Погрешность пустоты

      Дело в том, что у Чуи нет ручки «Монблан», его тексты не написаны аккуратным почерком на бумаге цвета слоновой кости, а в живом общении ему едва удается подобрать в моменте хорошую метафору. Стоя на пороге с распечатками среди вычурных плетеных блокнотов, он рассчитывает оптимальный объем вина, который следует выпить для того, чтобы достичь того состояния, когда ему станет плевать и при этом он все еще будет крепко стоять на ногах, чтобы оправдать ожидания преподавателя, благодаря которому он здесь.         — Это уникальная возможность, Накахара, — сказал ему Мори Огай неделю назад, сидя за столом в своем кабинете, когда солнце за окном было приблизительно на том же уровне, что и сейчас.       Студент пока что только учится контролировать дергающийся глаз при каждом разе, когда его преподаватель сметает любую субординацию, и забирает из его рук свое последнее эссе, наверняка зная, что там будут пометки с вопросами и предложениями. Именно поэтому он не отрывает взгляда от мужчины перед собой. У него контрастно белая кожа и иссиня-черный, как у ворона в детских раскрасках, оттенок волос, странная привычка складывать обе руки под подбородком и хитро улыбаться. У него всегда заранее есть план, а у всех, кто в нем замешан, никогда нет возможности отказаться.       Все написанное Чуя считает дурачеством. Смеха ради, поиграть с формами и стилями написания, поднять минерал, который можно обтесать в драгоценный камень, но небрежно выбросить через плечо. Так он всегда писал.       Место, куда он собирается это принести, люди, которые будут это слушать – все это на уровень, нет, на несколько уровней выше.       — Но о чем мне писать?       Мужчина выдыхает тихий смех между своих сложенных пальцев и поворачивает свое лицо к золотому закату.       — Сотри из своей памяти этот вопрос и никогда не пытайся даже шепотом его произнести. Это не совет, это негласный кодекс.       Каблуки его ботинок звонко отстукивают от дубового пола, пока не заглушаются вышитым ковром, когда Накахара проходит с замиранием сердца мимо авторов, которым он так пытался подражать несколько лет назад. Он не пытается найти своего преподавателя среди толпы, отдавая предпочтение сухому вину в бокале. Оно терпкое и слишком кислое, обжигающее горло – скорее всего Италия или Испания.       Чуя пробегается глазами по написанному и улыбается предположению, что винное пятно, растворившее половину подобранных им слов, сделало бы этот текст намного лучше. Еще одна вещь о Чуе Накахаре, которую стоит знать – он не искусный оратор. Он только учится обнажать свою душу на бумаге, но совсем не умеет вслух.       — Я слышал, что Фитцджеральд собирался уехать на месяц в Штаты. По крайней мере, очень на это надеюсь, потому что я устал слушать его.       К столу подходят два мужчины, студент делает шаг ближе к окну, чтобы не мешать, но и оставаться на расстоянии, которое позволит услышать продолжение диалога. Темноволосый низкий мужчина с руками в карманах брюк, в котором Чуя сразу же узнал Эдогаву Рампо, склоняется над столом, детально рассматривая каждую закуску.       — Его приятно слушать, он красиво пишет, — пожимает плечами светловолосый мужчина, поправляя очки. Он достает из кармана небольшой блокнот и шуршит исписанными страницами.       — Да, но… — Рампо замирает над тарелкой с сыром и виноградом дольше, чем над предыдущими, но разочарованно делает шаг дальше, продолжая свою мысль: — Он тратит свой талант впустую. Эти однообразные романы о ветреных магнатах, которые он полирует красивым слогом, больше не впечатляют.       — Очень жаль это слышать.       Френсис говорит это с улыбкой, как бы между делом, более заинтересованный в том, чтобы дотянуться рукой прямо над плечом Эдогавы к бутылке белого вина. Свободной рукой он пожимает предложенную Куникидой Доппо ладонь и отвечает на приветственный кивок.       — Я не буду извиняться. Похвала настолько заслепила тебя, что ты не хочешь слушать конструктивную критику, потому что, очевидно, засунул свою голову в за-       — Он голоден, не слушай его, — перебивает Куникида.       