Сказка о потерянном

Некоторое время Геральт мокнет под проливным дождем, хмуро глядя на доску объявлений, прежде чем все-таки срывает приколоченный к ней заказ.  Никакого доверия заказ не вызывает. Только спятившему придет в голову брать настолько дорогую бумагу, чтобы потом оставить ее на прогнивших досках.  Приходится приложить немало усилий, чтобы продраться к сути, потому что написано все ужасно сложным языком и не менее ужасно вычурным почерком. Повезло еще, что заказчик сумел удержать себя в руках и не изложил все в стихах и загадках. Хотя человеку с таким-то почерком явно уже поздно в чем-то себя ограничивать. Геральт улавливает от бумаги тонкий аромат духов, и, возможно, в иной ситуации он бы даже думать не стал о подобной работе, но кошелек его слишком прохудился за последнюю пару месяцев. Он прячет объявление в нагрудный карман, пока оно окончательно не вымокло, потеряв всю свою нелепую претенциозность, и направляется к корчме.  *** В полутемном помещении нет ни единого человека, который хотя бы отдаленно мог сойти за его заказчика. Компания пьяных городских, кузнец с женой, древний старик да трое торговцев. Геральт ловит на себе пару неприветливых взглядов, но никто из присутствующих не успел достаточно нажраться и разозлиться, и это хорошо. Неделя и без того выдалась довольно скверная, чтобы сейчас нарываться на драку. — Пива принести? — К нему подходит рыжеволосая девчонка, и говорит она с ним даже вполне приветливо. — Или чего покрепче? — Пива. Девушка уходит, и Геральт еще раз осматривает просторный зал. Дверь тихо скрипит, впуская в помещение новых посетителей, однако и среди них он не видит никого, кто мог бы оказаться его заказчиком. Двое местных рабочих, судя по запаху. Ему не хватит денег остановиться в этом заведении, последние пара десятков оренов откроют ему двери разве что корчмы вниз по улице, которая больше смахивает на притон и имеет такую же скверную репутацию, как и он сам. Он мог бы заночевать где-то в предместьях города, но на улице все никак не распогодится, и ему совсем не хочется всю ночь мокнуть под дождем. — Здесь не останавливался Юлиан Панкрац? — спрашивает он у девушки, когда она возвращается к нему, вполне готовый, что та в ответ рассмеется и скажет, что вся эта история с заказом попросту неудачная шутка и он уже не первый, кого провели. К его удивлению, девушка указывает на стол в самом дальнем углу зала, поближе к камину, где сидит старик, которого Геральт приметил, как только зашел в корчму. — Вот там милсдарь Панкрац. Ежели у вас к нему дело, говорите поживее, а то тут скоро будет шумно. Геральт кивает.  На вид милсдарю Панкрацу уже столько лет, что отправляться с таким в путешествие, о котором он прочел в заказе — это риск потерять заказчика в пути, и вовсе не по милости какого-нибудь лесного чудовища.  Геральт тяжело вздыхает. Это к тому же совсем не ведьмачья работа. Но пока обстоятельства с заработком складываются настолько плохо, что придется хотя бы попробовать с ним поговорить. Он подходит к Панкрацу неторопливо, старается ступать так, чтобы не напугать старика одним своим видом. Вполне вероятно, тот вовсе не ждал, что на его объявление откликнется ведьмак. Может, ему виделась компания из пары добрых головорезов, которые пообещали бы ему, что путешествие пройдет наилучшим образом, и, скорее всего, прервали бы его жизнь в какой-нибудь сточной канаве. Немного, правда, отъехав от города. Старик подслеповато щурится и пишет что-то в небольшом блокноте, но, заслышав шаги Геральта, поднимает голову и на мгновение в глазах его мелькает совершенно искренний восторг. Геральт, впрочем, с самого начала и не ожидал, что их разговор будет развиваться в каком-то адекватном русле. Восторг при виде ведьмака испытывают либо сумасшедшие, либо люди, пытающиеся заманить его в ловушку. А на ловушку все это как-то совсем уж не тянет. Он достает объявление из нагрудного кармана и протягивает старику, надеясь, что бумага все скажет сама за себя и тот поймет, зачем Геральт к нему явился.  — Вы по моему объявлению? — старик улыбается, и по крайней мере, насколько бы он сам ни был сумасшедшим, улыбка у него обаятельная. — Вы же ведьмак, я верно понимаю? Даже представить себе не мог, что судьба будет настолько ко мне благосклонна! Садитесь, знаете же, как говорят, в ногах правды нет. Геральт молча занимает место напротив него. Он чувствует тепло огня, оказавшись так близко к камину, и надеется, что сможет немного согреться в своей промокшей одежде, пока они разговаривают. — Вы, полагаю, думаете, что я совсем спятивший, раз хочу отправиться в такое путешествие. Одна из вот этих дурацких историй? Смею вас заверить, вы совершенно правы. Геральт тихо хмыкает. По крайней мере Панкрацу не чужда самоирония, значит, все не так уж безнадежно. — Поговорим о награде, — тихо произносит он и складывает руки на груди. Мотивы старика его совсем не интересуют, и слушать душещипательную историю всей его жизни он не намерен. — В объявлении сказано, она будет щедрой. — Об этом вы можете не беспокоиться! — Где-то за стенами корчмы раздается пьяный гомон, и на мгновение его собеседник прерывается, дожидаясь относительной тишины, как будто у него нет ни сил, ни желания перекрикивать толпу. — Предоплата сейчас, остальную сумму вы получите из банка Вивальди. Все бумаги у меня на руках, мы можем сходить в банк, и вы во всем лично убедитесь. Он вновь прерывается, закашлявшись, вытирает рот платком и, поймав на себе взгляд Геральта, смотрит на того выжидающе. — Если я соглашусь, то сделаю это только за деньги. — Не волнуйтесь. Я обещаю вам, вы получите всю сумму при любом исходе нашего предприятия. Надеюсь, такое мое предложение покажется вам достаточно заманчивым. Как вы смотрите на семьдесят оренов в день? Я оплачу вам каждый день в пути. Геральт, готовившийся торговаться, пытается не выказать слишком уж явного удивления. Хорошо, если старик правда осознает, что дело может приобрести скверный оборот. Тот, видимо, по-своему трактует молчание Геральта. — Я знаю, вы, наверняка, сейчас думаете, что это не работа для ведьмака. — Он придвигается поближе. — Послушайте, вам же в любом случае нужно будет выйти на большак. И в пути вы сможете выполнять заказы. Я буду только рад такому развитию событий, нет ничего лучше хорошей истории. — Старик кидает быстрый взгляд на блокнот, лежащий у его правой руки. — И еще больше я буду рад вашим рассказам. — Рассказывать я ничего не буду. — Вы же Геральт из Ривии, я прав? — Его собеседник, судя по всему, решает последнее замечание Геральта попросту игнорировать. — Я слышал о беловолосом ведьмаке. А я… зовите меня Юлианом. Геральт пожимает протянутую руку, и хотя бы может убедиться, что у старика вполне крепкое рукопожатие. — Куда нужно попасть? Старик смотрит на него, на мгновение его губы трогает улыбка. — Вижу, не любите вы пустые разговоры, сразу к делу, да? Я хотел бы попасть на побережье, я покажу точное место на карте. Не очень точной карте, но это же вас не сильно смутит? Не так далеко отсюда, чтобы не совсем напугать вас расстоянием. Геральт кивает, раздумывая, что бы обо всем этом сказал Весемир. Впрочем, его жизненный путь в любом случае не радует наставника уже довольно давно. К ним подходит рыжеволосая девушка. — Принеси еще вишневой настойки, — просит старик и кивает на Геральта. — И еще пива милсдарю ведьмаку. Должны же мы выпить за удачное знакомство. — Панкрац смотрит на него, постукивает себя пальцем по губам и качает головой. — Конечно, я полагаю, вы можете искусственно удлинить наше путешествие. Вот только вы совсем не похожи на человека, который будет так делать. Уверен, вы с любым делом такого рода стараетесь разобраться поскорее. Да и я, честно говоря, не буду сильно против. Пока все это будет достаточно интересным. — Когда нужно отправляться? — Да хоть завтра! Здесь меня, право слово, уже давно совсем ничего не держит. Геральт кивает. Может быть, для каждого из них это не самая плохая возможность сбежать от того, от чего ни один из них на самом деле сбежать не может.  Он с неудовольствием замечает, как на середину зала неторопливо выходит молодой парень в яркой одежде, и вспоминает слова рыжеволосой девчонки о том, что совсем скоро тут будет шумно. Стоило насторожиться еще тогда. — Нынешним вечером здесь выступает бард, — доверительно сообщает ему его собеседник. — Я хотел послушать. Вы составите мне компанию? Геральт мотает головой. — Нужно все подготовить, если хотите выезжать завтра. — Поверьте мне, хочу, потому что у меня не так уж много времени. Не любите музыку? Геральт ничего не отвечает. Кивает девчонке, когда та приносит ему кружку с пивом, выпивает залпом и поднимается из-за стола. — Встретимся завтра здесь же на рассвете, если вы не передумаете. — Старик подмигивает Геральту и поворачивается к барду.  *** Геральт проводит вечер, изучая свои скудные запасы, но остается ими удовлетворен. Эликсиров и масел у него хватит, чтобы несколько раз выйти на охоту, при условии, что все пойдет по плану, к тому же в ближайшее время он собирается избегать опасных трактов. А провизию всегда можно добыть в дороге. налаживается, и он проводит ночь в старом амбаре в предместьях города, куда его пускает усталый пожилой кмет, уверенный, что присутствие ведьмака убережет его от иной чертовщины.  Спит он плохо, просыпается посреди ночи и просто мается до рассвета. Утром он подходит к корчме, как они и договаривались. Старик — Юлиан — уже с нетерпением ждет его на улице, а это значит, что за целую ночь никто из них так и не передумал, что не говорит ничего хорошего о них обоих. Геральт обводит его оценивающим взглядом. Все не так уж плохо, у него есть удобные сапоги и неброская добротная одежда, как будто о дальних путешествиях он знает не понаслышке.  Беспокойство вызывает кожаный футляр, висящий у него за спиной. Слишком уж явно в нем угадываются очертания музыкального инструмента. Какой-нибудь мандолины или чего похуже. — Доброго утра, Геральт. Хорошо, что ты все-таки не передумал. — Юлиан замечает его взгляд, устремленный ему за спину, и широко улыбается: — Сдается мне, ты не ожидал, что я и сам музыкант, а я не просто так тебя вчера спрашивал про музыку. Не из праздного интереса, знаешь ли. Впрочем… — Он пару мгновений смотрит на свои руки. — Не о чем тебе особо переживать. Много докучать тебе я не буду, просто не хочу совсем уж терять сноровку. Надо решить все формальные вопросы, чтобы можно было наконец отправляться. Ты не представляешь, насколько сложно сейчас найти хорошего спутника, я уже был на грани отчаяния, когда ты наконец появился. Это определенно судьба! Геральт качает головой. С судьбой он как раз предпочел бы не иметь ничего общего. — Ты понимаешь, что это путешествие может продлиться до Бэллетейна? — Не будем сильно торопиться, чтобы и тебе, и мне было спокойно. Туда и обратно, дорогой мой Геральт, ничего сложного.  *** По всему выходит, что старик все-таки не пытается его как-то надуть.  В банке Вивальди их встречают как дорогих гостей и почти сразу отводят на второй этаж к краснолюду с самой пышной и ухоженной бородой, которую Геральту доводилось видеть. И даже проходить тьму бюрократических процедур им не приходится. — Милсдарь Панкрац попросил выдать вам восемьсот оренов авансом. И еще вот это. — Краснолюд протягивает Геральту документ на очередном куске безумно дорогой бумаги. — До вашего возвращения мы будем хранить оставшуюся сумму. И выдадим ее, когда вы снова будете у нас. Если только вы не чиновник или наркоторговец, вот это бы все немного усложнило. — Я ведьмак, — произносит Геральт и ловит взгляд Юлиана, которого явно забавляет, что чиновников и наркоторговцев в банке считают в равной степени проблемными. — Я решил, что этого пока будет достаточно, потому что с большими деньгами опасно путешествовать, — говорит Юлиан. — Но теперь подумал, что это глупо. Ты же все-таки ведьмак, а люд твердит, что на тракте и нет никого опаснее. Может быть, нужна сумма крупнее? — Не надо. — Геральт качает головой. — Восьми сотен вполне хватит. — Он поднимает голову от документа, сулящего ему несметные богатства, которые он получит от виконта Леттенхофа, и вопросительно смотрит на Юлиана. — Значит, ты виконт?  — Нет. — Тот качает головой , в свою очередь обращается к краснолюду: — Уже граф. — В голосе его на мгновение сквозит небольшое замешательство. — Это нужно было поправить. Краснолюд виновато разводит руками. — Наша оплошность, милсдарь Панкрац. Мы все тотчас переделаем! *** — Как здорово! Еще только начало дня, а мы уже со всеми делами разобрались, — произносит Юлиан с таким восторгом, как будто подобный трюк удается ему впервые в жизни. — Удивительно, как рано просыпаются старики.  Геральт в ответ только хмыкает. С его точки зрения, весь фокус в знатном происхождении и огромной сумме на счету, а не в том, когда встанешь. — Находишь это смешным? Наверняка ты сейчас думаешь, что вообще-то ты старше меня… — Так и есть. — Ведьмакам вообще нужен сон? О вас разные слухи ходят. Некоторое время они бредут в молчании, и наконец Юлиан вздыхает, поняв, что не дождется от Геральта ни ответа, ни хотя бы уточняющего вопроса, какие там слухи ходят про ведьмаков. — Поговаривают, что вы можете и совсем не спать, достаточно просто помедитировать несколько часов. А в одном научном трактате я читал, что вы можете спать только стоя… — В антинаучном. — И еще, что вы как-то умудряетесь спать с открытыми глазами. Геральт открытыми глазами пытается донести до своего спутника, что терпеть подобные разговоры он не намерен, и почтенный возраст тому ничем не поможет.  — Ты ведь понимаешь, что проще всего убить тебя и вернуться за деньгами через некоторое время? — спрашивает он, потому что ему нужно понять, насколько старик спятивший.  И что бы сказал Весемир, узнав, что он теперь хранит деньги в банке? Что вообще творится в мире, если ведьмаки хранят деньги в банках? И, как точно заметил бы Ламберт, речь идет не о банках для кишок и ногтей. — Конечно. — Юлиан беззаботно пожимает плечами. — Просто ты совсем не похож на человека… ведьмака, который так поступит. *** Они забирают лошадей из конюшни при корчме. Приходится разъяснить Плотве, что им предстоит долгое и ужасно нудное путешествие. Полное старческого ворчания. По крайней мере, таким его для них видит Геральт. Он практически уверен, что, узнав о его планах, его спутник был бы в крайнем возмущении, поэтому решает озвучить их только для лошади. — Так что… — Юлиан пытается удобнее устроиться в седле. Искусным наездником он не выглядит, и со стороны кажется, что тут дело не только в возрасте. — Расскажешь что-нибудь из своих ведьмачьих историй? — Я нанимался сопроводить тебя до места, а не в светские компаньонки. Для веселых разговоров тебе придется нанимать больше людей. — Тут ты, безусловно, прав, но у меня почему-то складывается такое впечатление, что ты будешь против. — Юлиан разводит руками, и Геральт взглядом дает понять, что ему бы пореже отпускать поводья. — Но неужели тебе самому не интересно похвастаться своими подвигами? Я бы всем направо и налево рассказывал. И я ни за что не поверю, что тебя никто о них не расспрашивает. — Девки иногда расспрашивают про шрамы. — Это и неудивительно! — сообщает ему Юлиан, которого сравнение его интереса со шлюшьим, кажется, нисколько и не задевает.  Их первый день в пути выходит практически сносным.  Им везет с погодой, солнце пригревает, но не раскаляет воздух. Дорога не размыта дождями, как часто бывает на весеннем тракте.  Геральт успевает узнать, как Юлиан учился в Оксенфурте, и какое чудесное это было время, как увлекся музыкой и поэзией еще в раннем детстве, как сочинил первые баллады и сам когда-то отправился путешествовать по Континенту, как ему страшно не хватало в этом деле ведьмака, и как ему завидно повезло, что Геральт в его жизни все-таки нашелся, хоть и произошло это позже, чем он рассчитывал, но, конечно, в этом нет ни вины самого Геральта, ни его собственной. Первое время Геральт искренне опасается, что путешествие превратиться для него в пытку. Терпеть бесконечные разговоры, когда привык проводить время на Пути в компании лошади или зимовать в окружении товарищей, имеющих столь же высокую потребность в общении, то еще испытание. С другой стороны, у Юлиана приятный голос, рассказывает он интересно, пусть иногда и излишне претенциозно. Его разговор вообще забавно мешает в себе деревенский говор, которого он явно правда нахватался на Пути, с выражениями, которые он почерпнул из своих научных трактатов о том, что ведьмаки спят с открытыми глазами. И еще он быстро устает болтать, что тоже все упрощает. — Так мы сегодня будем ночевать под крышей или где-то тут, в лесу? — До Вырвы успеем добраться.  Юлиан удовлетворенно кивает.  Еще Геральта немало беспокоит, что Юлиан явно не совсем из тех поэтов, которые могут часами наблюдать зарево заката и этим наслаждаться. Окружающая природа как будто вообще отвлечь его может очень ненадолго.  — Видимо, баллады ты сочиняешь не про лютики-цветочки? — осторожно спрашивает он, надеясь, что Юлиан уловит в этом вопросе отсутствие сильной заинтересованности. Старик тут же качает головой: — О нет, это же скучно. Кому понравится про такое слушать? — Ну вот на побережье же ты хочешь попасть. — Наслаждаться теплым морским воздухом — это все-таки другое, представь себе. К тому же, я надеюсь, что в пути ты успеешь найти какой-нибудь интересный заказ, и я стану свидетелем работы ведьмака. — В этом году с заказами сложно, не рассчитывай особо. И участвовать ты в этом не будешь. *** Проблемы начинаются, когда на закате они наконец приезжают в деревню.  Корчмарь одаривает Геральта хмурым взглядом и сообщает, что у них осталась одна свободная комната, которую может занять его спутник, а принять ведьмака у них ну никак не получится. Очень неизящная попытка избежать проблем. Геральт только пожимает плечами. Он привык к подобного рода теплому приему. А вот Юлиана такое развитие событий совершенно не устраивает, и он явно не видит причин об этом не сообщить. — Мы можем занять одну комнату, — произносит он, в упор глядя на корчмаря, как будто действительно не понимает, в чем именно заключается проблема. — Боюсь, так не выйдет. — Тот в ответ нехорошо улыбается, чем вызывает у Юлиана приступ негодования. — Знаете что, любезный сударь, не пойти ли вам на хер с таким отношением? Вы так поступать не можете. — Могу, — мрачно произносит корчмарь, и краем глаза Геральт замечает, как небольшая группа кметов уже поднимается из-за стола и направляется в их сторону. Он слишком хорошо знает, чем заканчиваются подобные истории. Кметов возглавляет грузный детина, который наверняка считает, что его немалый рост и их общее численное преимущество в драке будут козырем. Приходится положить руку на плечо Юлиана и слегка стиснуть. Старик выглядит так, словно готов в любую секунду первым кинуться в бой. — Это не проблема, — тихо, но настойчиво произносит Геральт. — Встретимся здесь же на рассвете. Или в полдень, если тебе нужно подольше отдохнуть. Юлиан кидает на него полный негодования взгляд, как будто от Геральта он такого предательства точно не ожидал, снова смотрит на корчмаря и мотает головой: — Я тогда тоже тут оставаться не намерен. — Юлиан… — Мы отсюда уходим! Сейчас же. *** Они оба оказываются на улице, и Юлиан отправляется к лошадям так стремительно, как будто точно знает, где собирается заночевать. Геральту остается только сложить руки на груди и попытаться донести до него, что есть ситуации, в которых нельзя пренебрегать крышей над головой и какой-никакой постелью. — Это было очень неразумно. Он, впрочем, уверен, что Юлиан во всем убедится на собственном горьком опыте уже следующим утром. Или ночью, в зависимости от того, насколько успеет испортиться погода. Его спутник только сердито машет рукой: — Предлагаешь мне провести время в той вот сомнительной дыре? — Они тебя не тронут. — Не стоит за меня волноваться, спать под открытым небом мне не впервой.  — Спи в тепле, пока можешь. Они сердито смотрят друг на друга пару мгновений, каждый — убежденный в своей правоте. Юлиан тихо кашляет, как будто только лишний раз подтверждая слова Геральта.  — От ночи на улице мне ничего не сделается, могу тебя заверить. Говорит он это капризным тоном, который совершенно не вяжется с его почтенным возрастом. Или наоборот как раз слишком уж хорошо вяжется, и Геральту стоило подумать, насколько упрямыми могут быть старики, до того, как он на все это согласился. Пару минут они бредут молча, пока Юлиан не прерывает ночную тишину: — Боги, Геральт, мне жаль. Жаль, что здешние жители живут в подобных предрассудках. Это ужасно несправедливо. И обычно я… умею договариваться, но почему-то сегодня такая злость взяла. — Они хотят жить в безопасности. — Которую ведьмаки им и обеспечивают. Геральт слегка мотает головой. Он не понимает, о чем тут спорить. — Но только в беспокойное время. — Мне бы очень хотелось, чтобы это можно было как-то поправить. Геральт ничего не говорит в ответ.  *** У Юлиана есть добротный спальный мешок, а значит, весенняя ночь не должна стать слишком уж сложным испытанием. Геральт разводит костер. Ветки мгновенно занимаются от игни. Он ловит на себе взгляд Юлиана и только хмурится, направляясь к дорожной сумке. Когда долго путешествуешь в одиночестве, определенные действия становятся рутиной, о которой просто не задумываешься. Ему бы не хотелось, чтобы на него так вот пялились каждый раз, когда он делает что-то, кажущееся его спутнику необычным. И он надеется, что тому хватит ума это понять. Они ужинают в блаженной тишине, потому что Юлиан устал и ему нужно поразмыслить о событиях минувшего дня, и Геральт не собирается ему мешать.  — Ты не будешь против, если я немного поиграю? — спрашивает он у Геральта и тянется к кожаному чехлу. — Правда, скорее всего, моя игра не придется тебе по вкусу. Геральт пожимает плечами. Против музыки в лесной тишине он ничего не имеет, просто он пока не уверен, что Юлиану нужно об этом знать. Возможно, музыка поможет ему отвлечься от других мыслей. Его инстинкты молчат, они разбили лагерь близ тракта и деревни, тут не будут рыскать лесные твари, так что Юлиан может поиграть, если уж ему так хочется.  В кожаном чехле ожидаемо обнаруживается лютня, и, на непрофессиональный взгляд Геральта, инструмент весьма хороший и довольно дорогой. Играет Юлиан неплохо, не хуже и не лучше бардов, которых Геральту довелось слушать. Сам он, впрочем, своей игрой явно остается недоволен. Часто прерывается, бранится сквозь зубы, раз за разом начинает сначала. И это раздражает. — Моя старая лютня… прискорбно закончила свои дни, — произносит старик через некоторое время, как будто оправдываясь. — К этой никак не привыкну. Да и пальцы у меня уже не такие ловкие, как были раньше.  Геральт только пожимает плечами. С его точки зрения, нет смысла корить человека за то, что он не очень хорошо играет на лютне. Почему-то вся эта ситуация кажется какой-то ужасно тоскливой, и он кивает Юлиану, давая понять, что собирается ложиться спать. *** Спит он плохо, просыпается рано и успевает умыться, позаботиться о Плотве и Пегасе — гнедом Юлиана — собрать большую часть вещей и даже немного помедитировать, прежде чем его спутник наконец с кряхтением поднимается из своего дорожного мешка. Выглядит тот помято и на окружающий мир смотрит без особого воодушевления. Геральт уверен, что последствия дневного перехода он успел на себе ощутить еще накануне вечером, просто стоически терпел. — Говорил тебе оставаться на ночь в корчме, — произносит он, когда почему-то оказывается не в силах удержаться от небольшого подначивания. Юлиан правой рукой пытается растереть затекшую шею и кривится.  — Хрена с два я бы стал ночевать с теми людьми под одной крышей.  — В следующий раз уеду без тебя, будешь догонять на тракте.  — Дорогой мой Геральт, могу ли я напомнить тебе, что твоя работа будет тем дороже, чем дольше времени мы проведем в пути? — спрашивает у него Юлиан вместо того, чтобы напомнить Геральту, что его работа вообще-то заключается в том, чтобы обеспечить Юлиану безопасность. И что Геральт сам предлагал ему задержаться до полудня, если будет нужно. Второй день дается Юлиану явно сложнее. Первое время он сосредоточенно молчит, видимо, стараясь заново приспособиться к езде верхом. То и дело распрямляет затекшую спину, иногда ворчит что-то устало и явно недовольно. Да и выспавшимся он не выглядит, что, впрочем, не так уж страшно, после первой бессонной ночи на вторую многие вырубаются, уже не чувствуя на земле каждый чертов бугорок, впивающийся в поясницу. — Еще не жалеешь о своем решении? — спрашивает Геральт. — Ни капли. Что такое физические неудобства на фоне новых впечатлений? — Юлиан молчит пару мгновений и добавляет тихо, возможно, не зная, что ведьмаки могут услышать любой шепот: — Да и шанса такого может больше не представиться. Геральт кивает с пониманием и решает этот вопрос больше не поднимать. Может быть, разве что еще разок через пару дней. — И все-таки, дорогой мой ведьмак, ты просто обязан рассказать мне хоть что-нибудь о своих последних приключениях, — говорит через некоторое время Юлиан, которому, видимо, на физическом уровне плохо от тишины. — Я уверен, что ситуацию в отношении представителей вашей профессии еще можно как-то поправить. — Нет. — отвечает Геральт, надеясь, что его спутнику хватит ума понять, что этот вопрос тоже лучше закрыть и больше не поднимать. Представители его профессии, включая и его самого, успели немало сделать, чтобы все сложилось так, как сложилось. И в чем-то репутация их вполне заслуженна. Может быть, в прошлом кто-то и предпринимал удачные попытки это исправить, только все это так в прошлом и осталось. И нет смысла его ворошить. Юлиан, однако, оказывается не из догадливых. — С чего же это? Я ведь мог бы… — Я не буду ничего рассказывать. Мы об этом не договаривались. — Брось, Геральт, уверен, у тебя найдется пара крайне интересных историй. Геральт чувствует, как с силой сжимает поводья. Перед ним тут же проносятся образы — смрадные и кровавые — которые в теории совсем не должны волновать ведьмаков, но почему-то на практике не всегда получается прогнать их от себя ночами. — Они не интересные. И ничего поэтичного в них нет. Зато знаешь, чего в них полно? — Он поворачивается и внимательно смотрит на своего спутника, ожидая, что тот вздрогнет под жестким взглядом нечеловеческих глаз. Он должен понимать, что все это — скверная история, в которой одни чудовища попросту за деньги расправляются с другими. — Крови, боли и гнилостного запаха. И людей, которые не дожидаются родных, потому что тварь уже давно расправилась с ними и сейчас расковыривает им кишки. Юлиан умудряется выдержать его взгляд совершенно спокойно. — Я понимаю, из-за чего ты смотришь на все именно с такой точки зрения. Но ведь есть и другие истории. Которые хорошо заканчиваются. Знаешь, про спасенные посевы, или про проклятья, которые вы снимаете, или про людей, к которым успеваете вовремя, и родные их все-таки дожидаются. — Не лезь ко мне с этим. Геральт чуть сжимает бока Плотвы, отрываясь от Юлиана и давая понять, что разговор окончен. Последняя фраза выходит излишне резкой, но ему непривычно, что кто-то вообще пытается с ним спорить, приводя разумные доводы. Продолжительное время они едут в молчании, и выходит оно довольно тягостным. Возможно, ему действительно не стоило браться за все это. Он ведьмак, и его дело — расправляться с тварями, а не развлекать надоедливых стариков. Наверное, что-то, приглянувшееся ему в Юлиане с самого начала, он просто придумал, потому что так было проще. Получить солидную сумму, уехать восвояси, выполнить довольно несложное поручение. Проблема в том, что работать он должен один. Он плохо умеет выходить из таких ситуаций и плохо представляет, сколько времени понадобится Юлиану, чтобы ее переварить. Старики могут быть очень обидчивы, что уж говорить про высокородных стариков.  В любом случае, сегодня он собирался дать своему спутнику побольше времени отдохнуть, поэтому скоро можно будет объявить привал и попробовать поговорить уже после того, как они поедят. — Геральт, — вдруг раздается у него за спиной, когда гнедой Юлиана нагоняет Плотву. — Послушай, я не хотел тебя обидеть. Правда. Жизнь иногда бывает ужасно несправедлива, и мне просто хотелось бы хоть что-то исправить, пока я еще в силах это сделать. — Что богатый граф может знать о несправедливости жизни? — хмыкает Геральт в ответ, о чем тут же жалеет.  Ему и в голову не могло прийти, что Юлиан так быстро начнет пытаться все наладить. Это ощутимо застало его врасплох. Он оглядывается на Юлиана, и тот почему-то снова смотрит на свои руки.  — Кое-что я все-таки знаю. — Он трясет головой, как будто пытается отогнать от себя наваждение. — Давай так. Мы доедем до побережья, и тогда я смогу написать небольшую балладу, как ведьмак помог старику осуществить его давнюю мечту? Так можно? — Наверное.  Геральту чертовски не хочется никаких баллад. И он сам не может до конца объяснить себе почему. — Не думаю, что это как-то поможет.  — Ты и впрямь недооцениваешь силу искусства. — Юлиан нагоняет его, видимо, решив, что их конфликт на этом этапе себя исчерпал. — Я не владею мечом и прилично драться так и не научился, но вот словом я владею неплохо. — И кому ты поручишь его доносить? Геральт решает не уточнять, что почтенный возраст уже явно не позволит Юлиану заняться чем-то подобным самостоятельно. — Тут ты прав, — тот качает головой. — Учениками, которым можно поручить что-то такое, я обзавестись не успел. Но Академия выпускает немало талантливых бардов. Если я напишу хороший текст, без внимания он не останется. Не все умеют сносно сочинять, знаешь ли. Некоторым под силу только петь, — заканчивает он таким тоном, чтобы сразу стало ясно: в среде бардов это своего рода ужасный изъян. — А ты умеешь и то, и другое. Юлиан ему шутливо кланяется. — По крайней мере, в свое время я неплохо умел петь и сочинять. Даже не смогу тебе сразу сказать, что мне удавалось лучше. И репертуар у меня очень богатый, можешь не сомневаться. На любую тему мог спеть, только попроси.  — Хорошо, записывай эту свою историю про побережье, — произносит Геральт, чтобы как-то прервать внезапный приступ самовосхваления. Хоть и звучит это все весьма забавно.  — Не хочешь слушать про мои заслуги? Вам, ведьмакам, поучиться бы этому у бардов. — И как ты это себе представляешь? — Геральт разводит руки в стороны. — В моем распоряжении не менее дюжины эликсиров и масел, два прекрасных меча, и я даже не берусь сказать, что мне удается лучше — расправляться с чудовищами или избавляться от проклятий. И то, и другое я делаю изящно и быстро. — Он натягивает поводья, когда высматривает поляну, которая выглядит неплохим местом для привала. — Здесь передохнем. Юлиан с благодарностью кивает. Он порывается помочь с лагерем, несмотря на все протесты Геральта, который предпочел бы, чтобы тот экономил силы. Юлиан набирает хвороста и приносит воды из ручья, невзирая на очевидную боль в мышцах после долгой дороги и ночевки черт знает где. Потом он с видимым трудом устраивается в тени высокой сосны, достает свой блокнот и начинает писать. Слава богам, пытки лютней на сегодня отменяются.  ***  Жители городка, который встречается на их пути, остаются к ним гораздо более благосклонны, чем деревенские. Городок и в целом выглядит преуспевающим, что, видимо, сказывается на общем настроении. — У нас полно свободных комнат, — добродушно сообщает им корчмарь с таким видом, как будто это повод похвастаться. — И повар у нас отменный. Все моя женушка стряпает. И еще обоз недавно проходил. В кладовых я приберег кое-что поинтереснее рагу, если ваша милость захочет. Ушлый корчмарь, видимо, усмотрел в Юлиане достаточно платежеспособного клиента, раз уж тот может позволить себе нанять в сопровождение ведьмака, и не видел причин этим не воспользоваться. — Несите, что там у вас есть. — Юлиан добродушно машет рукой, явно обрадованный перспективой наконец обрести крышу над головой и вкусную еду.  Геральт должен признать, что тот действительно держится молодцом, хотя дорога его изматывает. На лице с каждым днем все отчетливее читаются следы усталости, в походке появляется шаткость, которую Юлиан изо всех сил скрывает, хотя и не очень умело.  Они занимают дальний стол, и Юлиан тут же заходится в приступе кашля, не покидающего его с самого момента их знакомства. — Как же хорошо будет наконец переночевать в тепле, — говорит он Геральту, пряча кружевной платок в рукав куртки, которую он не снимает, хотя в зале корчмы сильно натоплено. Он ловит на себе взгляд Геральта и слегка ежится. — В какой-то момент стало отвратительно трудно согреться. Готов биться об заклад, у ведьмаков таких проблем не бывает. Геральт ничего не отвечает, вспоминая особенно холодные ночи на тракте. В натопленном помещении — нет, не бывает. — Можешь взять мой плащ. Юлиан улыбается ему, и Геральт не в первый раз отмечает, что улыбка у него и правда приятная. — Не переживай, все пока не так плохо. И у меня с собой есть плащ, если станет невмоготу. — Он хлопает сумку у своих ног. — Так что обо мне можешь не беспокоиться.  Корчмарь приносит им по тарелке дымящегося рагу, по кружке пива, и, по просьбе Юлиана, достает из закромов сыр и мед. Геральт вынужден признать, что в путешествиях в компании богатых высокородных господ действительно что-то есть. Что-то, помимо капусты и холодной каши. Он делает пару глотков пива и расслабляется ровно настолько, насколько может себе это позволить.  — Можем не выезжать завтра. Если тебе нужно отдохнуть. Обещаю потом не включать день простоя в общий счет. — Вот как тебя легко задобрить едой, Геральт. Знал бы я раньше… — Неправда. — Геральт дожевывает кусок мяса и возмущенно качает головой. — Я хотел тебе предложить, как только мы сюда приехали. — Но не предложил же. — Юлиан усмехается, поймав на себе ответный взгляд Геральта. — Это очень заманчиво, но мне придется отказаться. — Он теребит рукав рубашки. — Может статься, что-нибудь еще задержит нас в пути. Что-то неожиданное, так что не будем медлить, когда в этом нет острой необходимости. Геральт пожимает плечами. Ему лично все равно, когда выезжать. Он мог бы продолжить путь сразу же. Или вообще не останавливаться. С другой стороны, в чем-то Юлиан прав. Тепло корчмы, вкусная еда и общая доброжелательная атмосфера подкупают даже его. Он уже практически уверяется, что вечер может выдаться довольно неплохим, когда на середину зала выходит паренек, одетый в яркий бордовый костюм, который, на вкус Геральта, выглядит ужасно нелепо. В руках у него лютня, совсем не ровня той, что возит с собой Юлиан, но держит он ее с практически смехотворной гордостью. Геральт тяжело вздыхает и ловит на себе насмешливый взгляд Юлиана. — Как удивительно удачно мы пришли. Все-таки наше путешествие — с самого начала явно хорошее предприятие. Но, вижу, ты со мной не согласен. Совсем не любишь музыку? — В такой обстановке она раздражает. Невозможно отдохнуть. — Почему же она раздражает тебя, Геральт, ты не поделишься со мной? — Нет. Он доедает рагу, отодвигает от себя миску и тянется за куском сыра. Все дело в том, что на самом деле музыка не раздражает его. Скорее пробуждает болезненные и не самые приятные воспоминания. О тронных залах и долгих, практически невыносимых балах, где он был с Йеннифер. Где на секунду нельзя расслабиться, или отогреться и сытно поесть, как сейчас, или прервать разговор, который совершенно не нравится. Куда нужно напялить неудобную одежду вместо привычной, на которой каждый чертов шов будет постоянно напоминать о себе. Музыка напоминает о Цинтре, обернувшейся настоящей катастрофой, от которой он, видимо, не может сбежать.  Паренек поет и играет недурно, тут Геральт должен отдать ему должное. Не фальшивит и не сбивается. Он поет старые песни, все их Геральт уже когда-то слышал. Видимо, он как раз из тех бардов, о которых Юлиан рассказывал с таким забавным чувством собственного превосходства, бардов, которые не умеют сочинять сами. Многие в зале ему подпевают, и это его воодушевляет. Скорее всего, он еще не из тех исполнителей, которые сорвут после выступления бурные овации и получат пару вполне однозначных предложений продолжить вечер в теплой постели. И он не будет потом хвастливо заверять, что нельзя возвращаться выступать туда, где публика уже и так безнадежно влюбилась в тебя, потому что это якобы дурной тон. Но полюбить его спокойную манеру исполнения местные правда вполне готовы. Геральт поворачивается к Юлиану, чтобы озвучить тому свою последнюю мысль, потому что старика явно позабавит, что у него вообще есть хоть какие-то мысли по поводу музыки, когда замечает, что у того в глазах блестят слезы. Геральт не слишком силен в понимании людских эмоций, но он совершенно точно видит, что это слезы горькие, полные затаенной, тихой обиды.  Он тут же отворачивается, потому что не знает, что должен делать в такой ситуации. Да он ничего делать и не собирается и не до конца понимает, что случилось. В день их знакомства Юлиан хотел слушать чье-то там выступление с совершенно искренним интересом. Геральт изучает пиво в своей кружке, когда бард кланяется посетителям корчмы и получает в ответ достаточно искренние аплодисменты. У него хорошие песни, и свои аплодисменты он заслужил. — Я, пожалуй, пойду наверх. — Юлиан аккуратно касается его руки. — Надо отдохнуть перед завтрашним днем. Геральт… — Я заберу твои вещи.  Юлиан кивает ему с благодарностью, подхватывает чехол с лютней, с которой, судя по всему, никогда не расстается и уходит к лестнице на второй этаж. Геральт устало трет виски.  С ведьмаками не бывает такого, чтобы голова начинала болеть ни с того ни с сего. Это все чертова музыка.  *** Утром Юлиан встречает его в благостном расположении духа, и Геральт мысленно благодарит Мелителе за то, что спутник ему достался отходчивый. Терпеть складывающуюся ситуацию, если бы они оба были ворчливыми и вечно недовольными, было бы в разы сложнее, а так эту роль спокойно может оставить за собой сам Геральт. День в пути проходит спокойно, только к вечеру погода ощутимо портится, и им приходится поспешно разбить лагерь. Оба они понимают, что если к тревожному кашлю Юлиана добавится простуда, путешествие их значительно усложнится. Геральт закрепляет тент между двумя сосенками, пока Юлиан собирает хворост для костра. Он все так же упорно старается помогать по мере сил, и многое у него получается вполне неплохо. Геральт привычно разжигает огонь и кладет большую сухую ель поверх разгорающихся сучьев. — Если продолжим двигаться в таком же темпе, добираться будем не так уж долго. Юлиан широко зевает и качает головой: — А у тебя пока ни одного заказа. — Поверь мне, это и к лучшему.  — Я не буду лезть тебе под руку и вообще не буду мешать. — Юлиан снова зевает. — Просто посмотрю. Хотя бы издали.  — И не мечтай.  Они оба усмехаются. Геральту совершенно очевидно, что каждый из них в этот момент может думать, что там ему заблагорассудится. Все равно они оба останутся при своем мнении. — Я заметил, что ты все-таки не спишь с открытыми глазами.  — И стоя не сплю. Так что советую тебе найти автора твоего научного трактата и серьезно с ним поговорить. — Я лучше другой напишу. — Словно в подтверждение своих слов Юлиан тянется за блокнотом. Совершенно очевидно, что ему пора ложиться спать, и так же очевидно, что он разозлится, если ему об этом напомнить. — Почему ты сам не поешь? — спрашивает Геральт, вопреки личному убеждению не лезть в чужие дела. Рука Юлиана тут же устремляется к его груди, как будто там заключается главная загвоздка. Он вдруг отводит взгляд от Геральта, что крайне редко делает в разговоре, и внимательно изучает шишки у себя под ногами. — Я… уже не владею голосом как раньше. — Он кидает в костер несколько веточек и смотрит, как пламя быстро расправляется с ними. Огонь громко трещит, отправляя сноп искр в темнеющее небо. — И мне это тяжело дается. Непривычно. — Значит, надо привыкнуть, — говорит Геральт и произносит фразу, о которой точно потом сильно пожалеет: — Спой мне что-нибудь. Юлиан поднимает голову и смотрит на него пронзительно, в голубых глазах мелькает что-то, что Геральт не может расшифровать. — Я не думаю, что это хорошая идея. — Попробуй. Если тебе самому не понравится, можешь не продолжать. Я не буду настаивать. — Не сомневаюсь. Юлиан отворачивается от него, пару мгновений смотрит на огонь, а затем нерешительно тянется к лютне. Он глубоко вздыхает, как будто вдруг испугавшись чего-то, убирает руку от чехла и с видимым трудом поднимается на ноги.  — Может быть, в другой раз. Уже поздно, не обессудь, дорогой мой ведьмак, я обязательно ублажу твой тонкий слух песней. Но не сегодня. Глаза слипаются, так что прошу меня простить. Геральт кивает. *** В следующей деревне на их пути им не везет. — Вот, наконец-то и ведьмак! — кричит ему древнющая крестьянка, живущая в избе на самой окраине. Заявляет она это с таким видом, как будто он уже давно обещал им, что приедет, и вот наконец соблаговолил явиться, сильно задержавшись в пути. — Ехайте скорее к старосте Вересу, он вам все растолкует. — Они тут тебя как будто ждут не дождутся, — весело замечает Юлиан. — Ну или, на худой конец, какого-нибудь другого ведьмака. В его голосе звучит слишком уж много энтузиазма, и Геральт решает, что им нужно еще раз все обсудить по поводу его заказов.  — Если тут кому-то от меня что-то нужно, ты к этому никакого отношения не имеешь. — Я не буду тебе мешать, поверь мне, я знаю, как держаться подальше от всякого рода неприятностей. Геральт смотрит на него с нескрываемым сомнением. — У меня сложилось противоположное впечатление. — Если меня сожрут, это же будет не твоя проблема. Ты сможешь спокойно продолжать путь. — Приму это к сведению, хотя я давно не слышал большей глупости. — Геральт поправляет перчатку. — Да и разве ты не нанял меня, чтобы тебя не сожрали? — Не сожрали всякие твари и не убили разбойники, да. Но это на Пути, а не когда ты выполняешь заказы. — Юлиан, видимо, и сам замечает зияющий пробел в собственной логике и тут же меняет тактику, начиная давить на жалость: — Ты же не откажешь старику в такой незначительной просьбе, дорогой мой Геральт? — Сколько тебе лет? — Семьдесят… восемь, — отвечает Юлиан с легкой запинкой. Складывается впечатление, что лет пять-шесть он решил все-таки утаить. — И в каком же году ты родился? — Пятьдесят восьмом… нет, подожди! — Юлиан пытается что-то сосчитать на пальцах и затем сердито смотрит на Геральта: — Не надо меня путать. Мой ум уже не такой острый, как… — У тебя острый ум, просто ты плохо считаешь. И не надо пытаться меня надуть, ничего не выйдет. И разжалобить меня старостью тоже не выйдет, я все равно намного старше. И последнее — но самое важное — не надо за мной никуда увязываться. — Намного — это на сколько? Года на два? — Будем соревноваться? Юлиан в ответ только хмыкает и сжимает бока Пегаса, как будто планирует перехватить заказ раньше Геральта. *** К большому неудовольствию Геральта, его надежды запихнуть Юлиана на постоялый двор и отправиться разбираться со старостой терпят крах. Выясняется, что корчма в деревне была, да вот только сгорела уже полгода как. А новую местные отстраивать не стали. — Видимо, не было в том особой необходимости, — замечает Юлиан, на которого недовольное лицо Геральта производит гораздо меньшее впечатление, чем тому хотелось бы. — А долгожданного ведьмака они планировали положить где-нибудь в хлеву. Ну что ж, — он тяжело вздыхает, — придется мне идти с тобой к старосте. Все равно деться пока особо некуда. А к вечеру один я оставаться боюсь, сам понимаешь, мало ли, что может случиться. Утащат меня куда-нибудь в лесную глушь — и поминай как звали. Геральт изучает звездное небо над головой и призывает себя к спокойствию. Дом старосты они находят быстро. Сердобольные крестьяне разве что не пинками их туда загоняют. Явно ждут, чтобы Геральт со старостой поговорил как можно скорее и за дело тоже взялся как можно скорее.  Он стучит в добротную деревянную дверь, за которой через несколько мгновений показывается сухонький старичок.  — А вы, стало быть, ведьмак? — спрашивает он, вопросительно глядя на Геральта, а затем переводит взгляд на Юлиана. Геральт дает себе обещание в следующий раз, когда у него спросят нечто подобное, обязательно ответить, что он торговец шелком. Потому что два меча за спиной в этом деле совершенно не помогают, как и цвет ведьмачьих глаз. Все равно всем приходится задавать уточняющие вопросы. — Ведьмак. Что у вас тут за проблемы? — Да если бы мы и сами знали, милсдарь… — Староста сокрушенно качает головой и пошире распахивает дверь. — Вы проходите, я вам покажу. Геральт вступает в натопленное помещение, где его встречают жена и дочка старосты. Юлиан следует за ним, как будто его тоже приглашали зайти.  — Стало быть, такое у нас дело, милсдарь ведьмак. Непонятное. — Староста смотрит на жену, а потом обращается к Геральту: — Странное что-то у нас творится. Геральт оглядывает избу. По углам развешаны свежие цветы чертополоха, пахнет полынью, обитатели дома даже крохотное зеркало где-то раздобыли и очень неудачно пристроили его на самую высокую полку, почти под потолком, где в него и не посмотришься толком, и чертовщину не отпугнешь. — Вот, стало быть, избы у нас горят, как-то сами по себе занимаются. Скот болеет, бабы с лестниц падают, и бывают, стало быть, совсем уж странные случаи.  — Это какие же? — с интересом влезает Юлиан, который уже успел вооружиться пером и теперь строчит в своем блокноте то ли роман, то ли еще что похуже. И даже темнота ему особо не мешает. — Вот на днях Злата моя шла домой через огород, и кто-то по руке ее огрел, да так, что аж царапины остались.  — Так, может, тут нечистая сила ни при чем, а царапины вполне себе приземленного происхождения? — произносит Юлиан, ловит на себе взгляды всех присутствующих и поднимает руки. — Простите меня, старого дурня, иногда такое несу, что сам себе диву даюсь. Знаете, сколько раз слова подводили меня под плаху, а ведь я хотел всего лишь безобидно пошутить. Геральт в этом почему-то ни секунды не сомневается. Он, впрочем, уверен, что обидно шутить Юлиан тоже умеет вполне неплохо. — А он, что, милсдарь ведьмак, стало быть, с вами? — спрашивает староста, указывая на Юлиана. Геральт с трудом преодолевает желание сказать, что Юлиана впервые видит и вообще думал, что это знакомый самого старосты. Но раз уж ни один из них его не знает, стало быть, вот они чертовщину и нашли. Сразу же. — Со мной, — тяжело кивает он. — Спутник мой. Староста смотрит на Юлиана предупреждающе, давая понять, что еще одна подобная шуточка — и его быстро выставят из избы. Вот только потасовки стариков им тут больше всего и не хватало. — Я дома сидел, занимался, стало быть, делами, вдруг слышу — кричит. Выскочил на крыльцо, а Златка, женка моя, бежит, глаза огромные, волосы всклокочены, вся бледная. Говорит, что кто-то невидимый ее схватил, вот мы теперь ужасно боимся, милсдарь… — Мне нужно посмотреть. — А так вы, стало быть, не разберетесь? По описанию? Геральт переступает с ноги на ногу.  — По описанию чего? — Он и не пытается скрывать усталость в голосе. — Что ваша жена поцарапалась, пока вчера ночью шла домой? Так, может, просто оступилась и куст задела. — Терновый. — Юлиан… — Все-все, молчу. — Ваша правда, — кивает староста. — Ну вы смотрите, нам не жалко. Его жена опасливо подходит к Геральту, закатывает рукав серого платья и показывает ему царапины.  