ready, set

Сынмину хотелось бы думать, что он довольно хорошо знает Чана. Максимум пять часов сна. Работа превыше всего, за исключением друзей, ради которых он готов буквально на всё. Посещение спортзала, даже когда измотан. Обожает куриные ножки, но никогда не ест, если они обедают все вместе, вместо этого он подкладывает своё любимое блюдо кому-то другому. Быть с Чаном означает быть наблюдательным и внимательным, это значит уметь читать между строк, потому что Чан делает всё возможное, чтобы скрыть что-то, что он сам считает назойливым для других. Или, как любит говорить Минхо, у него имеется комплекс по поводу того, чтобы быть живым и чего-то хотеть самому. Всё это Сынмин думает тут — в квартире Минхо и Чанбина, где они собрались своей компанией друзей на ужин и киновечер, потому что они все слишком уставшие, чтобы выбраться куда-то по-настоящему. Сынмин покидает удобное плечо Чонина и гостиную, направляясь на кухню, чтобы взять ещё соджу. До этого на кухню ушёл Чан, и за ним тут же, взявшись за ручки, засеменили Феликс и Джисон. Сынмин не обращает на это никакого внимания, потому что уже почти десять вечера, и он просто хочет залить в свой организм ещё больше алкоголя, обвиться вокруг крепкой руки своего парня и отключить мозг. Оказывается, ему следовало быть чуть внимательнее. Он слышит голоса ещё до того, как входит на кухню, и останавливается, чтобы послушать. — Хорошо, папочка, — Джисон говорит по-английски, высоко хихикая, что означает, что он уже давно пересек черту лёгкого опьянения. Не то чтобы это было какой-то сложной задачей с количеством алкоголя, что они привезли с собой. — Ты можешь быть нормальным? Хоть раз? — это Чан. Сынмин ловит себя на том, что расплывается в улыбке от одного лишь звука его голоса. — Ооох, папочка говорит нам вести себя хорошо? — Феликс щебечет голосом, который Сынмин про себя называет его порно голосом. Феликс использует его, когда ведет себя, как маленький засранец. — Папочка злится? — Я перееду обратно в Австралию, чтобы избежать этих мучений, — Чан вздыхает. Он так сильно любит их. Так сильно обожает. Сынмин снова улыбается на их взаимоотношения и ловит странное ощущение в животе. Он слишком расфокусирован, чтобы точно определить, но он почти уверен, что это любопытство. Чану нравится, когда его называют папочкой? Это какая-то их внутренняя шутка, о которой никто не знает? Но даже если так, то должна быть история её возникновения, верно? Причина для этой шутки? И почему Сынмин об этом не знает? Он останавливается, чтобы подумать о Чане. Он очевидно сильный, да. Не высокий, но широкий. Подтянутый и мускулистый. Большой. Привлекающий внимание. Сынмину нравится быть под ним. Но папочка? Конечно, иногда он берёт всё на себя и разбирает Сынмина на части. Но обычно он довольно чувствительный и сентиментальный, когда они трахаются. Почему он никогда не рассказывал об этом? Является ли Сынмин человеком, который может назвать кого-то папочкой, при этом не умирая от смеха? Нет, не так, забудьте об этом. Является ли Сынмин человеком, который может назвать Чана папочкой, если тому это так сильно нравится? Нелегко быть в отношениях с кем-то, кто так же подавлен, как и ты, когда дело доходит до сексуальных фантазий, но Сынмину хотелось бы думать, что у них всё хорошо. Разве не так? — Сынминни, — Феликс вздыхает, обнимая его. Сынмин спотыкается, входя на кухню и глядя на Чана. Он пытается прочесть своего парня. Но свет слишком яркий, и он уже слишком пьян для этого. Он краснеет? Ему неловко? Сынмин не собирается лгать себе, он обожает, когда Чан глупо хихикает, краснеет и становится пьяным беспорядком. Он крепче обнимает Феликса и смотрит, как Джисон цепляется за Чана. Они ищут новую бутылку соджу. Он ёрзает, оказавшись обратно на диване рядом со своим парнем, и Чан обнимает его с улыбкой на лице. Сынмин буквально дышит им. На секунду он задумывается, сделал бы он это, чтобы подразнить Чана или, чтобы осчастливить его. И тут же понимает, что мотив на самом деле не имеет значения, поскольку и то, и другое — его жизненные цели. Всё, что он знает — он сделает это.