Фитцджеральд улыбается, внимательно изучая этикетку, словно взвешивая достойно ли это вино оказаться в его стакане. Зеленое стекло красиво смотрелось в его руках на фоне кремового костюма.       — Куникида, Вы не видели Озаки Кое? Сегодня удивительно мало поэтов, я боюсь, что мы утомим своей посредственной прозой Эдогаву.       Белое вино заполняет дно бокала, который мужчина по-аристократически держит за ножку, раскачивая, прежде чем сделать первый глоток. Доппо едва успевает осмотреть зал, как к их компании присоединяется молодая женщина. Оттенок ее короткостриженых, гладких волос чем-то напоминал тот, который был у преподавателя Чуи. Среди глубокой синевы переливалась золотом бабочка.       — Ее сегодня не будет, — объявляет Акико. — Сейчас она проводит очень много времени с какой-то четырнадцатилетней девочкой, своей новой ученицей. Считает, что у нее большой потенциал.       — В любом случае, одного поэта мы нашли, — Френсис торжественно поднимает бокал.       — Сегодня я в качестве слушателя, — вежливо улыбается Есано, теребя подворотник своей белой рубашки.       Чуе сложно сказать было ли в помещении действительно настолько жарко или это его собственное тело разгорячено из-за выпитого, но он копирует действие женщины.       — Очень досадно, — вздыхает Фитцджеральд. — Но, может быть, сегодня мы, наконец, увидим новые лица и услышим новую душу.       — К чему здесь лица? — раздраженно выдыхает Рампо, даже не оборачиваясь к своему собеседнику. — Мы не в модельном агентстве.       — Безобразный человек никогда не напишет достойную книгу.       — Но ты же считаешь, что написал.       — Я слышал, что Мори Огай зарекомендовал своего студента и его пригласили сегодня выступить, — Куникида переводит тему прежде, чем эта перепалка выйдет за грань абсурда. Он переводит свой взгляд, стекла очков отсвечивают. — И он среди нас, верно?       Бездушные напечатанные буквы кажутся более объемными под пальцами, когда закрываешь глаза.       — Акценты! — когда-то сказал ему Мори.       Если бы пришлось сравнивать темперамент этого мужчины со всеми возможными видами водоемов, это определенно было бы озеро: спокойное, никуда не бежавшее, созидающее. В тот день он был похож на тренера, который хотел отыграться и выпустить на поле своего нового подающего надежды игрока. Огай продолжал говорить немного фанатично, его тонкие руки парили в воздухе, словно он дирижировал оркестр, а взгляд, – у Чуи пробегали от него мурашки, когда приходилось с ним стыкаться, – был очень близок к безумному.       — Ты можешь написать полную ерунду, иметь скудный словарный запас, но, — мужчина застыл на месте, поднимая указательный палец вверх. — Если ты знаешь, где делать паузы, наперед подберешь подходящий темп и будешь говорить вдохновленно, с надломом – ничья душа не будет глуха.       — Мори-сан, когда-то я умру и не смогу спасать свои тексты акцентами. Это будут немые буквы на бумаге.       — Я рад, что ты это понимаешь, — преподаватель сложил руки за спиной и с легкой улыбкой подошел к большому окну в своем кабинете.       Больше всего Чуе запомнилось, как закатное солнце стекало по его ресницах на щеки.       Накахара осматривает свою сегодняшнюю аудиторию – писателей, из-за которых он задыхался в волнах зависти. И все они сегодня слушают его. Он прикрывает глаза, опуская лицо и закусывая улыбку.              — «Я целуюсь с открытыми глазами, огни фонарей и неоновых вывесок пляшут вокруг меня и укачивают. Губы напротив – сухие и холодные».              Тон студента вдохновленный, словно он революционер, взывающий к политическому перевороту. Он поднимает глаза, сжимает переносицу пальцами и тихо смеется:              — «Я дрожу, — драматическая пауза. — Наше дыхание идентичное: с примесью «Блэк Рашн» и терпкого красного вина. После десяти вечера сила тяготения забывается, существует лишь одолженный черный тренч, взывающий к земле. Он ничем не пахнет, у его владельца нет запаха; рукава доходят до костяшек, в них задувает ветер.       Когда сигарета дотлевает до фильтра и обжигает пальцы, я прихожу в себя, отстраняясь с глупой улыбкой, обращенной к звездам. Казалось, сама Луна отказалась наблюдать за моим падением.       Нам приносят новые, наполненные бокалы. Я не уверен, что хочу пить дальше, но их наличие на столе успокаивает и обволакивает обманчивым чувством защищенности.       — Останови меня, если я зайду слишком далеко, — шепот и поцелуй за ухом, вниз по шее».              Чуя поднимает взгляд и запоминает цвет глаз каждого, смешивая все это в одно грязно-голубое пятно.              — «Он остановится, если я попрошу, но эта просьба изначально имела обманчивый оттенок.       — Я остановлю.       Ситуация искусственная и ложная. Но пальцы – длинные и горячие – за поясом моих брюк, пробуждают тремор.       Звон в ушах.       Я стону. Толчки кажутся бесконечными. Грубые, неприятные, но вызывающие какое-то мазохистское удовольствие от принадлежности чему-то дальше собственного «я».       Звезды сыплются мне прямо за веки.       — Поедешь со мной?       Отказать кажется чем-то неправильным.       — Пожалуйста, — сбивчиво шепчу я, не уверенный в том, о чем умоляю.       Пожалуйста, отрави мое сознание никотином и вином больше, чем ты сделал уже до этого?       Пожалуйста, забери меня к себе и заставь поверить, что это и мой дом тоже?       Нет.       Пожалуйста, разрушь меня этой ночью и собери с этих кусочков нового человека, более достойного».              Дело в том, что у Чуи все еще нет «Монблана» и его рукописи задыхаются в ящике письменного стола, но он далеко не робкий. Даже если его слушателями были люди, благодаря которым он создавал себя столько лет. Поэтому он немного по-щегольски прячет одну руку в карман брюк, а другой небрежно придерживает написанное, намечая путь к вину.       — Это пошло, — слышит он, проходя мимо толпы.       — Я бы сказала: дерзко, — женский голос утихает, словно пережевывает это слово как жвачку. — Это свежо.       Даже если студент краем уха услышал шквал критики или встречал откровенную скуку на чужих лицах, он прикрывался словами Кое Озаки, как ребенок, прячущийся от грозы под теплым пледом с закрытыми ушами.       Следующее, что отпечаталось в памяти Чуи – копна каштановых волос, зеленый изумруд на белой рубашке и голос, напоминающий корицу в глинтвейне.              — «Моя печаль одета в черное приталенное пальто и каблуки. Тонкая фигура, что нависает надо мной и выдыхает сигаретный дым с улыбкой прямо мне в лицо. Она закрывает собой солнце, поэтому кажется, будто теперь она обречена выполнять роль света и тепла, но пальцы ее всегда холодные. А в груди жжет. Всегда жжет.       Я еще не видел ни одной женщины, которая бы перекрывала синяки под своими глазами пятнами от туши. В ее зрачках плещется море, а на нем штиль. В ранее синей, холодной, но прозрачной воде видно мутные, зеленые примеси, которые остались после тысячи рядовых людей, которые когда-то в ней побывали. А еще море не умирает от безжалостных сквозных обстрелов. В этом они похожи. Ее скорее погубит очередная бутылка рома в постель вместо завтрака, который, за обычаями ее смятых простыней, начинается не раньше двенадцати часов.       За пачку сигарет и чужую, уже стертую зажигалку цепляется белая атласная лента, которой еще вчера вечером, когда она уходила, были обвиты ее угольные волосы. Всю свою невинность она наплевательски комкает и прячет обратно в карман, на дне которого смешались разные сорта табака. Ее крушение рикошетит самыми острыми осколками мне в ребра, а я мысленно делаю пометку купить ей тот чёртов портсигар».              — Если раньше он считал, что читать написанное слишком интимно и делился только с ней, то сейчас показательно устраивает литературные вечера и декламирует свои чувствам всем желающим послушать. Сначала, чтобы дать ей метафорическую пощечину, все следующие разы – чтобы убедить самого себя, что он пишет не про нее.       Она не любит никакого насилия, о чем всегда говорила, поэтому сразу же после этого исчезла, а он через сцепленные от злобы и обиды зубы все равно искал и ее и все равно находил – с красновато-синими кольцами по телу, которые естественно остаются после небрежных поцелуев ночных незнакомцев.       Ее ходьба стала смешной, словно даже давно полюбившиеся каблуки ее предали. Постоянно падала, больше никогда не ухаживала за пальто, ее хребет напоминал закрытую дугу.       — Мы не знаем, он пишет для нее или о ней, но это все еще безусловно она.