Все в избе тут же от ее руки отворачиваются, только Юлиан делает шаг поближе, впрочем Геральт сильно сомневается, что ему удастся что-то разглядеть в полутемном помещении. — Вам если плохо видно, я могу еще свечу принести, — тихо говорит жена старосты. — Не надо. Пять царапин, как от чьей-то руки, глубоких, с острыми краями. — Так что, ведьмак, — староста наконец решается повернуться к нему и смотрит на руку жены, — это может быть… знаете, у нас толкуют, что такое может быть прикосновением черта. — Черт — это гигантская рогатая штуковина, бывает, что и выше избы, — снова влезает Юлиан, которому нынешним вечером прямо не терпится поделиться своими познаниями. Наверняка в Академии Оксенфурта на своем курсе он всех ужасно раздражал. Выскочка, который к тому же еще и поет. Хотя там, наверное, половина таких. И они все друг друга ужасно раздражают. — Злющая. От прикосновения такого быстро дух испустишь, он по огородам дев в темноте пугать не будет, это не по его части. — В целом так и есть. — Геральт кивает и вопросительно смотрит на жену старосты. — Говоришь, после полуночи домой шла? В бане мылась? — Да как же не мыться-то? Банька у нас просто замечательная, — опасливо глядя на него, отвечает та. Наверняка думает, что если ее уже черт потрогал, так ведьмак себе ее душу в два счета заберет. — Ну, пока стоит, не сгорела. — И дальше будет стоять. Я думал, все в селах знают, что после полуночи мыться нельзя. — Так столько раз мылась, уж и не упомню. И все хорошо было. Тут-то пока со всеми делами управишься, пока обед, пока скот. Только к вечеру и получается. — Ну вот и разозлила обдериху, а она отомстила. Не ходи мыться так поздно, и она тебя трогать не будет. — Обдериха — это еще что за погань? — спрашивает староста. Геральт выжидает мгновение, а то вдруг Юлиану снова не стерпится блеснуть знаниями, но на этот раз тот почему-то молчит. — Дух это. Она моется после полуночи и очень злится, если кто ей мешает. Может и поцарапать. — Так вы нам поможете от пакости этой избавиться? — Подумайте, хотите ли. Если ваша банька так хороша, в нее придет новый дух, они это любят. Пока там живет обдериха, банька ваша точно не сгорит. А вы после полуночи к ней не суйтесь. Староста с женой переглядываются. — А это, стало быть, точно, милсдарь ведьмак? Как спутник ваш говорит, не чертово прикосновение? — Точно. — Тогда ну ее, пущай живет, если она баньку охраняет. А что вы скажете про другие наши проблемы? — Поговорим сначала о награде. *** — Ты эту обдериху не выдумал? — с подозрением спрашивает у него Юлиан, когда они выходят из избы и направляются к сеновалу, где староста от широты души разрешил им переночевать, раз уж с их корчмой случилась такая досадная неприятность. — А что? Про нее не пишут в твоих научных трактатах? — Я вообще про нее ни разу ни от кого не слышал. Про банника слышал, про обдериху — нет.  — А про черта ты откуда знаешь? — А я видел один раз! — Юлиан сообщает ему это с такой радостью, как будто это была одна из лучших встреч в его жизни. Геральт абсолютно уверен, что у них с чертом это было не взаимно. — Ну, настоящего, как в ваших бестиариях… — Он закашливается и продолжает только через некоторое время. — Конечно, впечатление он производит зверское, сам понимаешь. Думал, прямо там и поседею. Только, как видишь, поседел я в результате от другого. — Он проводит рукой по чуть отросшим за время дороги волосам. — Не вижу ничего плохого в седине, — сообщает ему Геральт, и Юлиан согласно кивает. — Мне самому нравится. Так что ты, стало быть, будешь делать? Пойдем спать или не пойдем? Геральт тяжело вздыхает. Почему-то он совершенно уверен, что если сейчас отправить Юлиана на сеновал, тот обязательно все равно увяжется за ним. Только уже как будто втихаря, и от этого станет только хуже. — Пойдем посмотрим на их хваленую баньку. — Так ведь уже поздно. — Так и надо. Юлиан широко улыбается, снова достает свой блокнот и что-то записывает, умудряясь при этом не отставать от Геральта. Наверное, навык записывать на ходу и одновременно говорить он тренировал годами, но все равно приходится за ним приглядывать, чтобы о какую корягу не споткнулся.  Он так рад предстоящему делу, что его походка становится легче, взгляд — яснее, и на пару мгновений Геральт вдруг как будто видит перед собой мальчишку, каким тот был, наверное, уже очень давно, и который просто не успел сделать тьму вещей, а теперь отчаянно пытается наверстать.  Сам Геральт таким не был никогда. — А так-то банька — это дело очень хорошее, дорогой мой Геральт. Если, конечно, никто там не возьмется тебя обдирать. Как думаешь, есть шанс уговорить их нас туда пустить? — Ты-то кого угодно на что угодно уговоришь, — бормочет Геральт, уверенный, что Юлиан его не услышит, но тот в ответ вдруг шутливо кланяется:  — Да, я такой. — Так бардом тебе все-таки довелось побыть? — спрашивает Геральт, когда Юлиан спотыкается в темноте, моментально растеряв все свое изящество. Приходится придержать его под руку, чтобы хоть в грязи не извалялся. — И долго? — Довелось, но не так долго, как мне бы хотелось. Так уж вышло. Юлиан снова закашливается, и Геральт решает, что хождения по ночному холоду с него на сегодня точно хватит.  — Тебе нужно к знахарю. — Это пустая трата времени. Вот банька — совсем другое дело. Они подходят к деревенской бане, и выглядит она действительно неплохо. Сруб хороший, древесину как будто тащили не из этих мест, Геральт нигде в округе не замечал таких широких дубов.  — Стволы очень старые, — вторит его мыслям Юлиан, который, возможно, все-таки разбирается в гораздо большем количестве вещей, чем кажется на первый взгляд. — Они что же, для себя такую отстроили?  Геральт ничего не отвечает. Интересно, самому Юлиану приходило в голову, что он мог бы отстроить себе баню в родовом поместье и не таскаться черт знает куда в компании одного только ведьмака? Или нет уже давно никакого родового поместья, и он просто прожигает последние семейные деньги на исполнение своих странных мечтаний? Геральт тянет на себя деревянную дверь и ступает в темноту предбанника. Юлиану он проход просто перегораживает, каким бы искренним нетерпением от того ни веяло.  В помещении приятно пахнет смолой, деревом и насушенными листьями. Он делает еще один аккуратный шаг, впуская Юлиана за собой.  — Там кто-то есть, Геральт? Я очень надеюсь, что ты не обманул меня с обдерихой, очень уж колоритно она звучит. — Зачем мне тебя обманывать? — вопрошает Геральт вместо того, чтобы просто промолчать. — Ты с ней будешь сражаться? — Вот мне только полуночных драк в парилке не хватало. Я тут и меч достать не смогу и все веники им посшибаю. Геральт аккуратно толкает дверь в парилку, дерево тихо скрипит под сапогом. Юлиан за его спиной встает на цыпочки, чтобы разглядеть хоть что-нибудь. — Темно и ничего не видно, только жутковато как-то, — сетует он, потому что света луны, сочащегося через маленькое окошко, для человеческих глаз точно недостаточно. — Но, честно говоря, ради теплой бани я бы сейчас и какого-то местного духа не побоялся. Только здесь же вроде все равно никого нет? — Тихо ты! — шикает на него Геральт, и Юлиан, как ни странно, тут же замолкает. Геральт прислушивается к тишине крохотного помещения и улавливает едва-различимый скрип дерева под одной из лавок. Он чуть выставляет вперед руку, складывает пальцы, и в ловушке ирдена тут же оказывается крохотная баба, нагая и волосатая. На Геральта она смотрит гневно, шипит, пучит огромные злые глаза. За его спиной как-то удивленно и немного испуганно вздыхает Юлиан, которому он так и не дает зайти внутрь. — Пусти! — шипит ему обдериха, а сама мечется в ловушке. — Пусти меня! — Отпущу, как только поговорим. — Геральт садится перед ней на корточки, ведьмачьи глаза в темноте встречаются со злым взглядом духа. — Ты зачем хозяйскую жену трогаешь? Обдериха шипит злобно, кружится, как будто пытается в кого-то обратиться, только ирден ей этого не позволит. — Повадилась ко мне ночами шляться. А бывает, что и не одна. Что мне, шлюху у себя под крышей терпеть? Она вскидывает руку, пытаясь дотянуться до Геральта, но ирден снова не пускает ее, и обдериха злится еще сильнее. Поворачивается вокруг себя, как будто все еще надеется в кого-то перекинуться. — Дерево тут у вас больно хорошее. Откуда такое взялось? — Хорошее, еще бы. Крестьяне на торгах выкупали, за много верст досюда тащили. Сотни лет деревья росли и еще сотню стояли мертвые, нетронутые.  Обдериха шипит это все, как будто сруб из древних деревьев — ее личная заслуга, она и торги выиграла и в деревню все доперла. Видимо, настолько гордится своей банькой, что даже перед Геральтом готова хвастаться. — Для кого такую строили? — Для кого строили, та сюда уже не явится. — Она зло скалится. — Глупый ведьмак, не удержит меня твое колдовство.  Она смеется противно, когда ирден распадается вокруг нее, тут же исчезает в тенях, и только квен, созданный Геральтом, не дает ей дотянуться до Юлиана, так и застывшего в дверном проходе. — Нет уж, спасибо, — ворчливо сообщает он, когда они уходят из баньки и отправляются к любезно предоставленному им сеновалу. — Пожалуй, я погорячился со своим желанием там попариться. Слишком уж неприветливая хозяйка. — Я же сказал, не нужно туда соваться после полуночи. Луна скрывается за тучами, налетает холодный ветер, начинает накрапывать мелкий дождь. Геральт кидает встревоженный взгляд на своего спутника и тяжело вздыхает. Не хватало старику еще окончательно промерзнуть на ветру. — Как ты думаешь, — тот нагоняет Геральта, зябко кутаясь в куртку, — о ком она говорила? Для кого строили баню, кто туда уже не вернется?  — Это мне и нужно узнать. Только сперва найдем тебе крышу над головой. До сеновала он добираются быстро, подгоняемые холодом.  Геральт смотрит в темные окна избушек вокруг них и думает, что сейчас Юлиану лучше всего было бы оказаться в тепле натопленной комнаты, а не посреди пыльного и холодного помещения. К счастью, когда они заходят на сеновал, у старика с собой оказывается достаточно сменной одежды и в его сумках находится даже теплый дублет заместо промокшей куртки.  Он ловит на себе одобрительный взгляд Геральта и самодовольно улыбается: — Я знаю, насколько важно уметь сохранять тепло в дороге. Один мой хороший друг… — Его одолевает приступ кашля, и некоторое время он пытается его унять. — А впрочем, это не так и важно, — заканчивает он, отдышавшись. — Ложись спать. — Да-да, скоро так и поступлю. Сеновал — это же так волнительно, такой романтикой это место овеяно. — Холодно, пыльно и повсюду солома. И кто-то тут определенно трахался. Вопреки совету Геральта, старик усаживается на свой спальный мешок, аккуратно зажигает свечу и начинает писать, потому что мысль, которая пришла ему в голову, видимо, настолько важная, что отложить это все до утра он ни в коем случае не может.  Геральт в целом и не против. Дольше проспит и не будет мешаться.  Он подходит к Юлиану, в глубине души надеясь, что тот все-таки не пишет балладу о том, как ведьмак под покровом ночи спасает любвеобильную парочку от обдерихи, и молча протягивает свой дорожный плащ. По крайней мере, тот лежал в сумке и не успел вымокнуть под дождем. Юлиан забирает его, благодарно кивая, и тут же накидывает на плечи.  Следуя собственному совету, потому что хоть кто-то должен следовать разумным советам, Геральт укладывается спать, но сон почему-то не идет. Есть что-то тревожное в чертовом селе, что, видимо, не дает его инстинктам просто так замолкнуть. Он засыпает, только когда Юлиан, наверное, не до конца отдавая себе в этом отчет, начинает очень тихо напевать. *** Спит он плохо. Долго бредет куда-то в темноте, преследует кого-то и никак не может догнать.  Он не знает, снится ему его Дитя Неожиданность или Йеннифер, с которой он как будто не виделся уже очень давно. Или, может, так местный дух пытается его измотать, пробравшись в сны. Он просыпается в темноте сеновала, с трудом вырываясь из вязкого и тяжелого забытья, совершенно не отдохнувший, вздыхает и некоторое время смотрит на балки под потолком, где паук, видимо, тоже мучающийся от бессонницы, усердно плетет паутину. Сердце стучит, и на лбу выступает холодный пот. Даже ведьмакам непросто даются кошмары. — Геральт. — Юлиан рядом с ним приподнимается на локте в своем спальном мешке. Почему-то его голос практически сразу же немного успокаивает. В седых волосах запуталась солома, из-за шиворота торчат куски сухой травы, и в этот момент он выглядит как-то ну уж совсем не по-графски. — Что-то случилось? Плохой сон? — А что, если так? Споешь мне колыбельную? — хмыкает Геральт и тут же жалеет об этом, потому что на лице Юлиана мелькает такая горькая обида, что Геральту остается только прикрыть глаза рукой, лишь бы ее не видеть. — Что-то не так с этим местом, — говорит он, пытаясь развеять гнетущую тишину.  — Но ты не знаешь, что именно? И предположений нет? — Не неси ерунды. У меня всегда есть предположения, просто я пока не вижу смысла их озвучивать. Он слышит, как Юлиан ворочается, пытаясь устроиться поудобнее. Тот долго кашляет в тишине ночи, и Геральт решает, что потащит его к первому же целителю, который встретится им на пути. Даже если придется заставить его силой. Это будет не так уж трудно. — Знаешь, когда-то я и правда пел колыбельные. У меня неплохо получалось. Геральт прикрывает глаза. Он помнит колыбельную, тихую песню из прошлой жизни, возможно, из его детства. Одну-единственную, по которой ужасно скучает. Хотя, может, это была и не колыбельная вовсе. — Я скучаю, — говорит он, и Юлиан не рискует уточнять, по чему именно. Либо догадывается, что Геральт все равно не расскажет. Геральт силится вспомнить свой сон, но улавливает только обрывки образов.  Могла ли это быть юная княжна? Маловероятно, видения о ней всегда были яснее и тревожнее, полные криков, стали, смрадного запаха полыхающих костров. И это не могла быть Йеннифер. Не было в его сне ни ее ароматов, ни шлейфа магии, что всегда ее окружают.  Почему же тогда вдруг стало настолько тоскливо? Юлиан начинает тихо похрапывать рядом с ним, все-таки усталость после нескольких дней в дороге берет свое. Возможно, это одна из очень немногих ночей в жизни Геральта, когда он был бы совсем не против поговорить.  Можно, конечно, разбудить его, но Геральт на такое точно не решится. Его пожилому спутнику нужно хоть как-то восстановить силы после долгого дневного путешествия и всех ночных волнений.  Геральту кажется на мгновение, что в проходе мелькает чья-то тень. Он аккуратно поднимается на ноги и, тихо ступая, подходит к тому месту, где показавшаяся из-за туч луна чертит четкую границу между их сеновалом и улицей. Он ежится, натягивая на себя промокшую холодную рубашку, и выходит в темноту ночи. В воздухе после дождя пахнет свежестью и весной, вдалеке шумит лес, поют ночные птицы. Никаких тревожных звуков, лая собак или чужих шагов. *** Утром Юлиан кашляет так долго, что это действительно начинает тревожить.  Повезло им в такой момент оказаться в деревне, где то ли творится, то ли не творится черт знает что.  Геральт, конечно, практически уверен: что-то все-таки творится, нанимать ведьмака просто так никто не станет. Даже у Юлиана для этого был определенный резон. — Говорил я тебе. — Говорил, только я тебя не послушал. — Юлиан зябко кутается в плащ Геральта и все пытается хорохориться. — И, знаешь, впредь не собираюсь. Простуда — это просто такое досадное недоразумение. — Вот как? Опять ерунду несешь. Геральт роется в своей седельной сумке, перебирая запас трав. Летом все было бы намного проще, но сейчас приходится довольствоваться тем, что у него осталось. Он разводит огонь в кострище у входа, греет воду в дорожном котелке, слушая, как Юлиан заходится от кашля. Может быть, ему удастся уговорить кого-нибудь из местных приютить его в избе, пока не станет лучше? Все-таки у Юлиана есть деньги, а они порою творят чудеса похлеще тех, что могут показать чародейки. Он достает сушеные листья календулы, когда из подсумка вываливается мешочек со сбором трав, от которого очень приятно пахнет. Геральт несколько мгновений вертит его в руках. Сам бы он такой покупать ни за что не стал, больше всего похоже на подарок, но вот только кто его подарил и при каких обстоятельствах, он вспомнить не может.  Мешочек отправляется в костер, и пламя мгновенно расправляется с расшитой тканью и со всем его содержимым. Держать при себе вещь, которая взялась непонятно откуда, он точно не собирается. Он возвращается к Юлиану с дымящейся кружкой, взглядом давая понять, что не потерпит никаких возражений. Тот послушно делает несколько глотков. Видимо, наивно надеется, что за хорошее поведение Геральт разрешит ему и дальше за ним таскаться. — Похоже, ты не очень-то боишься, что я тебя отравлю. — Вот именно сейчас? — усмехается Юлиан в ответ. — Мне почему-то кажется, что отраву обычно маскируют под что-то более приятное. Вино со специями, а не лекарство от кашля. Хотя вино со специями тоже может быть неплохим средством от кашля… — Нужно найти тебе меда, — говорит Геральт, почему-то вдруг уверенный, что это точно поможет.  Юлиан тяжело приваливается к стене сеновала. — Совсем плохо тебе? — Все болит и глаза слезятся. Но это, знаешь, терпимо и уже почти привычно. — Тебе еще повезло, что у меня с собой хоть что-то есть. Вообще-то мне не сдались травы от кашля. — Мне вообще с тобой очень повезло, Геральт. Геральт качает головой и направляется к выходу.  Ему нужно найти знахаря и договориться о ночлеге. Он колеблется пару мгновений, но все-таки произносит:  — Ты напевал ночью. — Это тебе показалось. Померещилось в шуме дождя. *** В деревне уже вовсю кипит работа, вопреки всем обрушившимся на местных напастям. — Так что, ведьмак, возьмешься тут у нас во всем разобраться? — Старуха с окраины деревни тычет в него костлявым пальцем. — Мы уже давно ждём кого-нибудь из таких, как ты. — Как давно? — Вторую весну. — Она подходит к нему вплотную, смотрит мутными глазами. В чем-то Юлиан все-таки прав. В какой-то момент все перестают бояться ведьмака, когда так выходит, что зло извне оказывается страшнее. — Ночница у меня живет. Не дает Прошке спать. Один он остался, померла мать его. Боюсь, ночница теперь и его самого заберет. Сходи ко мне в избу, прогони ее. — Милсдарь ведьмак! — Вслед за бабкой к нему подходят парень и молодая девушка. — И к нам сходите обязательно. Опять молоко все прокисло, ужасная напасть. Тоже какое-то лихо его портит, а нам скоро будет жить не на что. Овинник поселился. — А у вас кто? — обращается он к девчонке, ведущей за руку, наверное, младшего брата. Потому что вдвоем ходить к ведьмаку не так страшно. — Ветшицы, — отвечает та без тени сомнения, и ее юный спутник испуганно кивает. *** — И что ты обо всем этом думаешь? — спрашивает у него Юлиан, когда поток жалобщиков наконец иссякает. Геральт смотрит на него с нескрываемым недовольством, потому что надеялся, что сегодня старик все-таки решит позаботиться о себе и не будет ему надоедать во время работы. А позаботиться о себе ему действительно стоило бы. — Ты можешь отдохнуть в избе на окраине. И переночевать там же. — У спятивший старухи? Ни за что! — Юлиан хлопает его по плечу. — Дорогой мой Геральт, я безмерно тебе благодарен за твою заботу, но неужели ты думаешь, что я упущу возможность посмотреть на овинника, ночницу и ветшиц разом? И все эти напасти в одной деревне. Это же какая удача. То есть, конечно, неудача. — Ты подслушивал. — Я не мог удержаться. — Юлиан поправляет чехол для лютни на плече, потому что, видимо, не собирается расставаться с ней нигде и никогда, и отрицательно мотает головой, когда Геральт протягивает руку, молчаливо предлагая свою помощь. — Я не буду тебе докучать. Хочешь, даже говорить ничего не буду? Ты и не заметишь, что я вообще рядом. Геральт устало пожимает плечами. Ночь выдалась настолько паршивая, что у него нет никакого желания спорить, хотя обычно он может несколько ночей подряд провести без сна, и на нем это почти никак не скажется. И спорить он тоже может долго, просто чаще всего ему не с кем. И еще почему-то ему легче от присутствия Юлиана рядом, хотя об этом тому уж точно знать не стоит. Тот поначалу даже честно выполняет свое обещание не мешать и идет следом, отставая на пару шагов, как будто правда пытается стать для Геральта незаметным.  Геральт ловит на себе пару взглядов местных, и взгляды эти не кажутся особо приветливыми. Как будто они знают, куда и зачем он собрался, и им это уже заранее не нравится. В какой-то момент некстати вспоминается сон, который он видел минувшей ночью.  Он редко помнит свои сны, но ему кажется, что именно этот ему уже снился. Не единожды. И было это еще до того, как он отправился в путь с Юлианом, а значит, это все-таки не здешняя нечисть насылает ему кошмары. Возможно, все дело в Йеннифер. Возможно, это отголоски их связи, сложной, запутанной и наконец разорванной, которую он помнит еще слишком хорошо и теперь мечется, потому что он ужасно отвык от одиночества. Не то чтобы он никогда не чувствовал себя одиноко рядом с ней. Как и она себя — рядом с ним.  Возможно, ему следовало бы разыскать ее и еще раз поговорить. Только теперь, когда судьба не подталкивает их друг к другу нарочно, сделать это будет очень непросто. Дорога размыта после ночного дождя, сапог тонет в грязи, и Геральту кажется, что он точно так же с каждым шагом увязает в собственных мыслях.  — Так, — произносит Юлиан, судя по всему решивший, что и без того молчит уже слишком давно. — Расскажи мне, просто из чистого любопытства… это правда, что ведьмаки и ведьмы ненавидят друг друга, потому что ведьмаки едят ведьминскую печень, а ведьмы… — Он замолкает на мгновение, поймав на себе взгляд Геральта, но, видимо, тот как всегда оказывается недостаточно красноречив для Юлиана, а потому он упорно продолжает: — Из ваших… ну, мужских органов делают зелье? — Какое зелье? — зачем-то спрашивает Геральт вместо того, чтобы вопрос проигнорировать.  — Ну ясно же, какое зелье делают из половых органов. — Юлиан умудряется говорить все это совершенно серьезно, как будто к вопросу у него исключительно научный интерес. Хотя скорее создается впечатление, что он разом выжил из ума. Еще сильнее, чем до этого. — Тебе, может, и ясно. — Так значит, это неправда? — Я в жизни большей чуши не слышал, — сердито произносит Геральт, и на всякий случай уточняет: — А чуши я слышал немало. — Ну хорошо. — Юлиан кивает и, вопреки надеждам Геральта и собственному обещанию молчать, все-таки не замолкает. — А правда, что у ведьмака всегда есть с собой мешочек рыбьей чешуи? — Хм, — произносит Геральт, потому что более подробного ответа такой вопрос попросту не заслуживает. — Чтобы бросить в глаза водной бабе, — тут же разъясняет Юлиан. — И что после этого произойдет? — Ну это же тебе виднее! — Юлиан выразительно смотрит на него. — Кто из нас тут ведьмак? Хорошо, тогда скажи мне… — О, Мелителе… — Бывало такое, что если потревожить ведьмака в новолуние, он может взбеситься и вырежет всю деревню? — Это абсолютная правда. — Геральт пару мгновений изучает плывущие по небу тучи. — Я и в другое-то время с большим трудом сдерживаюсь, что уж говорить про новолуние. Юлиан качает головой, давая понять, что ответом остается ужасно недоволен и Геральт недостаточно серьезно подходит к его вопросам. Некоторое время они идут в молчании, и на этот раз первым сдается Геральт: — Это все, или у тебя есть еще какая-нибудь народная мудрость? — Я еще слышал, что ведьмаки могут забирать силы убитых монстров. Не навсегда. Временно. — Конечно, можем. — Геральт кивает с таким же серьезным выражением лица, какое только что было у Юлиана. — Как мы, по-твоему, иначе вообще могли бы с ними бороться… — Геральт. — Вот с сиренами я стараюсь не связываться. Поешь потом два-три дня, и это ужасно утомляет. Ну и не хочется отнимать хлеб у бардов. Не благодари.  