассматривает металлические завитушки на люстре. Неделю назад он проигнорировал чёткое «нет», пристал к спящему, залил его соплями, закончил это очень и очень посредственным отсосом — а потом своим драматичным уходом ещё и не дал Олегу спокойно доспать. В этот раз всё должно быть иначе — потому что вполне вероятно, что другого шанса уже не будет. Сегодня Серёжа должен взять себя в руки и сделать так, чтобы Олегу понравилось. Главное — не плакать. Олегу должно быть приятно смотреть на него и трогать; трахать ревущее тело не понравится никому.  Олег заходит в комнату почему-то одетый, смеривает Серёжу нечитаемым взглядом. Потом залезает на кровать, нависает на вытянутых руках над Серёжей — и смотрит куда-то в сторону от его головы, и больше не двигается. Серёжа задавливает вздох. Вот так странно теперь между ними будет, и нельзя, как когда-то, разбить эту неловкость смехом. Естественнее всего сейчас было бы Олега поцеловать — но Серёже не разрешали. Поэтому он кладёт руку Олегу на бок, легко гладит, пальцами залезает под футболку. — Оставь её, — говорит Олег. Серёжа сначала думает обиженно: да чего я там не видел, — а потом вспоминает, что ни разу не видел оставленные его рукой шрамы. Олег берёт Серёжино запястье и убирает со своего тела.  — Ты хочешь, чтобы я разделся? — спрашивает Серёжа, чтобы хоть что-то сделать, и старается добавить в голос игривой сладости. — Давай, — после паузы говорит Олег между тяжелыми вдохами.  — Я могу перевернуться, — предлагает Серёжа: Олегу, кажется, тяжело в такой позе — да и какой в ней смысл, когда они не целуются.  Серёжа медленно стягивает с себя трусы. Собственная нагота вдруг смущает: он так давно не был голым перед кем-то по собственной воле. К счастью или к сожалению, Олег всё ещё смотрит мимо него. — Так что? — Серёжа осторожно подцепляет пальцами его подбородок, поворачивая к себе, игриво полуулыбается. — Как ты меня хочешь? Сзади? Только скажи.  Взгляд Олега стукается о Серёжин, он тут же опять отводит глаза — с таким видом, будто на самом деле не хочет Серёжу вообще никак. Улыбка маской застывает на лице Серёжи.  — Давай сзади, — наконец говорит Олег и отодвигается в сторону. Серёжа встаёт на четвереньки, прогибает спину, расставляет шире ноги — и чувствует себя полным идиотом: поза неудобная и объективно унизительная. Она бы такой не казалась, если бы между ними сейчас было хотя бы немного страсти.  Жёсткие тёплые пальцы как-то нехотя проводят по Серёжиной ягодице, тыкают кожу рядом со входом — так оценщик антиквариата уныло вертит в руках принесённые из квартиры чьей-то бабули алюминиевые ложки.  — Я уже подготовился для тебя, — дразняще проговаривает Серёжа. — Ты точно хочешь? — одновременно с этим бросает Олег, как будто надеется, что удастся соскочить. — Угу, — почти стонет в подушку Серёжа, и это звучит фальшиво, и они оба знают, что на самом деле он почти не возбуждён. Последнее раздражает: он же так этого хотел. Получите, распишитесь — в реальности всё не так, как мечталось.  Олег позади вздыхает, а потом раздаются характерные влажные звуки: чтобы что-то выебать, нужен стояк, а Серёжа у Олега его, очевидно, не вызывает.  Серёжа повторяет про себя: он в коленно-локтевой перед Олегом, и Олег дрочит себе, наверняка кусает свои покрасневшие губы и запрокидывает голову, а после собирается его трахать. Серёже всё ещё неловко и тоскливо — но его член немного тяжелеет. Проходит сколько-то времени, Олег кладёт руку Серёже на бедро и медленно въезжает внутрь; это немного больно с непривычки, но и приятно тоже. Серёжа старается сосредоточиться на последнем: об этом он не думал — вообще не ожидал, что такая проблема возникнет, — но чтобы Олегу понравился этот секс, нужно, чтобы Серёжа был явно возбуждён.  — Ты такой… — выдыхает в подушку Серёжа, сам не зная, чем этот идиотизм закончить.  — Прекращай, — коротко приказывает Олег. Ясно, с дёрти-током не вышло — Серёжа замолкает.  Олег молча трахает его. Чувство заполненности постепенно становится безоговорочно приятным, член полностью твердеет, дыхание сбивается. Серёжа очень надеется, что Олегу это льстит.  — Мне очень хорошо, — всё-таки тихонько говорит Серёжа и ждёт, что его опять заткнут. Олег может взять его за короткие теперь волосы, поднять голову от подушки, дать ему в рот свои пальцы — Серёжа будет так благодарен… — Врёшь, — раздаётся вдруг, как пощёчина. Серёжа каменеет и тут же заставляет себя расслабиться. Олег продолжает двигаться, как заведённая машина. Врёт? Частично. Серёжа возбуждён и получает стимуляцию эрогенной зоны — это нельзя списывать со счетов. Хотелось бы добавить к причинам для удовольствия то, что он с Олегом, но это было бы нечестно. Олег занимается с Серёжей сексом — это, безусловно, радует. Но он делает это так, будто его привели сюда под дулом пистолета. Серёжа молчит, а ответить что-то необходимо. — Я люблю тебя, — наконец говорит он, потому что это правда. Олег все ещё не сбивается с ритма. Серёжа кусает себя за губу и думает: как хорошо, что они именно в этой позе, — потому что глаза опять начинает щипать. Как будто был возможен какой-то другой исход.  Олег выходит, и Серёжа понимает: всё. Он умудрился окончательно испортить то, что, казалось, портить было уже некуда.  На плечах оказываются чужие руки, Серёжу переворачивают на спину, как игрушку, и в губы впечатывается горячее и мокрое.  Уходит несколько секунд, чтобы сообразить: Серёжу целуют. Олег наклонился над ним, ерошит волосы за ухом и беспорядочно гладит по щекам. Серёжа ничего не понимает и не хочет ничего понимать — но вцепляется в плечи Олега так, будто иначе утонет.  Олег наклоняется ниже, оставляет поцелуй за поцелуем у Серёжи на шее — звонко, почти по-детски. Серёжа запрокидывает голову, открывая доступ, и вдруг тихо смеётся, почти хихикает — потому что щекотно, а ещё потому что хочется.  Олег поднимает голову и прежде, чем Серёжа успевает испугаться, просит: — Скажи ещё раз. — Я тебя люблю, — повторяет Серёжа. Эти слова выскальзывают из горла легко и естественно.  У Олега будто глаза загораются, и на секунду Серёжа видит мальчика, который воровал для него в ларьках шоколадки и целовал возле трансформаторной будки за школой.  Он и не осознавал, каким чужим Олег был все это время.  Олег быстро наклоняется, чмокает Серёжу в губы и тут же отодвигается обратно, смотрит с ожиданием — почти с мольбой.  — Я тебя люблю, — с удовольствием говорит Серёжа и получает ещё один поцелуй — почти мимо губ, куда-то в уголок. — Я тебя люблю, — Олег целует его возле крыла носа. — Я тебя люблю, — следующий поцелуй приходится в переносицу. Внутри у Серёжи как будто воздушные шарики с гелием.  Они так близко, что Олег почти лежит на Серёже. Каждая из поцелованных Олегом точек на лице Серёжи горит маленькой звездой. Он рискует — проводит руками вниз, гладит широкую тёплую спину; Олег довольно выдыхает и утыкается лицом куда-то Серёже над плечом.  — Я всегда тебя любил. Никогда не переставал, ни на секунду, — увлёкшись, продолжает Серёжа. И гладит, гладит, гладит: дорвался. — И вряд ли перестану.  