***

Сынмин любит кататься на Чане. Не всегда, бывают дни, когда он так сильно измотан и подавлен, что всё, о чём он мечтает, это просто быть втраханным в постель, и Чан более чем счастлив осуществить это. Ведь ему нужно как-то использовать все эти мышцы, а когда ему дают задание, то он буквально становится олицетворением щенка, виляющего хвостом от радости. Тем не менее поза наездника дарит свои особые ощущения. Сынмин может наблюдать сверху, как Чан сжимает простыни в кулаках или хватается за изголовье кровати, когда всего становится слишком много, как вздуваются вены на его руках, грозясь лопнуть. Он может почувствовать ладони Чана на своих бёдрах, когда ощущения переполняют, когда Чану нужно обязательно коснуться, иначе он просто умрёт. Он обожает ощущать тепло твёрдой груди Чана, когда он склоняется ниже, ложась на него и двигая лишь бёдрами, сильнее насаживаясь на его член. Сынмин размышлял об этом несколько дней. О Слове. Он не может поверить, что его парень любит такое клише. Он не может поверить, что стало с ним самим, раз он во имя оргазма собирается назвать своего парня папочкой. Хуже того, что Чан даже не просил об этом. Ни разу не упоминал. Вероятно, Чан слишком смущен своими желаниями, и это именно то, что на девяносто процентов подпитывает стремление Сынмина прямо сейчас. И хоть это настоящий кошмар для него самого, но он скажет это. Чан покраснеет, запнётся. Возможно, он тут же кончит, кто знает. Неизвестность и неожиданность — неотъемлемая часть острых ощущений. Поэтому Сынмин вращает бёдрами, упирается руками в грудь Чана, смотрит в его раскрасневшееся лицо. Любимое лицо. Сглатывает стыд, грозящий подняться по глотке из самого живота. Он собирается так сильно дразнить его из-за этого. Он не позволит забыть ему об этом. Никогда в жизни. Но сначала он собирается порадовать его. Он насаживается на крепкий член Чана и вздрагивает, когда тот касается его простаты. — Блядь, хён. — Сынмин не назвал бы себя особо чувственным, но Чан считает его сексуальным, в этом нет сомнений. Поэтому он запрокидывает голову назад и стонет. — Папочка. Он буквально чувствует, как член Чана дёргается внутри. Когда он снова смотрит вниз, то видит полностью обескураженного Чана под собой — глаза широко распахнуты, рот слегка приоткрыт. Как и ожидалось. Это ощущается слишком восхитительно. Сынмин улыбается ему. — Так хорошо, — он шепчет Чану. Чан держит его за бёдра, большими пальцами вырисовывает неровные маленькие круги на коже Сынмина. — Эм. Хах. Что ты сказал? — Папочка? — Сынмин вскидывает бровь. — Это? С каждой новой секундой щеки Чана заливаются румянцем всё сильнее, и теперь настаёт очередь Сынмина — его член дергается от возбуждения. Чан ничего не отвечает. Милый, смущённый Чан. Но он не отводит взгляд. — Давай же, — Сынмин приподнимается на его члене и резко опускается обратно. Они оба стонут. — Я хочу, чтобы папочка кончил, ты уже был так близко, я знаю. Может быть, это он будет тем, кто будет сгорать от стыда до конца жизни. Но сейчас это не имеет значения. — Откуда это взялось? — Чан спрашивает тоном, который использует, когда им Нужно Поговорить Об Их Отношениях. Сынмин не может поверить, что он сидит на его члене, а Чан всё ещё достаточно вменяем, чтобы попытаться как-то рационально выйти сухим из воды по поводу своего собственного кинка. — Это я у тебя должен спросить, — он улыбается и опускается ниже, ложится на Чана. Хватка Чана становится крепче. — Тебе нравится? Чан моргает в недоумении несколько раз. В такие моменты Сынмин действительно видит сходство с очаровательным щенком. — Но это не нравится тебе. — Хён, это не то, о чём я спрашивал. — Но это то, что имеет значение. Видите? Он никогда не ставит себя на первое место, даже когда речь идёт о собственных фантазиях. Сынмин вздыхает и закатывает глаза, наклоняется чуть ниже, чтобы обхватить щёку Чана, не позволяя тому отвернуться в смущении. Он прижимается нежнейшим поцелуем к пухлым губам. — Мне нравишься ты, и мне нравится делать тебя счастливым. Но больше всего мне нравится дразнить тебя и видеть, как ты краснеешь, — он выдыхает это признание в приоткрытый рот Чана. — Думаешь, я буду делать то, что правда ненавижу? Ладони Чана скользят по бёдрам Сынмина, поднимаются по его заднице, пальцы проходятся по тонкому позвоночнику. Мурашки сбегают вниз по коже Сынмина. — Малыш, ты мне