Юлиан раздосадованно всплескивает руками, а Геральт замечает, что ход его собственных мыслей наконец сменяется, уходя прочь от сновидений. Сон становится просто сном. Ночным кошмаром, который где-то в ночи и остался. — Куда мы идем? — вдруг спохватывается Юлиан и практически поскальзывается в размокшей грязи. — Ты же не собираешься уходить из деревни? Лошади остались на конюшне. Я, конечно, и мысли не допускаю, что ты мог бы уйти без Плотвы… — Нужно проверить кое-что, — произносит Геральт и озвучивает мысль, которой в других обстоятельствах делиться бы не стал, но он чувствует, что благодарен Юлиану за один из самых нелепых разговоров в его жизни. — Я заметил еще вчера, но не придал этому значения. — Как ты замечательно умеешь напустить на все загадочности, — ворчит тот в ответ, слегка ускоряя шаг. Они отходят к полю за деревней, где Геральт вглядывается в траву, пока не находит среди первоцветов следы каменной кладки. — Видел, как местные на нас смотрели, когда мы сюда шли? — спрашивает Юлиан, присаживаясь на корточки рядом с ним. Иногда он кажется удивительно проворным для своего почтенного возраста. И кашель его вдруг совсем проходит. Возможно, свежий воздух все же идет ему на пользу гораздо больше пыльного и душного сеновала. — Если бы я обращал внимание на каждый неприветливый взгляд в мою сторону, то вообще никогда не смог бы ничем заниматься. Пойдем. — Он протягивает Юлиану руку, помогая подняться. — Нехорошо смотрят, значит, мы все правильно делаем. А то сейчас шарились бы по грязным чердакам и искали ночниц. — А ты хочешь идти дальше в поле? — Юлиан с некоторым сомнением разглядывает собственные сапоги. — О, похоже, нас в любом случае ждёт грязь, целая куча грязи. Геральт коротко усмехается. Порою поведение графа, которого он вроде как сопровождает, удивительным образом не вяжется с его горячим желанием таскаться следом за ведьмаком. Но только порою.  — А я думал, ты должен ценить красоту девственной природы и всю вот эту пастораль, — все же подначивает Геральт и указывает на кромку леса. — Нам туда. — Нет уж, — ворчит в ответ Юлиан. — Источники вдохновения у меня совершенно иные. Гораздо более вдохновляющие. — И какие же? — Ты вот, например, служишь вполне неплохим источником. Геральт хмыкает: — За все время, пока мы знакомы, я ничего особенного не сделал. — Но я вижу в тебе богатый потенциал. Геральт на всякий случай проверяет, легко ли выходит меч из ножен, пальцами пробегает по закрепленным на бедре пузырькам.  Что бы сказал Весемир, узнав, что он стал источником вдохновения престарелого поэта? Что ведьмакам вообще негоже подаваться в музы.  Солнце впервые появляется из-за туч, слегка нагревает холодный воздух, когда они подходят к границе поля и леса. Юлиан оглядывается, проверяя, не направились ли деревенские вслед за ними. Впрочем, к счастью, никому не приходит в голову их преследовать. — Это же странно, нанимать ведьмака, а потом злиться, когда он пытается выяснить, в чем суть проблемы. — Да. — Геральт кивает. — А еще странно нанимать ведьмака, чтобы он тебя защищал, и потом настойчиво напрашиваться с ним на охоту. Но что поделать, такие пошли заказчики, один хуже другого. Юлиан закатывает глаза, но ничего не отвечает. Его внимание привлекает небольшой каменный постамент, возвышающийся из травы на половину человеческого роста, и он направляется туда, обогнав Геральта, и даже презрев все опасности утонуть в грязи. — Что это такое? — нетерпеливо спрашивает он и почти тут же отвечает на свой вопрос: — Похоже на какой-то алтарь. Здесь, наверное, что-то оставляли. Но уже не оставляют. Геральт удивленно приподнимает бровь. — Как вышло, что ты видел черта и разбираешься в ритуальных атрибутах, но ни разу не слышал про обдериху? — Так и вышло, что никто никогда мне про нее не рассказывал, — слегка обиженно сообщает Юлиан и тихо кашляет, но в этот раз его кашель хотя бы не переходит в приступ. — Вот ведь занятная выйдет история, если они все окажутся культистами. И зачем им тогда твоя помощь? Геральт проводит рукой по плите. В одном Юлиан точно прав — если это и алтарь, им какое-то время никто не пользуется. Расщелины каменной кладки поросли мхом, трава вокруг не утоптана, сюда явно уже давно не ходят. Чуть поодаль стоит еще один, спрятанный в густой тени большой рябины. — Можно кому угодно поклоняться, но справляться с трудностями все равно придется самостоятельно. Я видел деревню, где стояли каменные алтари с подношениями лесному народу. Чтобы те не пакостили местным и не разрушали мост через реку. А разрушали они его постоянно. Или вот обитатели топей могут сколько угодно поклоняться духам воды, но им все равно приходится звать ведьмака, чтобы избавиться от утопцев. А потом из кожи вон лезть, лишь бы ни гроша ему не заплатить… Он ловит на себе взгляд Юлиана, до того самодовольный, что это даже забавно. Старик и вправду страшно гордится собой, добившись от Геральта хоть какого-то рассказа. Не стоит ему знать, что сейчас ведьмак готов рассказывать что угодно, лишь бы не возвращаться к своим снам. Он замечает поодаль третий алтарь, совсем на границе с лесом, и неторопливо направляется в его сторону. — Геральт! — Юлиан нагоняет его спустя пару мгновений, слегка взволнованный и запыхавшийся оттого, что пришлось снова ускорить шаг. — Помнишь разговор, если его можно так назвать, ночью в бане? Для кого строили, та сюда уже не явится. Так ведь сказала обдериха? Ну что же за колоритное слово… — Удачи с поиском рифмы к нему. Юлиан замолкает, поднимает палец, как будто собирается ответить что-то очень выразительное, но только так и остается стоять с открытым ртом.  — Ты же знаешь, что в поэзии дело не только в рифме? — сердито вопрошает он через некоторое время. — Но это как будто очень важная ее часть. Я в любом случае еще ни одной песни от тебя не слышал. Кроме той, что ты ночью пел, но там слова было не различить. Но ты прав, обдериха именно так и сказала. — Так если кто-то там не явится, ей и подношения оставлять не нужно, да? — вопрошает Юлиан, игнорируя замечание Геральта про свое пение. — И куда мы идем? Геральт кивает на узкую уводящую в лес тропинку между густым кустарником. Заметить такую действительно дело непростое. Особенно человеку. Некоторое время они бредут молча, пока дорожка, сделав очередную петлю меж деревьев, совсем не пропадает в лесной траве. — Подожди меня здесь, — просит Геральт, оборачиваясь к Юлиану и придерживая перед ним ветку осины, и добавляет, пресекая возможные возражения: — Отдохни пока. Тут будет сложно продраться через кустарник. Я вернусь за тобой, если что-то найду.  Тот пожимает плечами и тянется в нагрудный карман за блокнотом. — Хорошо. Делай свое дело. Буду терпеливо ждать тебя вот на этом самом пне. *** Геральт долго ходит по лесу. Стоит ему чуть углубиться в чащу, солнце тут же снова скрывается за тучами, и он обнаруживает множество узких тропинок, которые раз за разом никуда его не выводят. Лес кажется совершенно обычным. Кроны деревьев шумят под порывами ветра, наперебой поют лесные птицы, через некоторое время с неба начинает холодно и неприятно моросить. Он не без труда возвращается к месту, где оставил Юлиана. Возможно, все дело в том, что солнце скрылось и лес ему совсем незнаком, хотя обычно он практически нигде не плутает. Юлиан сидит на пне, записывает что-то, низко опустив голову, и в неверном сумеречном освещении в его образе вдруг тоже мелькает что-то неправильное, но Геральту не удается уловить, что именно. Только когда он поднимает голову, заслышав шаги, и улыбается при виде Геральта — болезненно искренне — странное видение развеивается. Хотя и это все тоже совершенно неправильно. Разве кто-то должен так улыбаться, завидев ведьмака? — Я уж почти начал беспокоиться. — Юлиан встает со своего пня, отряхивает штаны и делает шаг ему навстречу. — Что-нибудь нашел? Геральт мотает головой и снимает жука с его рукава. Им нужно возвращаться в деревню, куда возвращаться ему совершенно не хочется. Хотя, может быть, к его вязким снам ни она, ни ее жители не имеют никакого отношения. — Ничего там нет. Я ошибся. — Или, может быть, что-то хорошо спрятано. Не допускал такой возможности? — Может быть. Ему нужно разобраться, что за кошмар творится у местных. Он сильно сомневается, что на деревню разом обрушились овинники, ночницы, обдерихи и ветшицы. Больше смахивает на массовую истерию. Может, староста просто выкупил у проходящего обоза какой-нибудь древнющий и совершенно недостоверный трактат, и каждая семья выбрала себе из него по духу, какой больше понравился. А теперь всем кажется, что они якобы их донимают. — Ты точно не хочешь отдохнуть в избе? — У сбрендившей старухи? Геральт, а ты бы сам к ней пошел? Нет уж, прости, но от этого предложения я все-таки вынужден отказаться. А вот поесть бы не помешало. Я уже, признаться честно, умираю с голоду. Геральт молча кивает. Голос Юлиана звучит устало, как бы он ни старался бодриться. *** Плотва встречает его неприветливо. Сколько ни растолковывай, что лошадь ведьмака должна терпеливо дожидаться его с охоты и без возражений сносить все тяготы путешествий, все равно оставаться одна она не любит, и компания Пегаса и других лошадей лишь слегка скрашивает ее одиночество. Он долгое время проводит в конюшне, пытаясь заслужить хотя бы временное прощение и заодно успокоить тревожные мысли, которых разом становится как-то слишком много. Ему нужно бы выяснить у местных, есть ли в деревне травница, но покупать здесь хоть что-то ему не хочется, и он надеется, что его собственных запасов хватит, чтобы унять кашель Юлиана хотя бы до следующей деревни или города на их пути. Проблема в том, что он неплохо разбирается в травах, и гораздо хуже — в людских недугах. От конюшни он сразу возвращается к сеновалу, где Юлиан сидит на большом бревне у кострища и разогревает остатки их еды.  Тот тихо напевает, как, видимо, делает, когда забывается или думает, что рядом никого нет. И Геральт знает эту песню, он уже где-то ее слышал, когда-то невозможно давно, про небольшую жертву, про истинную любовь. Он замирает в густой тени сеновала, так и не выходя в свет костра, потому что голос Юлиана вдруг очень легко разгоняет неясную, но очень цепкую тревогу, которая преследует его весь день. Этот голос отгоняет кошмары, которые снова начали обступать с близостью темноты. Геральт ненадолго прикрывает глаза, надеясь, что вспомнит, где уже слышал песню, и она отнесет его к тем воспоминаниям, гораздо более приятным, чем его сновидения, но из этого ничего не выходит. Он делает несколько шагов к их временному лагерю, только когда Юлиан замолкает. — Ты подслушивал, — произносит тот с укоризной, но не выглядит при этом особо рассерженным. — Не смог удержаться. Они смотрят друг на друга пару мгновений, затем Юлиан прочищает горло: — Неплохо было бы прикупить побольше овощей, ты не находишь? Хотя бы картофеля. — Он старается говорить бодро, но только ему все равно не удается скрыть ни усталость, ни легкую тревогу в голосе. Видимо, и он начинает чувствовать в этой деревне то, что Геральт ощущает уже некоторое время. Лучше бы пел почаще, может, им обоим было бы спокойнее. Юлиан жестом приглашает Геральта за их импровизированный стол, состоящий из доски, положенной поверх большого пня.  Они едят в молчании, каждый погружен в собственные мысли.  В какой-то момент Юлиан тянется к своей лютне, но, поймав предостерегающий взгляд Геральта, убирает руку. Он снова долго кашляет и, возможно, распугивает своим кашлем всех ночных духов, уже подбирающихся к их небольшому лагерю. Или наоборот их привлекает. — Ты, наверное, думаешь, что это все не для таких, как я? Долгие переезды, охота…  Геральт пожимает плечами. Это все попросту не его дело. Он поднимается с бревна у костра, молча протягивает Юлиану свой плащ и возвращается на место. Что-то должно беречь старика от ночного холода и голодных насекомых. — Безусловно, странствия изнуряют, но я все равно буду пытаться по мере сил. Пока они у меня еще есть. — Юлиан накидывает его плащ на плечи. Последнее его замечание звучит особенно грустно, потому что он, видимо, и сам понимает, что силы его будут постепенно угасать. С какого-то момента — все быстрее с каждым днем. Может быть, он действительно полагал, что хождение за Геральтом будет даваться ему проще, вот только каждый день на Пути — это испытание для любого, и оно утомляет и изматывает. В Пути ты меньше всего защищен от плохой погоды, голода и болезней. — Слишком мне этого хочется. А ты, Геральт? Чего тебе хочется?  Геральт качает головой. Он снова поднимается, чтобы согреть Юлиану чай из остатков листьев календулы, потому что сам старик, видимо, со своим кашлем вообще ничего делать не собирается. Он помнит, что тот говорил ему про вино со специями, и у него есть небольшой запас корицы, которая, может, Юлиана порадует. Но Геральт не очень уверен, что она будет так уж хороша в календуле. — Тебе не кажется, что еще слишком рано для таких разговоров?  — Недостаточно хорошо меня знаешь? — Может, однажды напьемся в стельку и поговорим о чем-то таком, но не сейчас. Юлиан замолкает, но по его напряженной позе видно, что он очень хочет еще о чем-то спросить. — Расскажи что-нибудь другое, а то как-то тут к вечеру жутковато. Может, у тебя есть кто-нибудь? Может быть, к кому-то когда-то ты испытывал особые чувства? Геральт запрокидывает голову и смотрит на темнеющее небо. К Йеннифер, наверное.  Иначе с чего ему сейчас так паршиво? Ведь они все правильно сделали, но от этого совсем не становится легче. Или хотя бы менее горько. С ней сложно, с этой тоской. Она все время зудит, напоминает о себе, как какой-то мерзкий нарыв или язва, она тяжелая, с ней сложно на Пути, в сражении сложно, наедине с собой почти невыносимо. Может быть, в последнее время только разговоры с Юлианом и могут ее приглушить. Ему вообще нравится проводить время с Юлианом, и, возможно, тот был прав, и их путешествие — не самое плохое решение. А ведь сначала наоборот казалось, что стало намного легче. Он чувствует, как слезятся глаза, потому что они уже давно сидят на холодном ветру. И для Юлиана это точно не закончится ничем хорошим. — Геральт, прости, — тихо произносит тот и протягивает руку в его сторону. — Я вижу… не надо было у тебя спрашивать. Я… Геральт прикладывает палец к губам, заставляя его замолчать. Он слышит шаркающие шаги гораздо раньше, чем пожилая женщина показывается в свете их костра. Это совсем не давешняя старуха с окраины, а очень милая старушка с доброжелательной улыбкой и небольшим горшочком в руках. Ведь только такие и ходят к ведьмакам в глухую ночь. — Милсдарь ведьмак, — она обращается к Геральту. — Я слышала, что вашему спутнику нездоровится, и принесла меда. Тут совсем немного. Весны у нас бывают очень суровые. Она протягивает им свой горшочек, и на пару мгновений они втроем так и замирают у костра. Геральт не двигается с места, и Юлиан с трудом поднимается с бревна, чтобы забрать подарок, когда, видимо, не выдерживает неловкости момента. Он старается искренне поблагодарить старушку, но Геральт слышит напряжение в его голосе. — Что вы, право не стоило. Это же слишком… — У нас от подарков не отказываются. Тут так не принято. — Она внимательно смотрит на Геральта. — Вы еще не заходили к Томире? Она на краю деревни живет, точно ее видели. Геральт в ответ мотает головой. — Она с виду безобидная. — Старушка оглядывается за плечо и понижает голос, обращаясь к нему, практически шепчет: — Прошка у нее живет. Так она иглами его кормит, сама видела. А потом всем твердит, что он у нее хворает. — Так от такого не просто захвораешь, а быстро на тот свет уйдешь, — замечает Юлиан, который, видимо, прекрасно все расслышал, несмотря на все усилия их ночной гостьи. — Ты, старый, тоже тут поаккуратнее. С Томирой лучше дел не иметь. — Она еще раз внимательно смотрит на Геральта. — Не буду вам докучать. А то заметит меня в вашей компании и точно со свету сживет. Они вдвоем наблюдают, как она невозможно медленно удаляется от их костра, пока сгорбленный силуэт не скрывается в темноте, а шаркающие шаги не затихают, в конце концов становясь неразличимыми даже для ведьмачьего слуха. — Любят они тут подношения, да? — Юлиан рассматривает горшочек. — Нормальные люди просто так мед не дарят. — Не пробуй его. — Я и не собирался.  — А еще нормальные люди не поливают духами объявления, которые потом висят на городской площади, — не удерживается Геральт, и Юлиан, услышав это, очень самодовольно улыбается. — Ну, видишь, тонкое ведьмачье обоняние аромат все-таки уловило, значит, я правильно сделал. — Он потягивается и широко зевает. — Когда ты собираешься спать? Геральт только качает головой. Спать в ближайшее время он точно не будет, ему минувшей ночи хватило. Он протягивает Юлиану чай и забирает у него мед. Тот делает аккуратный глоток, судя по всему, остается удовлетворен вкусом и с благодарностью кивает Геральту. — Знаешь, — зачем-то вдруг говорит Геральт. — Я не то чтобы не люблю музыку. Я просто совсем не в восторге от балов и всяких званых приемов. Юлиан в ответ усмехается: — Да кто же от них в восторге? *** Некоторое время Юлиан еще крутится рядом, явно не желая оставлять Геральта, но в конце концов, убедившись, что ведьмак все равно собирается просто сидеть на бревне и созерцать огонь, уходит на сеновал. Геральт дожидается середины ночи, когда луна уже начинает стареть, проверяет меч, пузырьки с эликсирами, и выходит в деревню, где, судя по жалобам местных, в каждой второй избе должна твориться какая-то чертовщина. Он не собирается надолго оставлять Юлиана одного, поэтому идет быстро, вслушиваясь в холодный воздух, но не улавливает ничего необычного. Ночь глухая и беззвездная, небо затягивают тучи, скрывая луну, и становится так темно, что даже ведьмачьим глазам нужно время, чтобы привыкнуть. Порывами налетает ветер, поют ночные птицы, животные переступают в хлевах. Ни скрежета, ни завываний, ни вздохов проклятых душ. Если на деревню и обрушиваются ночницы да ветшицы, то сейчас они явно таятся и стараются ведьмаку на глаза не показываться. Достаточно мудрое решение. Он доходит до окраины деревни и уже собирается вернуться к сеновалу, но решает еще раз взглянуть на каменные алтари. Сырая, размокшая земля подсохла, но сапог все равно скользит на влажной траве, покрывшейся первыми каплями росы. Он ступает аккуратно и неторопливо, и медальон начинает мелко подрагивать, не успевает он пройти и половины пути.  Геральт неслышно вытаскивает из ножен меч, приближаясь к первому алтарю. Луна выглядывает из-за тучи и в ее блеклом свете он видит у каменного постамента горбатую старуху. Взгляд ведьмачьих глаз встречается с нечеловеческими — косыми и мутными — глазами духа. Она слишком поздно замечает его, громко визжит и кидается в его сторону, застигнутая врасплох его появлением. Геральт выставляет вперед руку, быстро складывает пальцы в знак ирден, ловушка вспыхивает вокруг старухи, не давая на него наброситься.  Значит, хотя бы про ветшиц местные ему не врали. Лезвие серебряного меча мелькает в свете луны, ветшица дергается в сторону, вырываясь из ирдена, но тут же оказывается в новой ловушке.  — Вечно их защищать не будешь, — шипит злобно, тянет к нему волосатые руки, с трудом успевая уклониться от клинка. Он делает шаг вперед, сам вступает в границы круга, очерченного ловушкой, и это дает ей мгновение, чтобы все-таки до него дотянуться, но движение ее руки оказывается недостаточно быстрым. Меч пронзает духа, она коротко вскрикивает, смотрит на него злыми мутными глазами и выплевывает в ночной воздух: — Зря расстался, ведьмак. Это сбивает его с ритма всего на мгновение, но его-то и оказывается достаточно, чтобы ветшица успела схватить его за руку. На секунду кожу обжигает холод, Геральт коротко ругается и в следующее мгновение второй раз пронзает старуху мечом. Он тяжело дышит, стоя посреди угасающей ловушки ирдена, дожидаясь, пока пройдет пульсирующая на руке боль и успокоятся мечущиеся мысли. Луна вновь скрывается за тучами, но, впрочем, темнота никогда не была для него помехой. Он поудобнее перехватывает меч и обходит вокруг двух других алтарей, но следов присутствия злых духов там не находит. Остается только мысленно радоваться, что рядом с ним не было Юлиана, которому его промедление могло стоить гораздо дороже. *** Он так и не решается лечь спать и до утра крутит в голове слова ветшицы. Он лучше других знает, что ни в коем случае нельзя слушать мстительного духа, который желает тебе лишь долгих страданий и мучительной смерти. Но сложно выкинуть их из головы, когда они слишком вторят тому, о чем он сам думает отвратительно часто.  Утром он уходит на конюшню проведать лошадей, а когда возвращается, застает Юлиана у сеновала в компании мальчишки, который тут же смотрит на ведьмака с опаской. — Матушка сказала передать вот это. — Он протягивает Геральту туго перевязанный узелок, и рука его при этом так дрожит, что сразу понятно: на переговоры с ведьмаком он отправлялся как в последний путь. — И попросить, чтобы ты посмотрел, что у нас в сарае. Там точно кто-то завелся.  Геральт складывает руки на груди и мотает головой. — Отнеси домой и скажи, что принимать я ничего не буду. Пока не сделаю работу. — Он смотрит на мальчишку очень выразительно, потому что хоть кого-то его взгляд все еще должен впечатлять в достаточной мере. — И лучше деньгами. Тот замирает в нерешительности. Юлиан ухмыляется, и в его глазах явно читается, что Геральт только и умеет проваливать переговоры. Тяжело вздохнув, старик садится перед мальчишкой на корточки. — А ты сам-то видел, кто у вас там в сарае завелся? — Нет, милсдарь, матушка меня туда не пускает. Говорит, что слишком опасно. — Как тебя зовут?  — Дукан. — Я Юлиан, а это Геральт. — Он кивком головы указывает на ведьмака. — Скажи, Дукан, а других духов ты тут видел? Ни за что не поверю, что ты еще тут каждый сарай не облазил, когда пытался их найти. Я бы облазил. Геральт только хмыкает. Почему-то он ни секунды не сомневается, что в детстве Юлиан облазил каждый доступный сарай и не только, и наткнулся там на всех, на кого мог. Наверное, с некоторыми и подружился. Мальчишка смотрит на Юлиана встревоженно, потом отводит взгляд, потому что сараи-то он явно облазить успел, но получить нагоняй от матушки за это не хочется. А вдруг ведьмакам верить нельзя и Геральт тут же побежит матушке обо всем докладывать, чтобы нерадивого Дукана потом забрать себе в услужение. Или на ужин. Тут уж как повезет. — Н-нет, милсдарь, ничего я не облазивал.  — Ну хорошо. — Юлиан согласно кивает, как будто верит ему на слово, и показывает рукой на узелок в руках Дукана. — А вот эти подарки? Нам уже говорили, что у вас тут так принято. И давно? — А вам зачем? — с прищуром спрашивает Дукан. — Какая разница? — Я — бард, — с гордостью отвечает Юлиан, и Геральт мысленно радуется, что он хоть все свои многочисленные бардовские заслуги перечислять не начинает. Про богатый репертуар и все остальное. — Странствующий поэт. И мне все интересно. Никогда не знаешь, что может понадобиться для новой песни. — А ты для барда не староват? — с сомнением спрашивает у него Дукан и неловко перекатывается с пятки на носок. — А ты много видел бардов? — Ни одного, милсдарь, если честно. Но хотел бы хоть разочек послушать. Ты будешь у нас петь? Юлиан растерянно замирает на мгновение, поднимает руку, как будто хочет коснуться горла, и тут же опускает. — Юлиану нездоровится, — приходит Геральт ему на помощь, и мальчишка смотрит на них обоих раздосадованно, как будто это вовсе не повод лишать всех здесь хоть какого-то развлечения. — Но я очень хотел бы что-нибудь сочинить про вашу деревню. Так расскажешь, почему вы тут все время дарите подарки? Дукан оглядывает его с большим сомнением — видимо, ни возраст, ни неброская куртка барда не внушают ему особого доверия. Но все-таки у Юлиана есть лютня, а чуть поодаль от него стоит Геральт, и это явно производит на мальчишку хоть какое-то впечатление, потому что тот чешет затылок, молчит еще пару мгновений, а потом все-таки рассказывает: — Ну это раньше игра была такая. Про ночную берегиню. Знаете, кто это? Геральт чуть наклоняет голову. — Добрый дух леса, помогает путникам. Но я не слышал ни про какие игры. Дукан окидывает его взглядом, в котором ясно читается: «А еще называет себя ведьмаком». — Надо прийти на опушку леса и принести подарок, можно небольшой… вообще это зависит от желания, которое хочешь загадать. — Геральт видит, как Юлиан кидает быстрый взгляд в его сторону. — Потом три раза вокруг своей оси обернуться, и тогда откроется тропка. Идешь по ней. А если тропка не откроется, в лес ходить нельзя. И оглядываться нельзя. И на развилках иди прямо, если три тропки, или по самой правой, если две. — И идти надо ночью? — Конечно! Когда же еще… — Хорошо. — Геральт кивает. Ему очень сильно не хочется связываться с желаниями. Вообще ни с какими. — Беги домой, пока матушка не подумала, что я тебя съел. Скажи, я посмотрю, кто у вас завелся. — Спасибо, милсдарь! У нас дом на площади, справа от колодца. С синим крылечком. Мальчишка убегает, и Геральт тяжело вздыхает, глядя ему в спину. Он не любит иметь дел с ритуалами. Один неверный шаг, небольшая ошибка — и придется разбираться неизвестно с чем. То ли с полчищами ночниц и ветшиц, то ли с лесом, из которого нельзя выйти, или еще с чем похуже. А ритуалы и желания — это вообще его любимое сочетание. И куда делись все заказы на утопцев, когда они так нужны. — А еще парень мог все перепутать, — говорит он Юлиану, который его сомнений явно не разделяет и разве что уже на месте не подпрыгивает от нетерпения. — Так что там может ничего и не найтись. — Мне так нравится, когда ты начинаешь озвучивать свою мысль с середины, — отвечает тот, как будто постоянно с этим сталкивается. — Или даже с конца, а все предыдущее надо угадать. Брось, Геральт, дети всегда такие вещи наизусть помнят. Как песенки или считалки. — Если только им их правильно рассказывают. — Геральт складывает руки на груди. — И ты же не думаешь, что мы пойдем вместе?  — Ты предлагаешь мне сходить туда одному? Это опасно, не находишь? — Останься тут. И разберись со своим кашлем. Навязчивое желание старика лезть туда, где он может запросто лишиться головы, с каждым разом раздражает все сильнее.  Юлиан открывает рот, но как будто видит во взгляде Геральта что-то такое, отчего тут же замолкает. Это странно. Старики на памяти Геральта особой наблюдательностью никогда не отличались. Если только речь не идет о колдунах, но с ними всегда отдельная история. И еще есть Весемир. Но он ведьмак, им положено быть наблюдательными, так что это тоже отдельная история. — Если тебе так уж хотелось побыть странствующим бардом, мог бы начать свои странствия пораньше. Глядишь, и к старости уже бы точно наигрался. Уверен, у тебя была такая возможность. Не надо было ему пренебрегать сном минувшей ночью. Но по крайней мере резкие слова точно помогут ему избавиться от Юлиана на охоте, куда тому соваться не стоит. Они оба знали, с кем им придется иметь дело, когда договаривались на это путешествие. Пару мгновений Юлиан как будто хочет ответить ему что-то в той же степени резкое, но в последнюю секунду передумывает. Геральт буквально видит, как возмущение угасает в его глазах, сменяясь пониманием. И это тоже странно. Или, может, это та мудрость, которой сам Геральт за годы на Пути так и не набрался? И, скорее всего, уже никогда не наберется. — У меня правда был такой выбор. И я… воспользовался им, как только хватило духу. — Он улыбается, как от очень приятного воспоминания, но его тут же начинает душить кашель. — Но я знаю, что у тебя такого выбора не было. И мне правда жаль, Геральт. Геральт ничего не говорит. Почему он вообще полагал, что вся эта история с совместным походом может хорошо закончиться. — Я знаю, что ты думаешь, — не унимается Юлиан, — никому нет дела до того, откуда берутся ведьмаки. Просто сначала ведьмак забирает себе чужого ребенка, в качестве платы или просто похищает у родителей, а потом из стен крепости в горах выходит якобы чудовище. И никто в нем уже не видит похищенного ребенка, у которого не было никакого выбора. — Напиши об этом песню. — Я напишу, Геральт, скорее всего. Правда, я не очень уверен, что успею ее исполнить. — Да уж, для этого сначала придется научиться петь. Юлиан не обижается на его слова, а явно находит их очень забавными: — Кто бы мог подумать, что ты будешь уговаривать меня петь. Геральт в ответ только качает головой. Спорить с человеком, который во всех твоих замечаниях видит неплохой повод написать балладу, — то еще наказание.  — Я не уговариваю тебя. Просто ты все твердишь, какой ты замечательный бард, вот мне и подумалось, что замечательный бард должен петь. Но, может, я не очень разбираюсь во всех тонкостях этого вашего ремесла… искусства. — Он глубоко вздыхает. — Послушай меня внимательно. Я могу взять тебя с собой. Но ты должен понимать, если что-то сделаешь не так, можем оба оттуда не вернуться. Так что ты пообещаешь делать все, как я скажу. Оставлять старика одного в деревне ночью тоже не хочется. Местные, накликавшие на себя столько злых духов, вызывают у него еще меньше доверия, чем берегиня, играющая в какие-то ночные игры. — Спасибо, Геральт. — И я к своей жизни уже давно привык, она просто такая, какая есть. *** Геральт проверяет седельную сумку, надеясь найти в ней пузырёк с Громом, но нужного эликсира там не обнаруживается, зато он с удивлением достает гребень. Деревянный, спрятанный в резную шкатулку, красивый и явно очень дорогой.  — У тебя такой вид, будто в сумке сидит гадюка. — Юлиан подходит к нему и смотрит вопросительно. — На вид обычный гребень. — Необычный. И не мой.  — И что с того? Может, чей-то подарок. От прелестной девы, кою ты спас от злой судьбы быть растерзанной в когтях грифона. Таких не припоминаешь? — Если прелестной деве приходит в голову отблагодарить ведьмака, она обычно делает это сразу и гораздо прозаичнее. — Геральт кидает гребень в костер, и Юлиан провожает его изумленным и слегка растерянным взглядом. Каким-то даже обиженным. Геральт уверен, что он мог бы позволить себе десяток таких, если бы захотел. — Не стоит хранить вещи, которые взялись неизвестно откуда. — Но… разве ты бы не почувствовал, что это какой-то, не знаю, как это у вас называется, плохой предмет, и разве твой медальон не должен как-то реагировать? — Магию можно замаскировать. — Ну неужели ты думаешь, кто-то здесь хотел навести на тебя порчу с помощью гребня? — Мне не дарят такие подарки. Геральт смотрит, как огонь быстро расправляется с дорогим деревом. Не был этот гребень похож на какой-то плохой предмет. Но носить с собой такое — только лишний повод накликать на себя беду. — Может быть, кто-то из местных решил таким образом сделать мне подношение. — Кстати, о подношениях. — Юлиан наконец справляется с эмоциями от гибели гребня и вопросительно смотрит на Геральта. — Нам же не придется воровать и убивать овцу?  — Разве тебе не хватило бы денег купить стадо овец, а не воровать у местных? — Местные как будто не особо рады, когда мы ходим к алтарям. Не думаю, что они с готовностью продали бы нам овцу.  — Я бы сказал, что она мне нужна для охоты на куролиска. Но попробуем обойтись медом, который приносила старуха. — Геральт привычным жестом проверяет, легко ли выходит меч из ножен. Придется довольствоваться тем единственным Громом, который у него есть. Можно еще будет выпить Филина, хотя смешивать эти два эликсира он чертовски не любит. Очень сильно повышаются шансы очнуться в какой-нибудь сточной канаве в луже собственной блевотины. Что ж, зато Юлиану представится возможность поглядеть на романтику работы ведьмака во всей ее красе. — Зря я гребень сжег, можно было и его там оставить. — Я все еще считаю, что с ним ты поступил совершенно неправильно. — Сдался он тебе. — Геральт протягивает Юлиану серый платок. — Мальчишка сказал, что нельзя оборачиваться. Завяжешь себе глаза, если я скажу. — А где у тебя лежал этот платок, если не секрет? А то пахнет, как будто… Ладно, все понял, молчу. Они бредут через деревню в темноте, и в этот раз Геральт практически чувствует устремленные на него напряженные взгляды. То тут, то там мелькает тень в окошке — то ли злые духи следят за ними, то ли местные смотрят, куда они направляются. — Жутковато тут, не находишь? Геральт ничего не отвечает.  Нынешней ночью кашель наконец почти перестает душить Юлиана, и идет он вслед за Геральтом вполне бодро. Хотя бы об этом не приходится волноваться. — Как ты думаешь, там, в лесу, правда живет берегиня? — И требует подношений и соблюдения странных ритуалов? Сомневаюсь. Сейчас иди очень аккуратно. Юлиан его удивляет: ступает тихо, практически неслышно, в темноте перемещается, как будто давно к такому привык. Они неторопливо подходят к алтарям, и Геральт не чувствует магии вокруг них и ветшиц там не обнаруживает. — И что, мы правда будем крутиться? — шепчет Юлиан, наблюдая, как Геральт оставляет горшочек меда на первом постаменте. — Это точно нужно? А ты уверен, что нужно на первом, а не на центральном? Геральт взглядом дает ему понять, что сейчас точно нужно помолчать, и, по завету Дукана, три раза поворачивается вокруг себя. Юлиан вслед за ним проделывает то же самое, Геральт поддерживает его за локоть, опасаясь, как бы у старика не закружилась голова, прикладывает палец к губам, кивком головы указывая на тропинку. Он зажигает факел, потому что обитатели леса заметят их, так или иначе, а при свете будет хоть какая-то надежда, что Юлиан не свернет себе шею.  Ночной лес совсем не внушает доверия, Геральт чувствует его враждебность, хоть пока и не улавливает ее источник. Единственное, что смущает — это Юлиан, идущий вслед за ним. Почему-то вместо тревоги его присутствие снова дарит немного спокойствия.  Как будто его сны, только в отражении. Геральт достает пузырек с Громом, вытаскивает пробку и залпом выпивает, стараясь не сбиться с шага. Он уже очень давно не обращает внимания на вкус эликсиров, потому что вкусы — ничто по сравнению с их действием. Но почему-то ему совсем некстати вспоминается, что после Грома невозможно целоваться — на губах остается ужасная горечь. Кто-то ему точно на это жаловался, и он невольно обращает внимание, что эликсир и правда отвратительно горький.  А потом всего вокруг него на мгновение становится ужасно много, и мысль тут же теряется среди переплетения шума, образов и ощущений. Лес наполняется десятками, сотнями колких, скрежущих звуков, холодный воздух почти обжигает, одежда скребет по коже, неприятно задевая шрамы. Он резко и тяжело выдыхает сквозь стиснутые зубы, с силой сжимая в кулак свободную руку, замирает посреди тропинки и чувствует аккуратное прикосновение теплой ладони между своих лопаток. Он и сам бы справился через какое-то время, но почему-то рука Юлиана помогает, заземляет его, быстрее позволяет привыкнуть к окружающему миру. Он молча, не оборачиваясь, отдает старику факел, стоит еще несколько мгновений и уходит вперед по дорожке. — Помни, что оглядываться нельзя. — Да знаю я, Геральт, можешь не напоминать, — ворчливо отзывается тот. Он четко выполняет наставление Дукана, надеясь, что Юлиан прав и мальчишка все верно запомнил. Они сворачивают направо на двух дорожках, идут прямо, если их три. Благодаря эликсиру Геральту не составляет никакого труда разглядеть тропинки в высокой траве, но он сомневается, что местным настолько же легко проделывать это в темном лесу.  — Эта дамочка точно какая-нибудь шарлатанка, а вовсе не берегиня, — произносит Юлиан за его спиной. — Не стала бы она выбирать подобное место. И, видимо, в зимнее время к ней нечасто обращались. — Помолчи. Он улавливает смрадный запах на мгновение раньше, чем замечает ветшиц. Две сгорбленные старухи бредут по тропке впереди. Ведьмачьи рефлексы, усиленные эликсиром, не оставляют им шансов. Квен вспыхивает вокруг Юлиана, когда Геральт кидается вперед, доставая меч. Ветшица визжит, пронзенная серебряным клинком, пока вторая мечется в ловушке ирдена. Геральт делает шаг в сторону, избегая протянутой к нему волосатой руки, не теряя темпа заносит меч и опускает, почти напополам разрубая вторую ветшицу. Старуха оседает на землю, выплевывает ему в лицо какое-то проклятье и замолкает навсегда. — Это было потрясающе! — сообщает ему взволнованно Юлиан. — Я даже понять почти ничего не успел. — Ты бы не был в таком восторге, столкнись мы с гнильцами или утопцами. — Геральт прислушивается к окружающему лесу, но больше не улавливает никаких посторонних звуков. — Ты можешь завязать глаза. Дальше зрелище не станет более приятным. Я проведу тебя. — Ни за что, Геральт. И не переживай, оборачиваться я тоже не буду. — Я и не переживаю. Геральт решает не уточнять, что у него всегда есть способ заставить Юлиана делать, что ему нужно. Только руку протяни. Ночной лес шумит вокруг них, они успевают миновать еще два перекрестка, когда Юлиан шумно вздыхает и аккуратно касается его плеча:  — Геральт, мне кажется, кто-то идет за нами. — Да. — Геральт, который слышит шаги уже некоторое время, замирает посреди тропинки. — Иди, встань впереди меня. Юлиан обходит его, стараясь аккуратно ступать в неприветливой темноте. Его сапог утопает в мокром мху и громко хлюпает, стоит ему сойти с дорожки. Геральт слышит, как ускоряется от волнения его пульс. — Стой тут, не оглядывайся. — Он складывает аксий, не оборачиваясь делает несколько шагов прочь от Юлиана, оставляя между ними небольшое расстояние. Он слушает ночные звуки, чувствует смрадное дыхание духа, ждет, пока ветшица приблизится к нему, чтобы накинуться, и в последнее мгновение отступает в сторону, уклоняясь от цепких рук. Ветшица пронзительно визжит, замечает Юлиана и, видимо, решает, что с ним расправиться будет проще. Она кидается к старику, но натыкается на выставленный Геральтом квен.  Геральт делает шаг вперед, заносит меч и опускает его на старуху. — Что ты со мной сделал? Почему я не мог пошевелиться? — тут же требовательно спрашивает у него Юлиан, когда Геральт подходит ближе. — Аксий, да? Ты наложил на меня аксий? — Ты еще и в знаках разбираешься? — Геральт хмыкает. — Про них тоже пишут в твоих научных трактатах? — Он несильно толкает Юлиана в спину. — Пойдем, пока сюда весь лес не сбежался. Тот идет вперед, но еще некоторое время что-то недовольно ворчит про полное отсутствие доверия и ведьмаков, которые делают, что им в голову взбредет. — Я не хочу нарушить какой-то из этих чертовых ритуалов и потом до утра шляться здесь, чтобы найти хотя бы выход из леса, — сообщает Геральт, пытаясь прервать поток жалоб.  Юлиан делает еще несколько решительных шагов вперед, замирает перед Геральтом и шумно выдыхает.  Они выходят на поляну, где их тропка расширяется в утоптанную дорогу, и по обеим ее сторонам лежат подношения. Сгнившие фрукты, обглоданные кости животных, тряпки, в которых с трудом угадываются предметы одежды. По ветвям деревьев развешаны амулеты, соломенные куколки, кольца, цепочки и серьги. Юлиан поднимает факел чуть выше, его неверный свет выхватывает меж деревьев человеческие останки — видимо, тех, кто пришел с подношениями, но так и не смог уйти, столкнувшись с ветшицами. — Это ужасно, Геральт. — Юлиан быстро опускает факел, будто если он перестанет освещать находку, она станет менее жуткой, и делает шаг назад. Его голос слегка дрожит. Смрадный запах здесь практически нестерпим, Геральт тяжело вдыхает через стиснутые зубы, когда Юлиан оборачивается к нему, свободной рукой роясь в нагрудном кармане. — Думаю, мы уже все равно нашли, что искали. У меня был запасной платок, тебе с ним, может, станет чуть легче. Геральт практически уверен, что Юлиан будет напуган, когда наконец как следует его разглядит. Столкнуться с ведьмаком во всей его боевой красе черных нечеловеческих глаз, окруженных паутиной таких же черных вен, болезненных, нездоровых, да еще и посреди капища в ночном лесу — точно испытание не для слабонервных. Что ж, это послужит Юлиану хорошим уроком. Иногда стоит опасаться собственных желаний. Однако старик, видимо, оказывается слишком впечатлен увиденным пару мгновений назад, поэтому реагирует удивительно спокойно. Одаривает Геральта внимательным взглядом и молча протягивает ему платок, и Геральт сам бы прекрасно справился, но только тонкий аромат духов, которые он чувствовал еще давно, на площади, на мгновение перебивает тошнотный запах леса. Он прижимает платок к лицу, благодарный за то, что Юлиану вообще пришло в голову подумать о чем-то подобном, кивает старику, чтобы тот шел за ним, и ступает дальше по дороге.  В конце пути, на невысоком пригорке их ждет маленькая хижина, покосившаяся и с виду совершенно заброшенная. Дерево уже начало гнить под натиском дождей, ставни рассохлись, крыша прохудилась, готовая в любой момент обвалиться. — Геральт, — тихо произносит Юлиан у него за спиной. — Там кто-то есть? — Не похоже. Он аккуратно поднимается по прогнившим ступеням, надеясь, что крыльцо еще выдержит его вес, дергает на себя дверь, но та не поддается. Ему приходится приложить немало усилий, чтобы рассохшееся дерево пустило их в темное пыльное помещение. Он делает несколько шагов, перехватывает поудобнее меч, готовый отразить атаку обитателя хижины, но до их появления как будто никому нет совершенно никакого дела. По стенам развешаны амулеты и пучки трав, в углах паутина, стол, стулья, неубранная кровать — все покрыто густым слоем пыли.  — Здесь ведь никого нет, Геральт, — говорит Юлиан, вслед за ним вступая в комнату. — Зачем они носили ей подношения?  — Не решались зайти сюда. До последнего надеялись, что она еще объявится, ответит на их просьбы.  Геральт опускает меч, делает пару шагов вглубь комнаты и проводит пальцем по покрытому пылью столу. — Они с ней заключили какую-то сделку.  — Она ушла… или, скорее, умерла? — Юлиан стоит посреди хижины с таким видом, как будто ему хочется все вокруг потрогать, но он опасается, что это может плохо закончиться. Геральт практически уверен, что он, видимо, уже успел за свою жизнь чего-то натрогаться и последствия ему не понравились. — Значит, не будет никаких желаний? Геральт тяжело вздыхает. Наверное, все-таки следует поговорить с Юлианом по поводу баллады. Вдруг он и правда сможет написать отличный текст, а другие барды потом будут петь ее по всему Континенту. О том, что не нужно загадывать никаких желаний, когда не знаешь, с чем имеешь дело. — А ты хотел бы, чтобы она исполнила какую-то твою просьбу? Лучше не связывайся, не стоит того. — Нет, я и не собирался. — Юлиан молчит несколько мгновений. — И даже совсем маленькое желание не стоит того? Если его очень хорошо обдумать. — Разве существуют совсем маленькие желания? Они стоят посреди лачуги, и тени от факела пляшут на стенах, пыль, поднятая их вторжением, витает в воздухе, оседает на старые книги, травы и обереги. Наверное, в чем-то он Юлиана понимает. Он и сам хотел бы загадать желание, да только все равно не смог бы его правильно сформулировать. — Она жила тут и отпугивала нечисть поменьше, а теперь те слетаются сюда пировать. Потому что хозяйки нет. — И что им делать, Геральт? Деревенским. Ты сможешь им помочь? — Навсегда отпугнуть от них мстительных духов? — Он с силой сжимает рукоять меча. — Сомневаюсь. На их месте я бы поскорее уходил отсюда. Но не думаю, что они меня послушают. А вот нам пора.  Он не удивляется, когда выходит из хижины и обнаруживает на поляне еще троих ветшиц. Толкает Юлиана обратно в помещение и кидается в их сторону. По крайней мере, у него есть неплохой шанс избавить деревню хотя бы от этой напасти.  — Старый и бесплодный, — шипит одна из них. — От тебя разит горем и болезнью. Нечего ступать на нашу землю. Геральт скалится в ответ. Эти старухи проявляют удивительное упорство, пытаясь избавиться от двух стариков в тех местах, что теперь считают своими. Схватка выходит быстрая. Гром все еще кипит в его крови, поэтому Геральт быстрее и сильнее их и готов к другим неожиданностям, которые ему может преподнести чертов лес.  Воздух становится холоднее, над поляной сгущается туман, настолько плотный, что даже с ведьмачьим зрением, усиленным эликсиром, трудно в нем что-то разглядеть. Геральт успевает направить аард туда, где мелькает серебристая тень. Туманник кидается на него, практически дотягивается острыми когтями и тут же исчезает. Геральт заносит меч, готовый к новой атаке, и оказывается быстрее твари лишь на мгновение. Лезвие со свистом рассекает воздух, врезается в плоть, рвет мышцы и сухожилия.  Геральт делает лишь пару шагов назад, когда земля вдруг уходит у него из-под ног, и он проваливается куда-то, падает, как ему кажется, бесконечно долго, пока не слышит громкий плеск — и вода смыкается над ним, обжигая холодом. Ему нужно несколько мгновений, чтобы сориентироваться и прийти в себя. Он стоит по пояс в ледяной воде в замкнутом, ужасно узком и темном пространстве.  — Зараза.  Как он мог не заметить колодец? Видимо, тот слишком зарос, оставленный без внимания, и теперь пара неосторожных шагов привели его на самое дно, в холодную и вонючую воду.  Он снимает перчатки, затыкает за пояс и ощупывает деревянные стенки. Если приловчиться, он сможет забраться наверх по брусьям. Только вот пальцы скользят на отсыревшем дереве. — Геральт? — Голова Юлиана показывается в проеме, освещенная бледным светом луны. — Ты там? Ты живой? — Уходи отсюда, — рычит Геральт в ответ. — На поляне опасно. — И что, прикажешь бросить тебя на дне колодца, совсем с ума сошел? — Юлиан машет руками. — Тут везде опасно, так что даже не пытайся меня куда-то отсылать. Я поищу веревку.  Его голова исчезает из поля зрения, Геральт еще раз тихо и зло ругается сквозь зубы. Он пытается упереться ногами в выступ брусьев и ухватиться руками, но сапоги соскальзывают с мокрого дерева. Если на поляне окажется еще один туманник, то Юлиану точно несдобровать, тот в два счета выпустит ему кишки. Да если на поляне окажется кто угодно, старику конец. — Нашел! — Юлиан снова показывается где-то наверху. — Жуткая удача, что тут есть такая длинная веревка, надеюсь, на ней хотя бы никого не вешали. Хотя какое это сейчас имеет значение… Наверное, просто в этот колодец уже кто-то падал. Сам я тебя не вытащу, обвяжу ее вокруг ствола сосны. Ты же сможешь подняться? — Привязывай уже! — практически рычит Геральт в ответ, чувствуя, как коченеют ноги в ледяной воде. С веревкой дело идет намного быстрее. То, что Юлиан нашел ее в хижине — действительно редкостное везение.  Геральт поднимается из проклятого колодца, промокший и пропахший тиной, тяжело опускается на холодную траву и некоторое время сидит, восстанавливая дыхание. — Я так перепугался, когда увидел, как ты просто провалился куда-то! — Юлиан тяжело усаживается рядом с ним. — Что это была за тварь, которая на тебя напала? — Туманник. Ты должен был ждать в хижине. — Ты мне ничего такого не говорил! — Я тебя туда затолкал. — Ну знаешь, я же не мог потом там часами сидеть, дожидаясь непонятно чего. Я должен был убедиться, что с тобой все в порядке. Геральт задирает голову и некоторое время смотрит на плывущие по небу облака. — Спасибо, Юлиан. Мне было бы очень трудно выбраться без твоей помощи. Старик изучает траву у своих ног и пожимает плечами: — Для этого же и нужны друзья. — С чего ты взял, что мы друзья? — Так просто, к слову пришлось. — Он тихо кашляет в кулак и все-таки смотрит на Геральта. — Действие Грома проходит, да? — У меня есть еще один эликсир, выпью, если будет нужно. — Геральт поднимается на ноги и протягивает руку, чтобы помочь Юлиану. — Нам придется тут задержаться. Все эти подношения и трупы привлекают падальщиков и прочую дрянь. — Предлагаешь их похоронить? — Хотя бы закопать останки, а остальное сжечь. — Он смотрит на Юлиана очень внимательно: — Так ты хотел проводить ночи?  