Он старается не думать о том, что они всё ещё голые, за исключением футболки Олега, — но от поцелуев в лицо и позволения говорить ему жарко так, как не было ни от одной грязной фантазии. Серёжа не знает, нужно ли сдерживаться, — но Олег вжимается носом в чувствительную кожу у него на шее и сдерживаться становится невозможно: бёдра сами толкаются вперёд.  На секунду становится страшно, что вот теперь Олег отстранится, но вместо этого он вдруг движется навстречу, сладко притирается бёдрами — так, что хочется застонать.  — Чего ты хочешь? — между прерывистыми вдохами спрашивает Серёжа. Олег приподнимается и как-то стыдливо клюёт его под челюстью. — Не знаю. Тебя. Серёжа невольно улыбается: эти слова звучат как привет из далёкого прошлого. Он тянется рукой вниз, несмело обхватывает их обоих, они шумно выдыхают почти в унисон. Другой ладонью Серёжа задирает подол чужой футболки и ведёт по рёбрам. Пальцы вдруг натыкаются на плотный узелок шрама — он заставляет себя не отдёргивать руку. Они научатся с этим жить. Когда Олег позволит, Серёжа снимет с него футболку и зацелует каждый шрам.  А сейчас они ласкаются. Олег вдруг тихо, почти страдальчески мычит; Серёжа помнит, что это значит, — он ускоряет движения руки, ловит губы Олега, и на живот брызгает тёплым. У Серёжи по-детски поджимаются пальцы на ногах — его Олег, обожаемый и недосягаемый, кончил у него в руках; эта мысль пускает дрожь по телу и выталкивает Серёжу за край. Они медленно дышат с закрытыми глазами, не отодвигаясь друг от друга, соприкасаясь всеми линиями тела: лоб ко лбу, неподвижные губы к неподвижным губам. Серёжа грудью чувствует, как вздымается грудь Олега. В этой позе жарко и тяжело. Он неосознанно прижимает ладонь к чужой пояснице — не уходи, не уходи, не уходи.  Вместо того, чтобы подняться, Олег кончиками пальцев ведет по Серёжиной скуле. На ум лезет непрошеное: он не целует и ничего не говорит — прикасается совсем легко, будто с сожалением. Будто закрыл гештальт, поностальгировал в объятиях того, кого любил когда-то давно, и теперь прощается.  Серёжа закусывает щёку и старается дышать ровно: всё будет хорошо. Даже если Олег сейчас отстранится — даже если он уже отстраняется, — они сдвинулись с мёртвой точки. Серёжа приложит столько усилий, сколько потребуется. Будет вести себя, как нужно, будет беспроблемным и ласковым — да это ерунда вообще, особенно теперь, когда он знает, что надежда есть…  — Можно я тебя поцелую? — прямо Олегу в губы говорит Серёжа и старается, чтобы голос звучал беззаботно; но не получается. Сердце колотится, как бешеное, — Олег скажет «нет». Олег скажет «нет», и все опять станет, как было, щекотка от поцелуев и жадность, с которой он слушал Серёжины «я люблю тебя», покажутся странным сном — потому что Серёже дали шанс, но он опять не смог понравиться.  — До этого ты не спрашивал, — рассеянно бурчит Олег вместо нормального ответа, и у Серёжи в горле набухает ком. Он ведь уже успел раскатать губу. — Олег, пожалуйста, — совсем не беспроблемно бормочет Серёжа, быстро и сбивчиво, и сам себя за это ненавидит. — Всё же только что было нормально. Пожалуйста. Просто поцелуй меня сейчас, ещё один раз, мне очень нужно. Просто… Олег затыкает его — целует напористо и нежно, выбивая воздух из лёгких. Через несколько секунд немного отстраняется, оставив ладонь у Серёжи на щеке; Серёжа открывает глаза и натыкается на тёмный взгляд — обволакивающий, ласковый.  — Сколько хочешь, — серьёзно говорит Олег и ещё раз коротко целует. — Сколько… — одними губами невольно повторяет Серёжа. Верить страшно, но очень хочется.  — Я тебя ещё сожру, — обещает Олег и вдруг поднимает уголок рта. — Не будешь знать, куда от меня деваться.  Серёжа чувствует, как тоже расплывается в улыбке.  Как будто был возможен какой-то другой исход.