тоже нравишься. — Я знаю, — он кусает нижнюю губу Чана, чуть оттягивает. — И тебе нравится, когда тебя называют папочкой. Я должен был предвидеть это. Ты именно тот тип парней. Чан фыркает: — И что бы это значило? Решив больше не потакать ему, Сынмин упирается коленями в матрас и вращает бёдрами. Он тянется потрогать крепкие бицепсы Чана, жадно сжимает их в ладошках. Чан стонет, сгибает колени, а затем врезается в Сынмина, трахает его так сладко, удерживая большую часть его веса на себе самостоятельно. Если и есть что-то, из-за чего Сынмин готов раздвинуть ноги, так это сильные мужчины. Он стонет и сжимает внутри член Чана, хватается за его кудряшки и тянет. — Папочка, — он скулит, пронзительно и разбито, очень старательно. — Папочка, пожалуйста. — Блядь, — Чан жмурит глаза. — Господи Иисусе. Сынмин прячет улыбку. Он чувствует себя таким могущественным. Таким горячим и желанным, счастливым, что имеет такое сильное влияние на Чана. Счастливым, что он может так просто порадовать своего парня, воплотить его фантазии в жизнь, хоть это немного и смущает, но он справляется. Чан в восторге, это видно невооружённым взглядом, он плавится от каждого «папочка», растекается на простынях. Когда всё закончится, он обязательно смутится, Сынмин предвидит, он будет ныть и прятаться, избегать взгляда, но всё равно поцелует Сынмина на ночь и крепко обнимет. Пускай сейчас наслаждается этой маленькой ролью, даже если это Сынмин был тем, кто инициировал её. Воодушевленный такой бурной реакцией, Сынмин насаживается так глубоко, как только может, прижимает ладонь к нижней части своего живота и, опускаясь ниже, чувствует небольшую выпуклость. Ощущает, как всё натягивается каждый раз, когда он трахает себя на члене Чана. — Папочка так глубоко внутри меня, — он стонет и внезапно радуется бредовой мысли о том, что счастлив потому, что так усердно изучал английский. Чан впивается ногтями в его бёдра и откидывает голову назад на мягких подушках. — Чёрт, Сынмин. Малыыыш. — Такой большой, — он скулит, бёдра горят от напряжения, но это того стоит — то, какой он раскрытый для Чана в этой позе, то, как Чан помогает ему, толкаясь вверх. — Я хочу это, хочу кончить. Ты заставишь меня кончить? — он смотрит в глаза. — Папочка заставит меня кончить? Чан шипит сквозь зубы. Сынмин думает, что это несправедливо, что кто-то в этом мире может быть настолько горячим и соблазнительным. Если бы он только знал об этой фантазии Чана, он бы воспользовался ею в своих личных интересах намного раньше. Ладони Чана грубые, потому что он проводит много времени в спортзале (горячо), но он не забывает увлажнять их, когда Сынмин наносит крем для рук и выдавливает немного для Чана (мило). Он обхватывает член Сынмина, скользит вверх от основания к самой головке, вырывая из горла Сынмина смущающий высокий скулёж. Такое чувство, будто он впервые познает прелести секса, словно Чан впервые в жизни касается его члена. Каждое движение ладони толкает всё ближе к пропасти удовольствия. Они быстро приспосабливаются к новым движениям друг друга, входят в один ритм, Сынмин балансирует на груди Чана и трахает себя, насаживаясь на его толстый член, Чан дрочит ему. Он смотрит так пристально, приковывает своим взглядом, буквально порабощает, и Сынмин обожает это. Хуже всего то, что Сынмин думает, что Чан даже не догадывается, как горячо выглядит в такие моменты. Или, по крайней мере, не осознаёт в полной мере, какой эффект оказывает на своего парня. В любом случае этого тёмного, тяжёлого взгляда достаточно, чтобы щёки Сынмина горели алым. Но он не из тех, кто собирается разваливаться на кусочки в одиночку, он тоже умеет доводить Чана, поэтому он прикрывает глаза и стонет. — Близко… папочка, я так близко, чёрт. — Чёрт, — Чан отзывается эхом. Его рука ускоряется в своих движениях. Член пульсирует внутри Сынмина. — Малыш, кончи для меня. Пожалуйста, кончи для меня, хочу увидеть это, пожалуйста, дай мне почувствовать тебя, ты такой красивый. Такой идеальный… Сынмин склоняется ниже, пока они не соприкасаются лбами. Впивается ногтями в его крепкую грудь, потому что Чан заслуживает это за то, что не может замолчать и перестать говорить все эти глупости. Он собирается с силами, хватает Чана за челюсть, вынуждая смотреть себе в глаза и игнорируя то, как сжимаются собственные внутренности из-за этого взгляда. — Заставь меня