Тот в ответ снова лишь пожимает плечами:  — Хуже уже все равно не станет. Не вижу в этом ничего плохого, если это правда поможет. Так что я пойду поищу лопату. *** Они возвращаются в деревню засветло, подрогшие и грязные, и Геральт не может избавиться от неприятного ощущения, которое преследует его с того момента, как они переступили порог хижины. Никому он тут уже не сможет помочь. Деревенские встречают их у околицы. Геральт на собственном горьком опыте знает: когда местные подрываются с утра пораньше и встречают тебя еще на подступах к селу — это точно не к добру. Хоть вилы не заготовили, и на том спасибо. — Стало быть, вы ходили к берегине? — хмуро спрашивает его староста, когда они подходят достаточно близко. — Она не разрешала вас к себе пускать.  — Какая это, блядь, берегиня? — Геральт прекрасно понимает, что никто из местных его не послушает, но и промолчать не может. Наверное, от Юлиана это подцепил. — Сам все знаешь. Он играл в чертовы игры, мокнул в лесном колодце и часами ковырялся в земле, чтобы им помочь. Чтобы их поганое село хоть на время оставили падальщики. Чтобы выиграть им время. За это они погонят его прочь, и будет большой удачей, если обойдется без кровопролития. — Мы просили вас разобраться с проблемами деревни, а не лезть туда, куда вас никто не звал. Мужики, стоящие по правую и левую руку от старосты, согласно кивают и что-то злобно бормочут.  Проблемы деревни заключаются в том, что они связались с ведьмой, много лет носили ей дары, и до сих пор не могут остановиться, так привыкли к ее покровительству. Только она их уже защищать не будет. — Уезжайте отсюда. Здесь скоро станет еще более погано. — Это тебе и дружку твоему надо отсюда уезжать, — выплевывает бабка с окраины, которая сегодня кажется ничем не лучше ветшиц. — Да поскорее. — Заберем лошадей и уедем. — Геральт обводит деревенских взглядом, в котором ясно читается, что ни одному из них лучше не вставать у него на пути.  По крайней мере жители села угрюмо расступаются, когда они с Юлианом проходят к воротам в село. Юлиан молчит, слишком уставший после их ночного похода. Ему бы сейчас лечь и отоспаться, да только возможности такой им точно в ближайшее время не представится. — Вы же сами знаете, что становится только хуже, — тихо говорит он, обращаясь не к старосте, а к женщине, за спиной которой стоит Дукан. — Уезжайте, пока еще можно. Женщина в ответ только упрямо качает головой. *** Некоторое время они путешествуют в напряженном молчании. — Ты ведь на самом деле помог им, Геральт, — наконец говорит Юлиан. — Разогнал ветшиц, избавился от капища. — Это ненадолго. — Геральт сжимает поводья, на Юлиана он в этот момент не смотрит. Наверное, так действительно может быть проще. Рассказать кому-то, а не ходить с этими мыслями, бесконечно гоняя их по кругу. — Им будет казаться, что стало легче. И уезжать они не захотят. А потом духи вернутся, и будет уже поздно что-то делать. Это не одна из хороших историй, Юлиан. Старик протягивает руку и аккуратно касается его плеча.  — Все истории и не должны быть хорошими. Ну и всегда есть надежда, что духи не вернутся. Оставят их в покое. Геральт ничего не отвечает. *** Дождь застает их в дороге. Сильный и холодный.  Геральт быстро находит место, подходящее для стоянки, натягивает тент, чтобы сберечь от воды хотя бы часть вещей и дать Юлиану шанс не промокнуть насквозь.  Его собственная одежда так и не просохла до конца после ночного купания, поэтому порывы ветра оказываются особенно неприятными и пронизывающими. Юлиан устал после бессонной и холодной ночи, он кашляет так долго и отчаянно, что остается только надеяться, что он не выкашляет собственные легкие во время очередного приступа. Геральт разводит костер, чтобы они могли согреться. Он находит в дорожной сумке свой плащ, мысленно радуясь, что тот не успел вымокнуть — и протягивает Юлиану. Тот кивает с благодарностью, закутывается в него и садится поближе к костру. Только через пару часов солнце наконец показывается из-за туч. — Распогодилось, — говорит Геральт, глядя на светлеющее небо. — Тебе бы к знахарю. — Нет, Геральт, не стоит. — Юлиан в ответ только машет рукой. — Это правда не поможет. Геральт делает вид, что полностью увлечен ревизией масел. Если человек считает, что ему не нужно к целителю, скорее всего, на то есть причины. Если только это не старческое упрямство. Он вытаскивает со дна сумки шарф и пару мгновений на него смотрит. Хорошая шерсть, тонкая, явно дорогая. И запах… Он на секунду прижимает шарф к лицу и делает глубокий вдох. Запах ему нравится. — Шарф тоже жечь будешь? — спрашивает Юлиан, и в голосе его сквозит веселье. Наверняка успел все заметить. Когда не нужно, он умеет быть удивительно наблюдательным. — С чего ты взял? — На гребень ты тогда точно так же смотрел. Ну и этот предмет одежды совсем не вяжется с тем, что ты обычно носишь, не обессудь. Так что это тоже не твое. — Это не ее запах… — тихо произносит Геральт и бросает шарф в костер. Он жалеет об этом почти сразу же, а значит, скорее всего, прав и что-то с ним не так. — Неужели ты думаешь, что кто-то стал бы тебе подсовывать дорогие проклятые вещи, которые, скорее всего, и добыть-то сложно? Посмотри на эту шерсть, она же явно хорошая! Можно же подсунуть обычные вещи. Или ты думаешь, кто-нибудь станет рассчитывать на то, что ведьмаки — ужасные скряги и тебе будет жалко от него избавляться? — А что это, по-твоему? — Я уже говорил, похоже на подарки, Геральт... — Кашель прерывает Юлиана, и Геральту остается только вздохнуть. — Вернемся к тому, что тебе нужно к знахарю. Юлиан молчит какое-то время, как будто собирается с мыслями, затем проводит рукой по седым волосам и вздыхает. — Мой разум угасает, Геральт, я это знаю. Поэтому я так отчаянно напрашиваюсь с тобой. Мне хочется новых ощущений и хочется побыть полезным. Иногда все вдруг становится совершенно понятно, оказывается на своих местах, я могу все как-то сложить, обдумать. А иногда это очень сложно. — Юлиан… — На самом деле мне очень страшно, Геральт. И очень повезло, что ты согласился составить мне компанию. Что ты нашел тогда на площади мое объявление. Бывает, я чувствую себя самим собой… — Он кашляет с надрывом, и кашель душит его, как будто не давая договорить. — Мне бы очень хотелось поскорее попасть на побережье. Уверен, там станет легче. Морской воздух хорошо влияет на легочные хвори. Геральт с силой сжимает его плечо: — Мы уже скоро будем там. Ему хочется сказать еще много всего. Как сильно ему самому повезло, что он встретил Юлиана на своем пути. Как они могли бы путешествовать дольше — возможно, если бы все произошло чуть раньше. Может быть, в следующий раз, в другой жизни, которая будет к ним добрее. Он мог бы рассказать, как Юлиан помогает ему скрыться от одиночества. Слишком пронзительного после того, как джинн разорвал их связь с Йеннифер. Ему никогда раньше и в голову бы не пришло, что это будет настолько сложно. Наверное, все дело в том, что он хорошо распробовал, каково это — не быть одному.  Так они и бежали вместе. Юлиан — от несделанных дел, незавершенных песен, неосуществленных мечтаний, Геральт — от одиночества.  Он хочет сказать все это, но вместо этого лишь чуть сильнее сжимает худое плечо своего спутника и произносит, глядя тому в глаза: — Споешь мне? Юлиан смотрит на него в ответ и наконец нерешительно кивает. Геральт улыбается и тянется за его лютней, но Юлиан перехватывает ее с удивительным для него проворством. — Но, если что, ты сам напросился. — Он аккуратно и очень нежно проводит пальцами по струнам. — Прости, что я так долго отказывал. Просто боюсь иногда, что и сам свой голос не узнаю. Некоторое время Геральт проводит в томительном ожидании, пока бард настроится на игру. Как и всегда, лютня поддается ему с трудом. Однако через некоторое время его попытки все-таки венчаются успехом, и мелодия, выходящая из-под его рук, звучит вполне сносно. Если он поет приблизительно так же, то все будет не так и плохо.  — Это одна из последних песен. Я кое-что писал после нее, но она пока самая удачная. Немного выстраданная, если честно. Геральт удобнее облокачивается о ствол дерева и прикрывает глаза. А потом Юлиан начинает петь, и Геральт в изумлении их открывает. Все, что он рассказывал про то, как плохо владеет голосом, оказывается чушью собачьей. Поет он чувственно и красиво, нигде не сбиваясь, не упуская ни одной ноты. Его пение — глубокое, плавное. Да и песня оказывается не просто выстраданная, а ужасно тоскливая, про паренька, который забрел в домик ведьмы посреди лесной чащи, да так там и остался. Сбежать не смог, и сделать ничего не успел, и возлюбленная его не дождалась. Наверное, что-то Юлиан видит во взгляде Геральта, отчего поет громче и увереннее, тянет каждую ноту, как будто наконец сам себе позволяет насладиться собственным голосом. Когда он замолкает, на пару мгновений над их лагерем повисает тишина, пока Юлиан не произносит напряженно: — Ну как? — Очень хорошо, — отвечает Геральт, и в неверном свете костра видит, как изумленно и радостно смотрит на него старик. — Правда? — Я уже говорил, что не вижу смысла тебе врать. — А мне самому так непривычно. Голос хриплый. — В этом же есть свой шарм. — Геральт пожимает плечами. — Ты очень хорошо поешь. Не обессудь, на более подробную критику я не способен.  Ему кажется, что щеки старика слегка краснеют после его слов. Геральт слышит, как по тенту снова начинает барабанить дождь, и поднимается на ноги. Юлиан заходится в приступе кашля, и им остается только надеяться, что ночь не будет слишком холодной. — Я наберу еще хвороста. Тебе советую ложиться отдыхать. Юлиан торопливо кивает, явно все еще витая где-то в своих мыслях. — Спасибо, Геральт.  *** Ведьмакам не положено расслабляться, но, видимо, после Темноводья именно это он и делает. Их встреча с троллем проходит без особых трудностей. Тот вырастает на их пути перед большим каменным мостом, Геральт натягивает поводья и слышит, как Юлиан удивленно выдыхает за его спиной. — Это еще что за хрень? — шепчет он удивленно и восхищенно одновременно.  — Горный тролль. Выглядят они как твой страшный сон, но обычно с ними можно договориться. — Геральт делает ему знак рукой, давая понять, что переговоры будет вести он, хотя Юлиан его знак может истолковать неправильно. — Возьмак и старый платить за проезд, — тут же выдвигает тролль свои требования, подходя к ним вплотную. — По два орена. Геральт краем глаза замечает, как Юлиан поспешно лезет в кошелек. — И что ты будешь делать с деньгами? — Не возьмака это дело. Я собирать сбор, многие ехать на праздник. Юлиан спешивается, в последний момент смотрит на Геральта, как будто спрашивая разрешения, и, дождавшись кивка, протягивает троллю несколько монет. — Старик молодец, все правильно делать. Если ты мне доплатить еще, провожу тебя по тропе под своей защитой. — Я благодарен за такое удивительное предложение, — тут же расплывается в улыбке Юлиан. — Но меня уже сопровождает Геральт. — Возьмаки — плохая защита. Плохо сопровождать. — Уж какая есть, — хмыкает Геральт, не сомневаясь, что между ним и троллем выбор Юлиана склонится в его пользу. Геральт ждет, пока Юлиан заберется на Пегаса, и чуть сжимает бока Плотвы. — А что возьмак делать, когда путать мечи? — Я не путаю мечи, — говорит он и добавляет, на пару мгновений задумавшись: — Уже давно. — А когда возьмак путать пузырьки? — О, это тогда жди беды, — произносит Юлиан, как будто что-то в этом понимает. По всему выходит, что тролль был прав, напрашиваясь Юлиану в сопровождающие. Они не успевают отъехать далеко от моста, когда в горах на них накидывается стая накеров. Геральт, привыкший, что твари почти никогда не вылезают из своих пещер, не ждет, что на них набросятся сразу несколько десятков. Он лишь успевает большую часть разогнать аардом, но это пугает Плотву, и у него не хватает времени успокоить ее аксием. Она ржет громко и встревоженно, встает на дыбы, скидывая его со спины, и самый крупный накер тут же бросается к нему, стараясь вцепиться в шею. Он не успевает сгруппироваться и сильно ударяется головой, снова складывает пальцы в аард, чувствуя жгучую боль и горячую кровь на своем плече.  Мир гаснет вокруг него до того, как ему удается крикнуть Юлиану, чтобы поскорее убирался прочь. ***  Геральт выныривает из тяжкого забытья вслед за тихим напевом. Голова раскалывается, а тело как будто палками били, но зато он под крышей, и в комнате натоплено, и рядом с кроватью сидит Юлиан, который поет тихо-тихо, но очень приятно. Геральт, видимо, издает какой-то звук, потому что бард вздрагивает, тут же замолкает и смотрит на него. — Геральт! — восклицает он, заметив, что у ведьмака открыты глаза.  — А говорил, что сам все свои песни пишешь. — Так я и эту сам написал. Геральт чуть качает головой. Насколько позволяет боль, пульсирующая в висках. — Не может быть. Я ее точно уже слышал. И не один раз. Юлиан в ответ только пожимает плечами: — Ну, барды песни друг у друга заимствуют. И перепевают. В этом нет ничего такого. Что тебе принести?  Геральт делает попытку приподняться на кровати, голова тут же начинает кружиться, и это значит, что они застряли тут минимум на ближайший день. — Предполагалось, что это я о тебе забочусь, а не наоборот. — Просто у нас взаимовыгодное сотрудничество. Юлиан опускает ему на лоб мокрую тряпку.  — А вот не сжег бы ты шарф… — Что тогда? — Был бы у нас теплый шарф. Геральт тихо хмыкает: — А вот не сжег бы гребень, было бы чем расчесаться. И целая гора других проблем. Он аккуратно осматривает помещение. Его мечи стоят у дальней стены, доспехи сложены на стуле вместе с сумкой с эликсирами. — Как мы тут оказались? Ты же не мог разогнать всех накеров и меня сюда донести. — Это Вис помог. — Юлиан кивает на дверь. — Тролль с моста. Он услышал накеров и прибежал почти сразу. — Представляю, во что это тебе это обошлось. — Еще в четыре орена и очень длинную беседу о преимуществах живописи над музыкой.  Геральт устало прикрывает глаза. — Тролль-художник, да? Я думаю, ты заслужил такую встречу. Споешь еще? Так как-то спокойнее. Юлиан нерешительно кивает. *** Когда они добираются до побережья, кашель душит Юлиана почти постоянно, и им остается только надеяться, что морской воздух действительно хоть немного поможет. Они оба чувствуют тревогу, что-то неприятное и неотвратимое, нависшее над ними, приближающееся с каждым днем.  Оба мало спят: Геральт опасается своих сновидений, Юлиан с каждым днем все дольше и надрывнее кашляет в темноте и чаще всего забывается тяжелым сном только под утро. Он становится более замкнутым и молчаливым, голос его шелестит, как бумага на ветру. Знакомая улыбка мелькает на лице все реже. Они проезжают деревню, где уже вовсю готовятся к Беллэтейну, и Геральт вынужден хотя бы самому себе признаться, что испытывает горечь, понимая, что Юлиан праздник может уже не увидеть.  В деревне живет знахарка, к которой Юлиан отправляется только после очень долгих и настойчивых уговоров. По ее взгляду Геральт понимает, что помочь ему она не сможет, но она хотя бы продает им травы, чтобы облегчить боль. Юлиан отдает целое состояние за невзрачный корешок, который Геральту знаком, потому что такие иногда используются для Белой Чайки, когда нужно получить вполне определенный эффект. Даже на ведьмака подействует. — Знаешь, что с этим делать? — спрашивает травница у Геральта, отдавая корешок Юлиану. — Если станет совсем невмоготу. Геральт в ответ только кивает. Юлиан договаривается с зажиточной селянкой, и та милостиво отдает ему ключ от какой-то старой лачуги на самом берегу, где они могут остаться на несколько дней или дольше, если господин расщедрится еще на некоторое количество монет. Геральт чувствует, что из деревни, живущей предвкушением праздника, они оба уезжают усталыми, древними и угрюмыми стариками. Хороший момент случается, когда через половину дня в пути они наконец оказываются на побережье, и Юлиан долго стоит, глядя, как на берег накатывают волны, и слушая шум прибоя.  Геральт замечает, как его рука тянется к нагрудному карману, как будто он сразу же хочет что-то записать, но в последний момент передумывает. — Спасибо, Геральт, — произносит он, не отрывая взгляда голубых глаз от воды. — Я именно так все себе и представлял. Правда ведь, завораживает? Может быть, ты помнишь…  Его слова тонут в приступе кашля, и Геральт отводит его к их временному пристанищу. Как будто у них есть другие. Ключ скрипит надрывно, с трудом поворачиваясь в замочной скважине. Домишко оказывается настоящей лачугой: крохотной, темной, с одним-единственным окном и продавленной кроватью, зато в ней полным-полно пауков. Кашель Юлиана все не унимается, и он встает посреди лачуги, держась за грудь. Пожалуй, им не придется долго выбирать момент, чтобы воспользоваться корешком, который они купили у травницы. Геральт открывает сумку Юлиана и торопливо перебирает вещи, пытаясь найти нужный сверток. В конце концов он начинает доставать их и кидать на кровать, пока в его руках не оказывается яркая красная куртка. Она совсем не вяжется с одеждой, которую обычно носит старик. Ужасно непрактичная, тонкая, с едва уловимым шлейфом тех самых духов, которыми пахло объявление на доске посреди городской площади. Геральт хорошо запомнил этот чертов запах, потому что он еще тогда показался ему приятным.  Он смотрит на куртку, и почему-то она ужасно злит его. Как будто во всем их путешествии что-то кошмарно не вяжется. Как будто его постоянно водят за нос. — Геральт, все в порядке? Ты что-то долго возишься. Может, сверток был в другой сумке, вечно забываю, куда… — Так когда ты был бардом? — тихо спрашивает Геральт и чувствует, как голос его дрожит от злости. Сейчас чертовски неподходящее время для этого, но почему-то он не может успокоиться. — Ну, — тихо говорит Юлиан, явно заметивший, что что-то не так. — Еще совсем в юности. — А графом стал когда? И что делал в перерывах? Зачем ты эту куртку с собой возишь? Ему нужно остыть, и кричать на Юлиана он точно не должен. Юлиан открывает рот и в ответ снова заходится в кашле. — Пожалуйста, Геральт, только не уходи. Если ты сейчас уйдешь… Геральт не дослушивает его и быстро покидает их лачугу. Что-то творится с ним, но он не может разобраться, что именно. Он не скучает по Йеннифер так сильно, как ему кажется. Они сделали все правильно, расставшись, и он точно знал это еще некоторое время назад. Он не может спать, ведь что-то ужасно не дает ему покоя, но Юлиан в этом не виноват.  Его ноги утопают в песке. И чертову красную куртку, которую он так и унес с собой, он тоже кидает на песок, хотя она этого ничем не заслужила. Он замирает посреди пляжа и стоит некоторое время, глядя, как прилив гонит к берегу волны, и никак не может взять в толк, из-за чего так разозлился. Потому что старик его обманывает и делает это намеренно. Еще и кашель его этот… можно вообще ни на какие вопросы не отвечать. — Зараза. — Геральт разворачивается и поспешно идет назад к их лачуге. Юлиан ждет его на продавленной кровати, пьет отвар из дымящейся кружки в компании одной только своей лютни и в этот момент смотрится слишком маленьким и одиноким, и Геральт тут же жалеет, что так поспешно от него ушел, даже не дав возможности что-то объяснить. — Юлиан. — Геральт. — Юлиан улыбается, как и всегда при виде него. — Спасибо, что все-таки вернулся. Я так хотел на это все посмотреть. Особенно в твоей компании. Я очень хочу на берег, но боюсь, что нынешним вечером мне не хватит сил. И еще, мой блокнот… — Я отнесу тебя, — прерывает его Геральт, потому что он просто обязан сделать хоть что-то. Он подхватывает Юлиана на руки, тот почти ничего не весит, и сердце его бьется тихо и неторопливо в тишине их темной лачуги. Геральт ногой толкает дверь, такую же скрипучую, как и все в этом домишке, и относит Юлиана через пляж к большому бревну у воды, где уже догорает закат. — Отдохнешь тут. Нам скоро назад ехать. — Он и сам слышит, что голос его звучит непривычно, преувеличенно бодро. Геральт за собой никогда раньше такого не замечал. Он аккуратно присаживается на бревно рядом с Юлианом. — В этот раз не будем торопиться. И летом для меня точно найдется больше заказов. Юлиан прищуривается, глядя на него, и качает головой. — Почему это заказов должно стать больше? — Он шутливо грозит Геральту пальцем, и тот видит, как дрожит его рука. — Ты это только что придумал. — Кто тут из нас двоих ведьмак? Просто раз уж на пути сюда их было так мало, на обратном обязательно попадется что-то стоящее. — Он внимательно смотрит на Юлиана. — И ты еще обещал написать мне песню.  Тот в ответ похлопывает себя по нагрудному карману. — Я много всего написал в пути. Что-нибудь и тебе обязательно понравится.  — А про побережье? — Не успел. Но всего ведь и не успеешь. Просто такая вдруг усталость накатила. Ты еще побудешь со мной? — Здесь ветер. Холодно. — Ничего. Весенний ветер даже вечером не такой уж пронзительный. — Юлиан прикрывает глаза, и Геральту приходится подсесть чуть ближе и придержать его. — Мне и правда надо немного отдохнуть. Геральт слышит, как замедляется его дыхание, нащупывает пульс на запястье и тихо вздыхает. Юлиан угасает у него на руках, как будто он не просто так торопился посмотреть на океан, с самого начала знал, что времени у него очень немного. Геральт оборачивается к поляне, на которой пасутся Плотва с Пегасом. Если поторопиться, есть шанс успеть ему помочь. До деревни не так далеко, возможно, им повезет и на праздник решит заглянуть чародей или чародейка, местные кметы явно готовились отмечать с размахом. Плотва отдохнула и легко унесет двух седоков.  Он поворачивается к Юлиану и совершенное отчетливо понимает, что не успеет. Смерть — верный спутник таких, как он, и он не понаслышке знает, когда ее печать уже слишком явно видна на человеке. И Юлиан хотел бы остаться здесь. С самого начала так спланировал. Просто порой кто-то уходит особенно горько. Он опускает голову, наклоняется чуть ближе к Юлиану и начинает напевать. Ветер постепенно стихает, как будто пытается вторить неторопливому мотиву. Ему кажется, что Юлиану это понравится. Мелодия, которая откуда-то знакома им обоим. Геральт любит ее. Хотя это и странно. Она напоминает о совсем сложных временах. Видимо, из-за того, что она с ним с детства, еще из прошлой жизни, вот он слова и позабыл. Но вспомнит, если постарается. Эта песня про боль, потому что… Геральт совершенно отчетливо понимает, что из детства она быть не может.  Боль, сильная, почти ослепляющая, какая бывает только после охоты. И потом — теплые ладони, треск огня и тихий голос, напевающий ему, чтобы немного отвлечь, пока не станет легче. Так им обоим было спокойнее. Поэтому она не о боли, а об утешении. Геральт силится вспомнить слова, но они в голову никак не идут, а вспомнить он их не может, потому что и голос, который напевал ее, он тоже вспомнить не может. Только знает, что голос был добрый и очень родной.  Он чувствует жгучую влагу на глазах, потому что они уже давно сидят на ветру, потому что от него уходит человек, который за невероятно короткое время вдруг смог смягчить его одиночество. Который стал бы ему другом, если бы они встретились чуть раньше. Который и сам мог бы напевать ему после особенно неудачной охоты. Он всегда на всякий случай снимал кольца, когда обрабатывал его раны. И руки у него всегда подрагивали, когда он переживал. Геральт замирает на мгновение, вытирает слезы и смотрит на накатывающие к берегу волны. — Лютик, — тяжело и потрясенно выдыхает он и прижимает к себе человека на своих руках. — Зараза. Наконец пропадает ощущение проклятых грез наяву, которые обступают его все последние дни. Как будто разбивается мутное стекло, через которое он смотрит на мир. Как будто он наконец выныривает из толщи грязной воды. Он снова прижимает Лютика к себе и берет его за запястье, где тихо-тихо бьется пульс, и только после этого тяжело выдыхает. Солнце скрывается за горизонтом. Геральт опускает подбородок, зарываясь в теплые седые волосы, и слушает дыхание Лютика, слишком поверхностное, пугающее своей неторопливостью.  