The Monster Mash

Когда Дазай включал плохую пародию на Франкенштейна, предварительно пригласив себя в дом Чуи, его намерением было только вставлять невыносимые комментарии и производить еще более невыносимое впечатление, пока Чуя не взорвется. В конце концов, он нуждался в своей ежедневной дозе злобных проделок. И поначалу именно так это и происходило. — Я создам жизнь! — Дазай как попугай, хрипло и маниакально имитирует плохо одетого актера с экрана. Нелепо изображая привидение, он наклоняется к Чуе, пока не оказывается так близко, что обдает своим дыханием его лицо. — Ты размером с пинту, — продолжает Дазай, — это именно то, что мне нужно для создания карапуза для моего творения и его невесты! Сдайся и умри! Тебе не избежать своей судьбы. Чуя невпечатленно закатывает глаза. — Заканчивай с этим или я выкину тебя под дождь, — заявляет он. — Честно говоря, Дазай, тебе, блять, действительно нужно придумать что-нибудь новенькое. Дазай надувает губы, падая на колени Чуи как викторианская барышня, у которой обнаружилась слабость.  — Жестокий, очень жестокий Чуя. Ты знаешь, когда ты не смеешься над моими шутками — это ранит мои чувства, — в завершение он смахивает фальшивую слезу. Бесцеремонно спихнув его на твердый пол, Чуя хмуро смотрит на него сверху вниз, пока тот потирает новую шишку на голове.  — Может быть, я бы и посмеялся над ними, если бы они были не за мой счет! — рычит он, скрещивая руки на груди. — Я не дурак, знаю, что ты выбрал этот фильм только чтобы позлить меня. — Что ж, — бодро замечает Дазай, — похоже это сработало, а? — для большей убедительности он посылает Чуе ослепительную юношескую ухмылку. На этом тот, кажется, заканчивает его развлекать. Просто отмахивается и возвращается к просмотру фильма. Таким образом, первый этап его операции не увенчался успехом. Ничего страшного. Время перегруппировки и второй фазы плана. На мгновение его внимание возвращается к экрану. Фильм становится более кровавым — пародию на монстра Франкенштейна вскрывают на столе в пародии на лабораторию, обнажая внутренности. Его ребра удалены и Дазай может видеть бьющееся сердце. В общем, это абсолютно нелепо. Спецэффекты просто отстой. Он поворачивается, чтобы толкнуть Чую локтем, чувствуя себя достаточно великодушным, чтобы, возможно, даже рассмешить парня, однако замечает совсем незнакомое выражение лица. Чуя не улыбается. И даже не хмурится. Его рот приоткрыт, и он судорожно выдыхает, обхватив себя руками.  Мертвенно-бледное, с испариной лицо и нескрываемая дрожь немедленно приковывают к себе внимание Дазая. Он осознает, что является последним человеком, перед которым Чуя хотел бы выглядеть так, но, раз они все же оказались здесь, в голове у Чуи, должно быть, творится полный раздрай. Он неуверенно толкает его в плечо.  — Слизняк? — тихо спрашивает он, и, когда Чуя не реагирует, продолжая невидящим взглядом пялиться в стену, пробует снова. Что-то немного более мягкое. Что-то немного более личное. — Чуя? Снова никакой реакции. Дазай думает, что теперь он, возможно, знает, что происходит. Дазаю прекрасно знакомо состояние, в котором находится Чуя. Что ж. Жаль, очень жаль Чую, потому что это не проблема Дазая. У него самого никогда не было никого, кто бы мог утешить его во время приступов, и, посмотрите, с ним все в порядке. Он начинает вставать, чтобы уйти, и берет плащ Мори с кресла, стоящего рядом с диваном. Но едва слышный скулеж заставляет его остановиться. Коротко обернувшись, он бросает взгляд на лицо Чуи. Оно стало мокрым от слез. Это смотрится ужасно чужеродно. Кроме того тихого всхлипа, он больше не издает ни звука. Сидит в гробовой тишине, будто дать волю этим эмоциям — преступление. Может быть, для него, где бы он ни был, так оно и есть. Черт возьми. Дазай бросает пальто и решительно подходит к Чуе, опускаясь на колени. Что вообще можно сделать в подобной ситуации? Дазай не часто бывает сбит с толку и не способен действовать, но прямо сейчас он абсолютно не представляет, что делать. Это определенно позорно для него, но он найдет время подумать об этом позже. После нескольких мгновений раздумий, Дазай решает попробовать отвлечение. Несмотря на интеллект Чуи, его любимая тактика, похоже, заключается в том, чтобы пробивать себе дорогу через свои проблемы, и, похоже, до сих пор это у него неплохо получалось. Отведя руку назад, Дазай бесцеремонно бьет его по лицу. — Эй, шляпная вешалка! Приди в себя! — приказывает он. Он не знает, что ожидал увидеть. Ясность в глазах? Возможно, злобный взгляд, означающий, что Дазаю стоит приготовиться получить сдачи? Но ничего из этого не появляется. Вместо этого Чуя зажмурил глаза, скрючившись, чтобы защитить лицо. — Я... мне жаль, — выдавил из себя Чуя, останавливаясь, сбитый с толку. — Извините, пожалуйста, не возвращайте меня туда. Мне не нравится комната с ножами. Он звучит юно. Звучит как ребенок. Совсем как малыш. Как жертва. Чуя никогда не заговорит с ним снова после этого. Дазай знает Чую. Он точно знает, как вспыхнет его лицо, как крепко он сожмет кулаки, когда поймет, что Дазай стал свидетелем его... уязвимости. Дазай внезапно понимает, что не хочет здесь находиться. Уже не по тем же причинам, что раньше. Это посягательство. Посягательство на что-то личное для Чуи. И тот не знает об этом. Все, что он, вероятно, знает — кто-то собирается отвести его в "комнату с ножами". Дазай поднимает обе руки вверх в универсальном жесте капитуляции.  — Чуя, — мягко начинает он, или, по крайней мере, мягко для него, — ты сейчас в своей квартире. В две тысячи восемнадцатом году. Единственный человек с тобой сейчас — я. Дазай. Или, как ты больше предпочитаешь, скумбрия. Дазай делает паузу. —  Дыши — вдох, выдох, вдох, — он чувствует, как воздух скапливается в его легких, пока их не начинает жечь. — Ты врешь, — обвиняет он. — Дазай никогда бы меня не ударил. — Чуя выглядывает из-за того места, где он спрятал голову на коленях, но его глаза плотно закрыты. Дазай почувствовал странную боль в груди, не такую, как раньше. Дазай не извиняется. Это признак слабости. И особенно он не извиняется перед Чуей. — Мне жаль, — выпаливает он. — Мне не следовало этого делать. Но Дазай действительно ударил тебя. Открой глаза. Ты увидишь, что это я, — он смотрит на Чую чуть более серьезно, чем мог бы признаться в этом под запись. — Я не верю тебе, — сообщает ему Чуя. Дазай снова задерживает дыхание до жжения в легких.  — Хорошо, — рассуждает он, — единственный шанс проверить это — открыть глаза. Правда в любом случае не изменится, сделаешь ты это или нет. Не лучше ли убедиться? Не знаю на счет тебя, но я думаю, что жить в кошачьем городке Шредингера — плохая идея. Чуя издает небольшой смешок, такой незаметный, что он почти растворяется в гудении тишины. — Хорошо, — робко соглашается он. — Я открою их.  Медленно, очень медленно его карие глаза, всегда такие выразительные, становятся видны. Когда он мельком видит Дазая, они расширяются. А потом он делает то, чего даже Дазай не смог бы предсказать. Он бросается к нему и заключает его в объятия. — Чуя? — берет себя в руки Дазай через несколько мгновений, все еще недоверчиво моргая. — Ни слова, —  тихо говорит Чуя, а затем утыкается головой в его плечи. Дазай с сомнением смотрит на свои руки. Проверяет их, изучает, решает, что с ними делать. И больше не произносит ни слова. А затем обнимает Чую в ответ.