кончить. Давай, папочка, пожалуйста, заставь меня кончить. Он не контролирует звуки, что вырываются из его рта, когда оргазм накрывает его с головой. Сынмин хнычет и скулит. Что совершенно нормально, Чан обожает слушать его. Свободной рукой он впивается в бедро Сынмина, намеренно оставляя синяки от крепкого захвата. Последние силы покидают конечности Сынмина, когда он изливается между их животами, оставляя его сдутым шариком на своём парне. То, как пальцы Чана аккуратно гладят его поясницу, медленно возвращает сознание Сынмина в реальность. Он тратит несколько секунд, чтобы отдышаться, прежде чем утыкается носом под ухо Чана и дышит во влажную шею. — Продолжай, — горячее дыхание скользит по коже. — Трахни меня, я тоже хочу почувствовать тебя. — Чан скулит и начинает толкаться, мешая боль от сверхстимуляции с удовольствием. — Папочка, кончи в меня, пожалуйста, ах… пожалуйста, я хочу, так сильно хочу, хочу почувствовать твою сперму в себе и как она стекает вниз, хочу, папочка…блядь…ох, черт… Говорить все эти вещи так унизительно, но спрятавшись в безопасном месте шеи Чана — проще и легче. Пост-оргазменная эйфория делает его свободнее в своем выражении. Всё это унижение стоит того, когда от каждого произнесённого слова, Чан дрожит, когда от каждого вздоха в его шею, у него закатываются глаза. Чан в востороге от происходящего, и Сынмину ничего не стоит переступить через себя. Пока Чан врезается в его растраханное, припухшее и слишком чувствительное отверстие, Сынмин приходит к выводу, что иногда можно и перебороть собственное смущение. И сейчас определённо именно тот момент. Чан наполняет его. Широкие ладони на заднице Сынмина тянут его вниз, насаживая как можно глубже на член, пока Чан кончает. Сынмин вытягивается словно кот, сжимает его член внутри себя и скользит поцелуями по влажной шее. Они остаются так, пока этого не становится слишком много, и Сынмину приходится пошевелиться, позволяя Чану выскользнуть из него, и вместе с этим движением, сперма стекает по его бёдрам. Чан скользит двумя пальцами по отверстию Сынмина, и тот расслабляет мышцы, позволяя Чану почувствовать, как хорошо он наполнил его. — Чёрт, — Чан смеётся задыхаясь. — Это безумие. Ты сумасшедший. Сынмин смеется вместе с ним, перекатываясь на бок и закидывая ногу на бедро Чана. — Это ты сумасшедший. Не могу поверить, что тебе нравится, когда тебя называют папочкой. Нет, на самом деле могу. Но не могу поверить, что ты никогда не говорил мне об этом. — Я не могу поверить, что ты назвал меня папочкой в самом деле! — Чан скулит. — Я думал, если заговорю об этом, то ты посмеешься надо мной или типа. Не знаю. Скажешь, что это стрёмно. Сынмин моргает в удивлении: — Кто научил тебя такому модному слову? — Я старше тебя буквально на три года. — В душе примерно на тридцать. К тому же, если я не считаю твои растрёпанные волосы по утрам стрёмными, то я ничего не считаю стрёмным. — Аааааав, но тебе нравятся мои волосы по утрам. — Чан широко улыбается. Бабочки атакуют каждый возможный орган Сынмина. Как унизительно. Он хватает Чана в удушающий захват и возится с его волосами. — Однажды, когда ты напился, ты сказал, что считаешь мою утреннюю прическу ооооочень милой и что тебе просто нравится дразнить меня из-за этого. Сынминни, ты считаешь своего хёна таким милым. Сынмин честно пытается придумать какую-нибудь колкость в ответ, но сейчас он чувствует себя слишком честным и открытым, поэтому из его уст вылетает: — Я бы не смеялся над тобой. Если бы ты спросил. Выражение Чана меняется в одно мгновение, понимая, что сейчас следует включить свой Серьезный Голос. — Хорошо. Прости меня. Наверное, я был слишком смущен этим. Мне казалось, что это не твоё. Я не хотел, чтобы тебе было неловко или типа того. Или чтобы ты делал это только ради меня, когда тебе самому это не нравится. Сынмин гладит его щёки, и Чан тыкается в раскрытую ладонь, словно щенок. Нежность переполняет его. — Если я не захочу что-то делать, то я тебе скажу об этом. Ты всегда можешь прийти ко мне с таким. Даже если думаешь, что мне не понравится. Тогда, по крайней мере, ты будешь знать наверняка. Чан дует губы и кивает. Он так аккуратно и нежно держит запястья Сынмина. — Хорошо, малыш. Спасибо. Я люблю тебя. Сынмин нежно целует его мягкие губы, и всего становится слишком много для него, чтобы справиться: — Я тоже люблю тебя, папочка.