Он многое знает о проклятьях. Он знает, что от них можно избавиться механически, ритуалами и магией, которые специально для этого и существуют. И еще он знает, что проклятья, порожденные ненавистью и злобой, на самом деле не сильнее самых важных воспоминаний и не сильнее тоски по родному человеку. Он не раз такое видел. *** — Послушай, — произносит Геральт и смотрит при этом вовсе и не на Лютика, а в сторону, скорее на огонь в камине и сваленные на полу дрова. Он совершенно уверен, что так дела не делаются и Лютик ему это еще много раз припомнит. Но с его точки зрения, лучше уж сделать все хоть как-то. — Знаешь, я, наверное, все-таки, пожалуй, тебя люблю. Он поднимает голову, встречается взглядом с Лютиком, смотрящим на него со сложной смесью радости, веселья и легкого недоверия. — Правда, Геральт? Вот именно так? — Бард подходит к нему и целует, и еще умудряется выглядеть при этом ужасно самодовольно. Как будто такого рода признание развязывает ему руки и теперь он может делать все, что ему вздумается. Как будто до этого он не делал все, что ему вздумается. — Ну, ты и сам понимаешь, что это в некотором роде у нас, можно сказать, пожалуй, наверное, все-таки взаимно. Геральт целует его в ответ, а потом чуть прикусывает за плечо, потому что знает, что Лютику это нравится, и особенно ему нравится, что останутся следы, да в таком месте, которое можно прикрыть одеждой, но вот только все равно иногда все будет видно. Его бард стоит перед ним в одной только рубахе — рубахе Геральта, между прочим, — улыбается и выглядит в этот момент таким счастливым, что это ощущение очень легко от него прямо там и подцепить. Как какую-то очень сильную заразу. Это все происходит незадолго до того, как они расстаются, но в этом нет ничего страшного. Им и до этого нередко приходилось проводить время порознь. Разве что с каждым годом период этого самого времени становился все короче. — Уверен, что все будет в порядке? — спрашивает Геральт. Лютик в ответ только беззаботно машет рукой: — Раз в сто лет интересно вернуться домой и посмотреть, что там творится. Раз уж они аж меня разыскали и попросили осчастливить их своим присутствием, точно случилось что-то экстраординарное. — И что же? — Могу только предположить, что мой дорогой батюшка скончался и теперь у них там какая-нибудь очень сложная ситуация с наследованием. — Лютик кривится, давая понять, как ко всему этому относится. — И они изо всех сил пытаются выяснить, кто же новый граф. Уже, наверное, поседели от ужаса. На их счастье, это все мне совсем не сдалось. — Но ты же им зачем-то нужен, — настойчиво твердит Геральт. На своем веку он повидал немало дряни, ставшей следствием сложных ситуаций с наследованием. — Для каких-нибудь формальностей. У меня есть старший брат, и, как ты, наверное, и сам догадываешься, он намного перспективнее меня, он не позор семьи, если уж начистоту. И не посвящает жизнь сомнительным занятиям, не влюбляет в себя ведьмаков… — Лютик загибает пальцы, старательно перечисляя все достижения своего брата. — Разве что… с ним тоже что-нибудь случилось. — Ты обещаешь, что будешь осторожен? — Геральт, — Лютик беззаботно улыбается, — мои родственники — личности малоприятные, но точно не сумасшедшие. А, и кстати, у меня есть богатая тетушка! Вот она меня любит и, скорее всего, даже одобряет. Хотя ей, наверное, уже сказали, что я закончил свои дни в какой-нибудь сточной канаве. И я не уверен, жива ли она. Вот если с ней все хорошо, вас бы я познакомил, она от тебя будет в полном восторге. Но это уже при других обстоятельствах. — Я могу поехать с тобой. — Геральт не видит ничего особенного в своем предложении. Сам Лютик постоянно его везде сопровождает, куда нужно и куда нежелательно. — Не успеешь на зимовку. — Не беда. — Нет, тебе туда ехать не стоит. — Лютик коротко усмехается и разводит руками. — А то еще увидишь их и подумаешь, что я такой же. — Какой ты невыносимый, я уже и сам прекрасно знаю. Лютик в ответ только цокает языком и качает головой. Он выбирает самый свой яркий красный наряд — наверняка, чтобы просто сильнее позлить родню, и перед отъездом достает из нагрудного кармана расшитый мешочек и протягивает Геральту. — Это что такое? — Вишня. Она сейчас в моде, знаешь ли. — Пахнет не так плохо. — Не так плохо, Геральт? — Лютик слегка закатывает глаза. — Возьми, пожалуйста, будешь хоть иногда обо мне вспоминать.  — Я буду о тебе вспоминать каждый раз, когда испугаюсь, что как-то вокруг подозрительно тихо. — Геральт забирает мешочек и прячет в подсумок. Он не признается Лютику, что уже забрал себе один из его шарфов.  Просто так вышло, что у них обоих есть незавершенные дела. У Геральта тоже есть дело, с которым он должен разобраться вместе с Йеннифер. И никто из них не имеет ничего против. К ней он отправляется со спокойной душой, потому что не видит смысла привязывать к себе человека, искусственно переплетая их судьбы, когда рядом с ним тот, чья судьба переплелась с его уже как-то сама собой. Без магии, предназначения и прочих сомнительных ухищрений. А потом они с Йеннифер заставляют джинна разрушить их связь, и Геральт остается один на один с зияющей пустотой и почти невыносимым одиночеством, от которого и бежит. И проклятье путает его, и источник своего одиночества он определяет неправильно.  *** Ведьмаки никогда не снимают проклятий, прибегая к чувствам. Потому что чувств у них нет, это все знают.  Геральт слушает пульс на запястье Лютика и пытается мысленно убедить судьбу, что его любовь в этом случае просто обязана считаться, кто бы там что ни говорил. Потому что она искренняя и очень сложная. Потому что он забыл о ней и проходил с ней долго, проносил с собой, как тяжелый камень, не понимая, что это такое, перепутав ее со всеми возможными чувствами, не зная, что это вовсе никакое не одиночество и не злость, которой можно кому угодно перешибить хребет.  По крайней мере Лютик все еще дышит и сердце его бьется, хоть и очень тихо. Геральт может подняться и приготовить Лютику отвар, он знает рецепты, безопасные для людей. Но ему страшно оставить его одного. Почему-то кажется, что если отпустить его, перестать удерживать и прижимать к себе, его очередная сделка с судьбой, которую она с ним, возможно, вовсе и не заключала, тут же будет расторгнута.  — Только не уходи. Пожалуйста. Луна потихоньку стареет, когда дыхание его барда наконец становится чуть глубже, и Геральт слышит, как его пульс набирает силу.  Некоторое время он так и считает удары сердца на запястье Лютика, прислушивается к его дыханию — ровному и спокойному — и понимает, что тот наконец просто уснул. *** Спит Лютик долго.  У Геральта затекают ноги, и пару раз он пытается слегка подвинуться, рискуя разбудить своего барда. Вместо их тяжелой ночи наконец занимается рассвет, небо разгорается красным, окрашивает воду, и Геральт полагает, что этот вид пришелся бы Лютику по душе. И он уверен, что им обязательно придется посмотреть на него еще разок, потому что описание от Геральта Лютика, как обычно, не устроит, и он будет жаловаться, какой же косноязычный ведьмак ему достался. Как будто по Континенту бродят десятки гораздо более красноречивых, просто ему не повезло, с ними он не встретился. Он чуть сдвигает правую ногу, чтобы она окончательно не затекла, когда на ближайшую к пляжу сосну прилетает зарянка, усаживается на ветку и начинает громко петь. Геральт кидает на птицу сердитый взгляд, который, ожидаемо, не производит на нее никакого впечатления. Можно ведь устраивать личную жизнь и где-нибудь в другом месте. Он уже раздумывает, не слишком ли радикально будет спугнуть птицу аардом, когда Лютик глубоко вздыхает, потягивается и смотрит на него сонными голубыми глазами, щурясь на свету. — Геральт, — растерянно произносит он. — Что случилось? — Все хорошо, — отвечает Геральт, решив, что рассказывать о событиях уже, к счастью, минувшей ночи он будет постепенно. — Ты живой? — Да, только устал ужасно, — жалуется Лютик, что делает не так уж и часто, когда дело действительно худо. — Это неудивительно.  Лютик трет глаза, вздыхает как-то растерянно и с огромным трудом, не без помощи Геральта, поднимается на ноги. В другой ситуации Геральт бы точно заставил его еще немного отдохнуть, но он чувствует, что времени у них слишком мало, и лучше бы Лютику сейчас уйти в тепло их лачуги, где можно будет немного подумать. *** До лачуги они добираются долго.  Геральту было бы намного проще пронести его через пляж, но Лютик как будто видит что-то такое в его глазах и только коротко качает головой. Брести по песку тяжело, но Лютик делает это с завидным упорством, пока они наконец не доходят до рассохшейся двери, после чего с трудом вваливаются внутрь. Геральт оборачивается на мгновение к одинокому бревну и видит, как ветер торопливо заметает их следы. Лютику хватает сил только упасть на продавленную кровать. Он смотрит на все вокруг потерянным взглядом, как будто не до конца осознавая, что происходит, но, скорее всего, догадывается, насколько плохо все было ночью. Геральт садится рядом, кровать натужно скрипит, громко заявляя, что держать их обоих ей совсем невмоготу. Ему уже тоже это все невмоготу, но он обязан привести в порядок мысли.  Все это время — одинокое и тяжелое — у него был свой собственный бард, к тому же любимый. И этот самый бард почти ушёл от него несколько часов назад. В такие минуты Геральту остается только радоваться, что он ведьмак, а не человек, ведь что бы он делал со всеми этими людскими эмоциями, он понятия не имеет. К счастью, его учили, что делать с проклятиями. И он уже много лет скитается по Континенту, достаточно их навидался. — Забавно, Геральт, — устало бормочет Лютик. — В какой-то момент мне показалось, что ты мне пел. — Показалось. Геральт поднимается с кровати, чтобы разогреть чай.  Им нужно что-то, что поможет Лютику продержаться, пока они не решат эту задачу. У него чуть дрожат руки, и он не помнит, чтобы такое хоть раз случалось с ним раньше, и совсем не хочет, чтобы Лютик это заметил. Он возвращается с дымящейся кружкой и протягивает Лютику, и тот в ответ только кивает, как будто он слишком устал, даже чтобы говорить. И это плохо. Сколько времени он выиграл им минувшей ночью? Кажется, совсем мало. — На вкус — ужасная гадость. — Лютик находит в себе силы улыбнуться. — Ты мне такого раньше не давал. Это особый ведьмачий гадостный отвар? — Пей, что дают, — привычно ворчит Геральт в ответ.  Лютик делает еще несколько глотков, устало прикрывает глаза и облокачивается о стену их лачуги.  — Послушай… Юлиан, — тихо произносит Геральт, дождавшись, пока Лютик снова посмотрит на него. — Сегодня Беллэтейн, и в деревне его будут отмечать. Нам нужно туда съездить. Взгляд Лютика становится изумленным, и пару мгновений он явно пытается понять, в своем ли Геральт уме. Конечно, только сумасшедшему придет в голову тащить куда-то обессилевшего старика. — Прости, дорогой ведьмак, я знаю, ты хочешь, как лучше, но сомневаюсь, что мне сегодня хватит сил туда добраться. И быть тебе хорошей компанией. Геральт взглядом пытается донести до Лютика, что тот может быть ему хоть какой-нибудь компанией, и этого ему будет вполне достаточно. Выходит у него, скорее всего, очень плохо. И почему это он вдруг перестал быть его дорогим ведьмаком, а стал просто дорогим? — Это близко. Тебе не помешает свежий воздух. И праздник понравится. Лютик качает головой, глядя куда-то мимо него: — Я свое уже отгулял на праздниках. Это было чертовски хорошо, но те времена прошли. Черта с два они прошли. Геральт в ужасе от того, сколько времени Лютик пробыл рядом с ним, делая вид, что все в порядке, только иногда давая понять, насколько ему тоскливо и страшно.  — Нам ничего не нужно будет делать. Просто пообщаешься с местными, поедим, выпьем и заночуем в деревне. На мгновение он видит, как во взгляде Лютика мелькает отчаяние. Наверное, он думает о том, что больше такой возможности у него может и не появиться. Геральт тяжело вздыхает. В крайнем случае у него есть аксий, чтобы привести Лютика на праздник. Правда он пока не представляет, как будет потом объяснять, какого черта творит. Но он что-нибудь обязательно придумает. — Хорошо, — вдруг кивает Лютик, видимо, приняв для себя какое-то решение. — Давай попробуем. Но, Геральт, если я пойму, что силы совсем оставляют меня, то вернемся, хорошо? Геральт молча кивает.  Возвращаться им нельзя. На щеках Лютика наконец появляется легкий румянец. Наверное, начинает действовать отвар, а значит, и немного сил должно прибавиться. Лютик поднимается с кровати, идет к двери на улицу и даже про лютню свою не вспоминает. Геральт вскидывает ее на плечо, мысленно обещая, что потом будет припоминать это при каждом удобном случае. Они выбираются из сторожки в погожий летний день и медленно идут к лошадям. Геральт отвлекается лишь на несколько мгновений, чтобы подобрать из песка бедную лютикову куртку, которая так и лежит на пляже с вечера. Он качает головой, когда Лютик направляется к Пегасу. — Поедем вместе. Так будет спокойнее. Ему не требуется много усилий, чтобы помочь Лютику забраться на Плотву. Должны же у людей быть хоть какие-то преимущества от того, что они связывают свою жизнь с ведьмаками.  Он забирается в седло, аккуратно обхватывая Лютика вокруг пояса, и это давнее, позабытое чувство, о чем они оба знают, и Геральт ощущает, как пульс его барда чуть подскакивает. Он сжимает бока Плотвы, готовый снова заключать сделки с судьбой, как бы ему это не претило. *** Они подъезжают к полю в предместьях деревни, где уже веселятся местные. Приезжают вовремя: праздник в самом разгаре, повсюду полыхают костры, деревенские в лучших нарядах танцуют под задорную музыку, в воздухе разлито хмельное веселье. Все в цветах и пестрых лентах, ярко, шумно и немного неистово, как любит Лютик и иногда кое-как может с трудом стерпеть Геральт. Он помогает Лютику спуститься с лошади, с тревогой замечая, насколько плохо тот выглядит. Его походка становится совсем нетвердой, голубые глаза застилает поволока усталости. Геральт мысленно обещает ему, что это ненадолго. Они все исправят, а потом он решит, что сделает с людьми, которые заставили Лютика так мучиться.  Несколько кметов с подозрением смотрят на Геральта и его пожилого спутника. Он лучше всех тут знает, насколько ведьмак — нежеланный гость на празднике, но сегодня он готов уговаривать, упрашивать и подкупать, лишь бы их пустили. Однако судьба, видимо, вдоволь наслушавшись его нытья прошлой ночью, наконец решает встать на его сторону.  — Только гляньте, это же Геральт! — кричит ему веселая селянка с яркими лентами, вплетенными в волосы. — Ведьмак, который убил бестию, мы все помним! Он тоже все помнит, и знает, что не убивал в этой деревне никакую бестию, а много лет назад помог обрести покой девушке, обратившейся полуденницей. Грустная была история, из тех, о которых он рассказывал Лютику. Больше про несостоявшуюся свадьбу и убитых горем родных. Он узнает в селянке жену солтыса и благодарит богов, что она не запомнила его ужасным истребителем чудовищ, который задрал еще более чудовищную цену за свои услуги и уехал, оставив деревню без гроша. — У нас нет для тебя работы, — радостно сообщает она ему. — Но это потому что ты ее уже сделал. Как избавил нас от бестии, так с тех пор мы и горя не знаем. Пойдем, хоть повеселишься. Если, конечно, умеешь.  Геральт кивает ей с благодарностью и идет следом, надеясь, что ее благосклонности хватит, чтобы избежать неприятностей с местными. Проблемы ему сегодня совсем не нужны. Он ловит легкую улыбку Лютика, явно довольного тем, что работу Геральта тут ценят, и эта улыбка хотя бы чуть его успокаивает. На празднике много людей, несколько краснолюдов и даже пара эльфов, и они с Лютиком ужасно выделяются, в простой поношенной одежде, усталые и тревожные. Геральт надеется, что Лютику понравится здешняя музыка, а кметы спокойно отнесутся к их появлению. Лютик приложил немало усилий, чтобы в селах и городах ведьмаков встречали приветливее, и сейчас это обязательно должно помочь. — Решил сменить мечи на лютню? — смеется жена солтыса, глядя ему за спину. — И что, не жалеешь? Не переживай, Геральт, я попрошу Власку позаботиться о вашей лошади и вещах. Попробуй, что ли, правда повеселиться, а то ты вечно так выглядишь… ну как рыба, которую выбросили на берег. Она хлопает его по плечу и уходит к остальным селянам, а Лютик пока усаживается на большую деревянную скамью, явно сколоченную специально для праздника. — Не похож ты ни на какую рыбу, — сердито говорит он. — Не вздумай ее слушать. Он качает головой, а затем с тоской смотрит на танцующих.  Может быть, если бы Геральт был внимательнее и чаще прислушивался, он бы быстрее понял, что все дело в проклятье. Он столько их повидал, и много раз у него получалось правильно определить их природу. А когда это нужно было больше всего, не справился. А иначе Лютику не пришлось бы ходить с ним, не имея возможности рассказать, что случилось. И у них было бы больше времени. — Спасибо тебе, — тихо говорит Лютик. — Я сильно сомневаюсь, что подобные места тебе по душе, и очень ценю, что ты сюда меня привел. Да еще и так настойчиво. — Хм. — Правда, тут веселая музыка, наверняка вкусное пиво, много прекрасных девушек… что мне еще нужно? Геральт замечает, что с силой сжимает ремень чехла от его лютни. Он так и таскается с ней все это время, и это, скорее всего, смотрится до ужаса странно. Еще только ремешок порвать не хватало. Ко всем остальным вещам Лютика, которые он успел сжечь. — Думаю, тебе нужно потанцевать, — тихо, но настойчиво произносит он и ловит на себе еще один изумленный взгляд. — Мне хотелось бы, но я уже оттанцевал свое. И это было чудесное время. — Лютик пару мгновений смотрит на свои руки. — Я с большим удовольствием хотел бы повторить, но, боюсь, не сегодня. Он говорит так знакомо и так привычно, что Геральту хочется просто с силой прижать его к себе и долго не отпускать. Пока все не пройдет, как морок, как долгое наваждение, и не будет никакого проклятья. И не будет дней, когда Лютик ходил рядом с ним, с ужасом отсчитывая дни до конца своей скоротечной жизни. Вместо этого Геральт наконец отпускает несчастный ремешок и сжимает худое плечо.  — Я не все написал. Конечно, мне бы хотелось, чтобы на таких праздниках исполняли мои песни и… мне бы хотелось еще петь самому. И еще попутешествовать с тобой и… спеть тебе, — тихо продолжает Лютик. — И, наверное, я недостаточно ценил возможности, которые выпадали на мою долю. Мой блокнот… в Оксенфурте есть один старый преподаватель, я и сам занимался у него, мне очень нравилось. — Он кашляет с надрывом, вытирает рот рукавом и смотрит на музыкантов, играющих на небольшом деревянном помосте. — У него много сильных учеников. Нужно, чтобы мой блокнот попал к нему. Хорошо, Геральт? Я еще вчера хотел тебя попросить. Я только тебе могу такое доверить. И расходы на дорогу тебе возместят… Он не говорит сердито или обиженно, просто с тихой грустью. Мгновение он смотрит на Геральта, и тот видит, как в его глазах блестят слезы.  Это все ужасная чушь. Лютик как раз из тех, кто очень хорошо умеет ценить жизнь, любить ее и наслаждаться ею. Геральт знает, как он может любить.  — И спасибо тебе за заботу. И за то, что привел меня сюда. Но я бы очень хотел вернуться к побережью. Здесь мне очень непросто. Больше всего хочется сказать Лютику, чтобы он заткнулся. Просто пока нельзя. И еще хочется что-нибудь сломать. Но тоже пока нельзя. — Мне тут сорока на хвосте принесла, что к нам приехал Белый Волк, а я прекрасно помню, как ты прогнал бестию с нашего семейного поля. — К ним подходит молодая девчонка. У нее по браслету с бубенцами на каждом запястье, и они надоедливо звенят, стоит ей пошевелить руками. Ее платье расшито цветами, на щеках горит румянец, а волосы настолько рыжие, что в других деревнях это могло бы привести к проблемам. Когда он приезжал сюда, она наверняка была еще совсем юной и появление ведьмака ей запомнилось как грандиозное событие. — Мне матушка строго-настрого запретила к тебе приставать со всякими глупостями, но я все равно пристану. Пойдем-ка танцевать. Даже если очень важные правила ведьмаков запрещают вам веселиться, мы никому про это не расскажем! Эта тайна не покинет пределов деревни, я обещаю! — О, он не пойдет! — тут же влезает Лютик. — Можешь даже не пытаться, только время зря потратишь. К его искреннему изумлению, Геральт поднимается со скамьи и кивает в сторону танцующих: — Пойдем. Лютик смотрит на него удивленно и тут же качает седой головой: — Нет, это уж точно не для меня. — Немного. Надоест — уйдешь. — Геральт, даже не проси. — Лютик разводит руками. — Сказал же, я не могу. — И я не могу. И тем не менее иду. Он улыбается девчонке с бубенцами и берет ее за руку. К их огромному счастью, им на пути попалась деревня непуганых дураков, так что она даже не возражает. Он поудобнее перекидывает ремешок лютни через плечо и протягивает свободную руку Лютику.  Тот смотрит на него, будто видит впервые, но наконец медленно и очень нерешительно поднимается со скамьи. — Пойдемте! — девчонка нетерпеливо дергает его за руку и тащит их к музыкантам. Удивительно, как часто люди считают, что могут силой заставить ведьмака куда-то идти. — Я не хочу тут весь вечер проторчать. Геральт покрепче сжимает ладонь Лютика, чтобы у того не было шансов вырваться, и следует за их провожатой. — Интересного жениха ты себе нашла, Ярга! — кричит ей другая девчонка в цветочном венке, подбегает к их небольшой процессии и берет Лютика за свободную руку. — Потом поменяемся! Они смеются, Ярга хватает за руку парня, замыкающего хвост ручейка, и они бегут по полю.  Лютик поспевает за ним с огромным трудом, дышит тяжело и хрипло и первое время явно только и думает, как бы отказаться от сомнительного развлечения, но затем Геральт чувствует, что он чуть крепче сжимает его ладонь, видимо, решив, что это испытание пройдет до конца. Музыка замолкает очень быстро, Лютик с облегчением выдыхает, отпуская руку Геральта и своей случайной спутницы, улыбается им через силу и рукавом куртки вытирает пот со лба. — Что же, я уж думал, не доведется мне больше потанцевать, но я искренне рад, что все-таки довелось. Геральт, я даже и помыслить не мог, что ты ради глупого старика согласишься на… — Еще раз, — произносит Геральт, когда над полем снова раздается мелодия, и крепко хватает его за руку. — Блядь, Геральт, ты спятил? — Лютик в момент теряет всю свою велеречивость и смотрит на него практически сердито. Геральт ужасно по нему скучал. — Давайте! — поддакивает Ярга, явно довольная тем, что втянуть ведьмака в деревенские забавы оказалось какой-то даже слишком уж простой задачей. Геральт сейчас готов согласиться на что угодно. Он бы возглавил чертов ручеек и первым бы бежал через поле, если бы это хоть немного помогло. Они подбегают ближе к помосту, где музыка звучит громче, и после небольшой заминки их ручеек врезается в толпу танцующих, затягивая все больше деревенских. Вокруг музыкантов все замедляется, их ручеек закручивается, делает петлю, теряя темп и давая всем небольшую передышку, разворачивается, и они снова бегут куда-то в поля. Лютику все еще очень тяжело, и пару мгновений Геральт думает, что пора действительно дать ему отдохнуть, но, обернувшись, он замечает тень улыбки на его сосредоточенном лице и дает им еще немного времени. Музыка наконец замолкает, и Лютик выглядит раскрасневшимся, но чуть менее усталым и несчастным, чем еще совсем недавно. — Геральт, я ни малейшего понятия не имею, что на тебя нашло, но, если ты решишь продолжать в том же духе, мне нужно смочить горло. — Он делает легкий поклон в сторону их спутниц. — Дамы, благодарю, это было неподражаемо. — Ищите нас, если еще захотите потанцевать, — беззаботно предлагает девушка в венке. — Ярге нравится сынок кузнеца, а он все утро разглагольствовал, что любит смелых. — И вы полагаете, это значит, что ему нравятся девушки, которые рискнут всю ночь танцевать с ведьмаком? — весело спрашивает Лютик, немного отдышавшись. — А не что-нибудь другое? — Вот мы и проверим. — Ярга подмигивает им, хватает за руку подругу и снова бежит к танцующим. — Так, может, и не нужен ей никакой сын кузнеца, а Геральт? — спрашивает у него Лютик, видимо, готовый уже и Геральта всучить первой встречной, лишь бы спятивший ведьмак от него отстал. И Геральт в ответ смотрит на него, давая понять, что он приехал сюда танцевать и только этим и намерен заниматься.  Один из местных явно вспоминает Геральта и очень радуется возможности в такую замечательную ночь угостить и его, и его друга, и Лютик выпивает добрую кружку медовухи под его одобрительное бормотание. — Если ты намереваешься снова потащить меня туда, я предупреждаю, что это будет последний раз. — Лютик со стуком ставит кружку на праздничный стол. — Я правда страшно благодарен тебе за все вот это, даже и не думал, что ты сам согласишься для меня на что-то подобное, но во всем нужно знать меру. Геральт кивает. Лютик-то уж точно умеет знать меру, настоящий специалист в этом. Всегда может вовремя остановиться. Видимо, что-то такое тот читает в выражении лица Геральта, ведь он прекрасно умеет это делать, и непонимающе хмурится.  Новый ручеек увлекает их практически тут же, потому что деревенские просто бегут мимо, и Геральта за руку хватает жена старосты, а тот успевает схватить пьяного мужика, который их угощал, и тот тут же хватает зазевавшегося Лютика. Потому что, видимо, сам факт того, что кто-то взял тебя за руку для такого дела, каким-то образом не дает отказать. Они делают несколько кругов, обегают украшенное лентами дерево, когда еще несколько деревенских разрывают их цепочку, разлучают его с пьяным мужиком, потому что вокруг него уже все пьяные и веселые, и им все равно, с кем бежать через поля, пусть даже и с ведьмаком. Возможно, в такую ночь с ведьмаком даже более заманчиво.  Когда музыканты заканчивают играть, Геральт оказывается между краснолюдом и веселой бабкой, не узнает никого вокруг себя, теряет из вида и жену солтыса, и пьяного мужика, и некоторое время у него уходит, чтобы отыскать хотя бы Лютика. — Ну и ночка! — восклицает тот, когда Геральт подбегает к нему. — Знаешь, я правда думал, что мне просто ни на что не хватит сил, но, видимо, ошибся. Ты был прав с самого начала, мы не зря сюда приехали. Геральт замирает рядом с ним, делает глубокий вдох, и на мгновение ему кажется, что прямо в груди со звоном лопается тугая струна, которая совсем не давала дышать все последние часы. Он видит две темные пряди среди седых волос своего барда, и с большим трудом удерживается, чтобы не протянуть к ним руку. И искренне надеется, что больше никто не обратит внимания и не станет задавать ненужных вопросов. Всегда можно все списать на темноту и неверный свет костров. — Мне нужно отдохнуть, — решительно сообщает ему Лютик, и Геральт кивает. — Только недолго. — Я еще раз спрошу: что на тебя такое нашло? — Лютик непонимающе качает головой. — Мы ведь никуда не опаздываем. Праздник продлится до утра, не меньше. — Наверное. — Геральт кивает. — Я редко остаюсь до конца. — Да, ведьмаков обычно не привечают на праздниках, — тихо произносит Лютик, и Геральт только ухмыляется. С праздниками это у них взаимно. Но обычно, в более спокойные времена, когда Лютик согласен петь, на таких мероприятиях Геральта тоже согласны терпеть до конца. Такая вот сделка. Они усаживаются на покрытую росой траву под ветвями раскидистого дуба. Невидимые, никому не нужные, хотя бы на некоторое время, пока веселая толпа снова не утянет их к себе. Здесь воздух прохладнее, неподалеку растут несколько сосенок, от которых пахнет хвоей, в ночном небе зажигаются первые звезды.  — Наверное, утром я обо всем этом сильно пожалею, — произносит Лютик. — Но сегодня я не жалею ни о чем. И правда, как будто силы появились. Второе дыхание открылось, не иначе. И спасибо, что носишь мою лютню. — Она не тяжелая. Геральт прислушивается к гулу ночных разговоров, пьяному смеху и невнятной брани. Музыканты все еще отдыхают, и кто бы сказал ему еще некоторое время назад, что он будет разве что не подпрыгивать от нетерпения, желая наконец услышать звуки деревенской музыки, он бы над этим человеком просто посмеялся. Или, скорее всего, грубо отправил бы его подобру-поздорову. Проспаться. — Знаешь, сколько бы нас ни учили в Академии премудростям искусства, большинство лучших наших песен… они все равно отсюда. Из таких вот деревень. — А твои еще с погостов, из чащи, пещер и из-под девичьей юбки. — Геральт, ну нельзя же все так упрощать.  — Я разве что-то неправильно сказал? Геральт делает глубокий вдох. Воздух становится прохладнее, но ночь все еще довольно теплая. Ему настолько легче, когда рядом Лютик, что на мгновение он уверяется, что все будет в порядке.  Конечно, гораздо проще все сделать правильно, когда речь идет о заказе, к которому нужно подойти отрешенно и со спокойной головой, чтобы какая-нибудь стрыга потом тебе ее попросту не отгрызла. — Пойдем! — Он поднимается на ноги, только заслышав первые звуки новой мелодии. — Впервые вижу, чтобы ты так бежал к музыкантам, — справедливо ворчит Лютик, но поднимается вслед за ним. К этому моменту он уже, видимо, решает, что с Геральтом проще согласиться, чем спорить и отстаивать свое право отдыхать и не танцевать. Деревенские пригласили к себе барда, и сейчас парень с лютней с помоста обещает всем задорную морскую песню, делает знак стоящим за его спиной музыкантам и начинает петь. На этот раз их обоих увлекают в хоровод, и Геральт готов сколько угодно ходить по кругу и хлопать в такт, пока это может помочь его собственному барду.  Он уверен, что делает это все с кошмарно неподходящим для хоровода выражением лица. В воздухе разлиты предвкушение и радость от близости лета, привычной работы в поле, осознания, что все они пережили еще одну тяжелую и долгую зиму. И никто сейчас не будет думать о том, что впереди, возможно, еще более суровая зима, а в полях в полдень их снова может ждать бестия. А если даже их и настигнет беда, так вот же ведьмак, пляшет вместе со всеми, в ладоши хлопает, он беду и отведет. Или точно с ней потом разберется. Хоровод закручивается быстрее, Геральт старается не потерять из виду Лютика в мельтешении пестрых лент и юбок, среди смеха и очень уж громкой музыки. Она замолкает на мгновение, но бард на деревянном помосте еще только начал выступление, не устал, а потому он сразу касается струн своего инструмента, и Геральт не дает Лютику опомниться, снова берет за руку и тащит в круг к танцующим, где разгоряченные деревенские уже почти не обращают на них никакого внимания. Бард оказывается молодцом, поет долго и задорно, и Геральт с большим удовольствием готов отдать ему все монеты, что у него остались, пока от его музыки у Лютика все ярче и радостнее горят глаза, пока ветер уносит серебряные пряди из его волос, возвращая годы, которые у него пытались отнять. Бард поет еще несколько песен: о пирах на Скеллиге, про урожай, который удачно пойдет на варку пива, про веселую крестьянскую дочку, и Геральт уверен, что этот мотив он уже точно слышал, и не удивился бы, что он был частично позаимствован у Лютика.  Музыка замолкает, когда даже Геральт чувствует, как у него немного сбивается дыхание. — Ну и ну! — восклицает Лютик, подходя к нему. — Я и не думал, что это все может так сильно… бодрить. Честно, сначала ждал, что просто помру здесь, но, похоже, еще поживу какое-то время. — Пойдем к кострам. — Решил все-таки от меня избавиться? — Да. — Геральт кивает ему со всей серьезностью. — Потом заберу деньги у Вивальди и наконец заживу. — Так раньше надо было, ты не находишь? — Голос Лютика меняется, становится чуть выше, из него пропадает хрип, к которому они оба успели привыкнуть за последнее время, и это явно сбивает его с толку, поэтому Геральт тащит его в другую часть поля, не давая опомниться. — Уж как получилось. — Ты ведь не хочешь предложить мне прыгать?  — Именно это и сделаем. — Я не уверен… Геральт в ответ только крепче сжимает его руку.  Они подходят к костру, где пара местных девушек сразу начинают что-то шептать друг другу, глядя на Геральта. Может быть, тут всем нравится сын кузнеца, а потому хочется выглядеть смелыми?  — На счет «три». — Геральт, это же, право слово, уже необязательно. Мы можем вернуться и еще немного… — Хватит спорить. — Геральт ухмыляется. — Мы сюда пришли развлекаться. Не порти мне праздник, на который меня пригласили. И сам тоже развлекайся. Он даже до трех не досчитывает, просто тащит Лютика за собой под пьяный смех и одобрительные возгласы местных. Они чуть разбегаются, прыгают одновременно, один удар сердца Геральт чувствует тепло от пламени, и они оба оказываются на другой стороне. Он оборачивается, видит, как над огнём в ночное небо взлетает яркий сноп искр. И быстро, но настойчиво уводит Лютика подальше от чужих взглядов, в темноту деревьев, где есть шанс наткнуться разве что на веселую парочку, ищущую уединения, которой до них не будет никакого дела. — Странно, — бормочет тот у него за спиной. — Вдруг стало так легко, наверное, не зря деревенские любят все эти пляски у костра, они как будто и правда помогают. Геральт останавливается в густой тени, куда уже не добирается свет от костров и гомон пьяных разговоров, быстро оглядывает Лютика, и ему тоже становится ужасно легко. Ведьмачьим глазам темнота почти не мешает, Лютик стоит перед ним совсем такой же, как в день, когда они с ним так неудачно расстались. Как будто и не было этих долгих, невыносимых месяцев.  Только одна прядь остается у него седой, потому что такие проклятья не проходят бесследно. — Какая интересная ночь. — Лютик замирает, рукой касается горла. — Геральт, что с моим голосом? Ты же слышишь, с ним что-то не так. Геральт обнимает его и крепко прижимает к себе, чуть даже отрывает от земли, чувствуя, что Лютик никак не реагирует на его объятие, только пульс у него подскакивает тревожно, поэтому приходится отпустить его и постараться заглянуть в глаза. Он делает от Геральта шаг назад, а затем удивленно смотрит на свои руки, дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте. Геральт аккуратно проводит ладонью по его плечу и чуть устало улыбается. — У тебя всегда голос красивый. И руки тоже. Но просто… всему свое время. Он тянется к голенищу, достает кинжал из закрепленных на ноге ножен и аккуратно протягивает Лютику. — Посмотри. — Хороший кинжал. Острый. — На себя посмотри, дурень. — Геральт смеется, хоть и выходит очень нервно.  Лютик протягивает руку, забирает у Геральта кинжал и несколько ударов сердца стоит в нерешительности, как будто не понимает, чего тот от него хочет. Или очень боится. Наконец он подносит лезвие на уровень глаз, ловит в нем собственное отражение и проводит рукой по лицу, потом смотрит на Геральта, растерянно и пронзительно. — Лютик, — наконец говорит Геральт, уверенный, что ни разу еще не звал своего барда настолько мягко. Ему нравится, как в этот момент звучит его собственный голос, потому что позвать его он хочет уже давно. Всю эту невыносимо долгую ночь, и предыдущую невыносимо долгую ночь на побережье, и в Темноводье, и на всех постоялых дворах, и в первый день, когда они только увиделись. Когда он забывался и не знал, что Лютика как будто нет рядом, когда скучал так, что проклятье становилось чуть слабее. Лютик вздрагивает, делает от него еще шаг назад, снова смотрит на свое отражение на лезвии кинжала и быстро вытирает глаза ладонью. — Ты… ты что, меня вспомнил? — спрашивает очень тихо и как-то робко. — Меня ведь нельзя вспомнить. В этом суть. — Вспомнил. — Геральт наоборот делает шаг к нему и невесело улыбается. — Суть скорее в том, что тебя нельзя забыть. Геральт видит, как Лютик дрожит, то ли от холода, то ли просто не справляясь с происходящим. Он снова оглядывает свои руки, делает глубокий вдох, как будто проверяет, правда ли стало легче дышать, или ему кажется. А потом наконец подходит к Геральту, прижимается к нему, утыкается в грудь и тихо плачет. — Меня никто не должен был вспомнить, — сдавленно бормочет он ему в рубашку. — Проклятье не позволяло, Геральт. Никак.  Геральт прижимает его к себе, гладит по спине, чувствует, как руки Лютика все сильнее сжимают его в ответном объятии.  Он снова аккуратно уводит Лютика к большому дубу, усаживает рядом с собой и зарывается лицом в его волосы, чувствуя, как от Лютика пахнет костром, хмелем и совсем немного вишней. Потом он аккуратно снимает его лютню, прислоняет к широкому стволу и прижимает Лютика к себе, забывшись. И отпускает только некоторое время спустя, когда спохватывается, что мог не рассчитать силу. — Мы остановились в корчме, там был бард, он… он… — Он пел твои песни, — изумленно произносит Геральт. — Так вот почему они меня так раздражали. Лютик отстраняется от него, смотрит и улыбается, хоть и с видимым усилием. — Тут мне все-таки понадобится немного контекста. Геральт проводит пальцем по его щеке, чтобы стереть влагу, но делает только хуже, размазывая по ней грязь. — Я скучал по тебе, а это было как будто напоминание. И мне тогда было не понять, что именно я не могу вспомнить. — Ты скучал по мне, — говорит Лютик и вдруг улыбается ужасно знакомо. — Я это видел. Но я не понимаю, как ты мог меня вспомнить. И когда? Геральт чуть пожимает плечами. Он решает пока не говорить Лютику, что долго был почти уверен, что скучает по Йеннифер. Он провел рядом с Лютиком достаточно времени, чтобы уяснить: некоторые моменты нельзя портить неуместными замечаниями, лучше сделать это попозже. — Ты же сам бард и знаешь тьму историй. Проклятья — сильная штука, но не когда… Он замолкает на мгновение. — Когда тебя все-таки, наверное, пожалуй, любят, — тихо заканчивает Лютик. Они просто сидят так некоторое время, пытаясь хоть немного прийти в себя, прекрасно понимая, что выйдет это у них еще очень нескоро. — Геральт! — Лютик вдруг хватает его за руку и заглядывает в глаза.— Я вспомнил! Ты же мне пел. — Тебе показалось.  — Да такое разве может показаться. Ты напевал мне! — Ну, может быть. — Геральт снова прижимает его к себе, чуть сильнее, чем стоило бы, утыкаясь ему в плечо. — Лютик, я же твой гребень сжег. И вишню. — Да черт с ними. Я тебе новый гребень подарю, а вишня уже все равно не в моде. Вот когда ты мой шарф сжег, я был вне себя от негодования. Я его тебе не отдавал даже. Ну, не припомню, чтобы отдавал. — А я его стащил. Мне было нужно. — Стащил и сжег, очень мило, Геральт. Он устраивает голову у Лютика на плече и прикрывает глаза совсем ненадолго. Он надеется, что Лютик сам догадается, что шарф он забирал не для того, чтобы было проще греться зимой. Под его щекой стучит сердце его барда, быстро и сильно, совсем не тревожно, как бесконечной прошлой ночью.  *** Ему кажется, что он спит не дольше нескольких мгновений, но когда он открывает глаза, вдали уже разгорается рассвет. Воздух — холодный, земля дышит влагой, которой напиталась за день, и над полями густо стелется туман. Лютик, на котором он разлегся, сидит не шелохнувшись, и даже лютню его Геральт положил от него так далеко, что, как ни пытайся, не дотянешься. — Ты проснулся? — с надеждой спрашивает Лютик и пытается вытащить из-под Геральта правую руку. — Я не собирался засыпать. — Ну, я зато послушал от всех проходящих, коих, правда, было немного, как, наверное, сложно, когда на тебе заснул ведьмак и его надо не потревожить и не спугнуть. — Ты справился. — Геральт! — Лютик чуть дергает его за волосы. В его голосе появляются нетерпеливые нотки, к которым Геральт привык, а в речи — торопливость, от которой успел отвыкнуть. — Я ведь умираю от любопытства. И от голода, если честно. Не могу вспомнить, когда хоть что-то ел за последние дни. Но от любопытства я умираю сильнее. Скажи же мне, пожалуйста, когда ты меня вспомнил? — Вчера вечером, когда тебе совсем плохо стало. — А почему ты мне не сказал? Нельзя? — Конечно. Можно окончательно все испортить. — Геральт тянется, пытаясь устроиться поудобнее. — Ты же сам задыхался каждый раз, как что-то рассказывал.  Лютик в ответ кивает, барабанит пальцами по губам, а потом тянется к нагрудному карману, но убирает руку, как будто решает, что это подождет. — С танцами и кострами я вот это все почти понимаю. Это ритуал такой, да? Против проклятья? Как мне повезло, что ты во всем разбираешься. Геральт вздыхает. Ему и говорить не хочется, насколько он сомневался, что вообще что-то выйдет. — Ритуал, да. — Он внимательно смотрит Лютику в глаза. — Только я не во всем разбираюсь. И никогда раньше такого не делал. И понятия не имел, выйдет из этого что-то или нет. Он и сам не до конца понимает, зачем это говорит, зачем пугает Лютика еще сильнее. Наверное, у него бы получилось удержаться в иной ситуации. Но вот сегодня не получается.  Лютик смотрит в ответ с теплотой во взгляде, без особого испуга. Кто бы сомневался. Потом чуть дергает плечом и говорит торопливо: — Ну ты меня любишь. Это же главное всегда? Я столько всего перечитать успел. У тебя был хороший вариант. Намного лучше, чем, знаешь, вариться в кипятке. — Лютик, это всё твои родственники? Лютик тяжело вздыхает, хмурится, на мгновение снова становится ужасно несчастным. — Да, но я не думаю, что теперь это имеет какое-то значение.  — Еще какое имеет! Я… — Геральт, — Лютик с силой сжимает его руку, — давай просто оставим их догнивать в том болоте, в котором они прозябают. Я еще пару дней назад не думал, что вообще увижу сегодня восход. А вот он… и ты рядом со мной. У меня есть седая прядь, ты заметил? Мне местные сказали. — Конечно, заметил. Можешь ее закрасить. — Еще чего! — Лютик мотает головой. — Будет мне напоминание, что ты меня, наверное, все-таки, пожалуй, любишь. А они… — Прокляли тебя очень тяжелым и гнусным проклятьем. Знаешь, если ты скажешь мне оставить это все, я попробую. Но если захочешь все-таки с ними разобраться… Лютик поспешно мотает головой. Геральт смотрит мимо него, куда-то в пустоту. Проклятье все равно вернется к тому, кто его наслал. Такие вещи не исчезают просто так. Наверное, ему стоит рассказать об этом Лютику чуть позже. И он не уверен, что сможет все так оставить. Лютик может думать себе что угодно, но Геральт очень им дорожит, хоть и не может пока придумать, как это правильно донести. — Нам нужно все-таки сделать другое. Мы обязаны вернуться в Темноводье, я уверен, ты можешь им помочь. И, Геральт, княжна… — Да. — Геральт снова кивает. Он чувствует, как его гнев отступает под напором Лютика, хоть и не уверен, что это надолго. — Но сегодня утром я могу решать только небольшие проблемы. Надо найти наши вещи, я взял с собой твою куртку. Ту, ужасную, красную. — Он видит, как радостно Лютик улыбается ему, и сам не может сдержать улыбку.  — Хорошо, что ты ее хоть не сжег. Геральт решает не уточнять, что успел как следует извалять ее в песке. Лютик и сам, скорее всего, заметит. — И мне нужно как-то найти барда, который ночью выступал, и отдать ему деньги. — Зачем? — Лютик смотрит на него с интересом. — Потому что на самом деле я же не могу взять плату с тебя. И, когда мы были на празднике, я пообещал себе, что отдам ему все, если он поможет мне тебя расколдовать. Лютик снова улыбается, и глаза у него яркие и голубые, и почему-то вся эта история его явно веселит. — Но? — Но теперь я опасаюсь к нему подходить. Вдруг он решит, что ведьмаки разбрасываются очень большими деньгами, особо без повода, и тоже за мной увяжется. — Ты скажи ему, что тебе не надо. — И как я сам не подумал. — Геральт всплескивает руками. — Это же такие безотказные слова, всегда работают. Лютик пихает его в плечо. — Я найду его и поговорю с ним. И сам все отдам.  Геральт кивает ему с благодарностью. Учитывая особенности его профессии, в последнее время у него нарисовалось больно много проблем с бардами. Пусть сами друг с другом и решают, так будет лучше всего.  Он обхватывает Лютика вокруг пояса, почти физически чувствуя, как вопросы роятся у того в голове. — Хочу тебя себе, — произносит он за мгновение до того, как шквал вопросов обрушится на него. Выходит чуть досадливо, он и сам это слышит и надеется, что Лютик поймет, что досада его не направлена ни на кого конкретного. На судьбу в целом. — Так забирай! — Лютик в ответ тихо смеется. — Я скоро исчерпаю способы, которыми могу тебе себя предложить. Ты вроде даже соглашался. Поможет тебе стать менее угрюмым ведьмаком. — Я не стану менее угрюмым ведьмаком. Я останусь таким же, но теперь с бардом. — Ты с меня не встанешь? — В голосе Лютика появляются жалостливые нотки. — Я правда очень голодный. — Нет. — А лютню мне мою дашь? — Нет. — Ну почему? — Ты ее в лачуге забыл. А я забрал. Так что это теперь моя лютня, буду ее тебе выдавать по личному желанию. Геральт протягивает руку, кладет ладонь Лютику на макушку и вынуждает наклониться к себе. Целует — аккуратно и неторопливо, потому что у них все так выходит в последнее время. И он наконец вспоминает, кто ныл ему, что после Грома губы ужасно горькие, но целоваться все равно никогда не отказывался. А потом Лютик чуть прикусывает его за губу, совершенно не выстраданно и, скорее, как-то по-хулигански, наконец выбирается из-под него и усаживается к нему на колени. — Я так могу еще долго, — предупреждает Геральт, когда они прерываются, и Лютик в ответ тихо смеется ему в губы. — Может, ты пойдешь решать проблемы с едой и бардом, а потом вернешься ко мне? — Ладно, Геральт, побуду у тебя на побегушках. Он поднимается на ноги, стряхивает со штанов землю и траву, шутливо кланяется, такой счастливый, что Геральт начинает задумываться, не сделал ли поспешных выводов по поводу собственной угрюмости. — И куртку свою найди, и наши вещи. — Мечи твои?  — Да, их в первую очередь. Хотя, знаешь, я все-таки с тобой схожу. — Геральт, на самом деле я могу о себе позаботиться. — Да, я вижу. Позаботился уже. Так, что помирать собрался. Знаешь, с твоим образом жизни тебе бы освоить какую-нибудь новую профессию. Или осесть где-нибудь и просто сочинять. Ты же теперь богатый. Можно ни о чем не беспокоиться, если ты только все не спустил на меценатство. — Многое спустил. И еще много завещал тебе. Геральт хватает его за плечи и прижимает к себе. Может, им еще долго придется так ходить. Но Лютик точно потерпит. — Видишь, я мог бы стать богатым вдовцом, но не стал. Так что я с тобой не из-за денег. Хотя Весемир мне говорил, что ты — удачная партия. Лютик утыкается ему в плечо и смеется. Они не успевают уйти, потому что их укрытие обнаруживают Ярга с подругой и каким-то совершенно невзрачным парнем, ради которого, с точки зрения Геральта, нет смысла быть особо смелой. — О, а вот и вы! — радостно восклицает Ярга и смотрит на Лютика, как будто пытается решить сложную задачу, но в результате только качает головой. — А ты позже приехал? — обращается она к Лютику и всплескивает руками: — А что же… такой известный бард — и у нас не выступал. Это ужасно обидно! Лютик смотрит на нее, явно вспоминая, как она нашла их с Геральтом на празднике и как настойчиво уводила танцевать. И что из этого получилось. — Я могу выступить вечером. Или сейчас, — поспешно говорит он и кидает насмешливый взгляд в сторону Геральта. — Если только… — Ну ладно, так уж и быть. — Тот протягивает ему лютню и удобнее устраивается под деревом.  — Как замечательно! И как во время мы сюда пришли! — Подруга Ярги хлопает в ладоши. Сын кузнеца не выглядит особо довольным, но это только его проблемы. — Но я предупреждаю, что работаю за еду, — произносит Лютик, доставая свою лютню из чехла и наконец касаясь струн легким и привычным жестом. — О, это мы легко устроим! — обещает Ярга и усаживается на траву рядом с Геральтом. Он слышит, как в их сторону направляется еще одна веселая компания. Лютик начинает играть, собирая вокруг себя тех, у кого еще остались силы или открылось второе дыхание. В прохладное летнее утро над полем раздается мелодия, обещающая всем продолжение праздника.